Топот ног.

Моряки пробудились от глубокого сна и вылезли из своих щелей, как выплеснувшиеся из огромных черных ртов глисты. Поначалу никто не понял, что на самом деле произошло.

— Мы тонем!

— Помоги нам Господь! Крушение!

Все тут же вспомнили о свирепых акулах. Бледная луна равнодушно взирала на трагедию и полные ужаса лица.

На юте тут же появился адмирал.

— Что случилось? — спросил он.

— Сели на мель, ваше превосходительство, — дрожащим голосом сообщил Хуан де ла Коса, стоящий на носу.

— Песок?

— Рифы!

— Помоги нам Господь! Шлюпки на воду! Выстрелите из пушки, чтобы привлечь внимание на «Нинье». Пусть четверо спустятся в трюм и осмотрят повреждения.

Колумб был превосходным моряком. Это была его стихия, он умел отдавать приказы сухим и властным тоном, не давая повода их оспаривать, и вскоре все на борту уверились, что адмирал знает свое дело и сделает всё возможное для спасения корабля.

Но «Галантная Мария» получила смертельную рану.

Корабль накренился на правый борт и дрожал, поврежденный шпангоут скрипел под невыносимым натиском, а потом со стоном треснул, будто испустило последний стон раненое животное.

Сидя на палубе и по-прежнему сжимая бесполезный румпель, потрясенный Сьенфуэгос зарыдал вместе с кораблем.

Через сорок восемь часов после происшествия всё содержимое корабельных трюмов перенесли и сложили в хижины туземцев, не забыв ни единой иголки.

«Галантная Мария», она же «Санта-Мария» — недолго же ей пришлось плавать под этим громким и почетным именем! — лежала на песчаном берегу, почти нетронутая, но явно непригодная для долгого морского плавания, в тихой бухточке, где не имелось ни людей, способных вернуть ее к жизни, ни инструментов для этого.

Хуан де ла Коса, как всегда невозмутимый, тот самый, что собственными руками построил ее в родной Сантонье, бродил взад-вперед по берегу, осунувшийся и истощенный, не в состоянии смириться с тем, что самое ценное его имущество превратилось в груду бесполезного дерева. Команда пыталась вывести его из ступора, в тревоге задавая вопросы о том, что их ждет впереди в этом затерянном уголке света.

Никто не высказал ни слова упрека в адрес юного Сьенфуэгоса.

Как и в сторону пребывающего в отчаянии Кошака.

Словно все моряки, до последнего юнги, с покорностью согласились, что румпелем правила рука Господа, повернув нос корабля в сторону единственной мели в здешних водах.

— И что теперь будет?

Поначалу Луис де Торрес в ответ на вопрос канарца лишь едва пожал плечами.

— Понтия не имею, — сказал он через некоторое время. — Адмирал и капитаны сейчас это решают, но мастер Хуан де ла Коса уверен, что корабль не починить, а ему лучше знать.

— И что тогда?

— Остается «Нинья».

— Но все на нее не поместятся. Вот бы хотя бы «Пинта» вернулась!

— Сомневаюсь, что она вернется. Возможно, она уже на пути в Севилью, как уверяет Колумб.

— Пинсон никогда бы так не поступил.

— Откуда тебе знать? Кто вообще может знать, почему люди поступают так или иначе? — Луис несколько секунд поразмыслил и, не отрывая взгляда стальных глаз от какой-то точки на горизонте, добавил: — Расскажи еще раз, что тогда случилось.

— Я уже десять раз рассказывал! — возразил Сьенфуэгос. — Ничьей вины в том не было.

— Уверен?

— Все спали.

— Все?

В этом вопросе слышался такой явный намек, что парнишка неуверенно заерзал.

— Все, кроме меня... — он на мгновение запнулся. — И адмирала.

— Который много времени провел на носу. — И после долгой паузы он поинтересовался: — И ты уверен, что он не разглядел мель?

— Если бы он ее увидел, то приказал бы мне сменить курс. Так ведь?

— Этот вопрос я и сам не прекращаю себе задавать, — озабоченно отозвался Луис. — Нынче ночью я прогулялся до того места, в лунном свете и при спокойном море мель видно издалека. Хороший моряк никогда бы ее не пропустил. А адмирал всегда был хорошим моряком.

— Меня тревожат ваши намеки.

— Меня тоже, парень, — последовал интригующий ответ. — Меня тоже, но как ни пытаюсь, не могу выкинуть этого из головы.

В тот же вечер созвали совещание, на котором адмирал держал совет со рулевыми и капитанами. Поскольку было очевидно, что «Санта-Мария» никогда уже не отправится в плавание, а «Нинья» явно не возьмет на борт всех, не подвергаясь при этом смертельному риску, то единственно приемлемым решением было оставить часть команды на Эспаньоле, чтобы они основали здесь поселение и дожидались возвращения Христофора Колумба, давшего слово чести, что через год непременно вернется.

Командующим в форте Рождества, как теперь называли поселение, стал дон Диего де Арана, серый и лишенный харизмы человек, чьим единственным достоинством было то, что ему посчастливилось быть троюродным братом доньи Беатрис Энрикес, любовницы недавно провозглашенного вице-короля Индий. Его заместителем назначили королевского вестового Педро Гутьереса, по странному совпадению именно того единственного члена команды, кто уверял, что видел свет на земле, когда ему указал на это в ночь на одиннадцатое октября адмирал.

Двадцать человек — главным образом, те, кто не слишком дружил с морем, или имеющие серьезные проблемы с испанским правосудием, решили остаться добровольно, рассчитывая устроить свою жизнь на этой прекрасной, плодородной и гостеприимной земле. К сожалению, двадцати человек оказалось недостаточно; нужно было оставить на острове по крайней мере еще столько же — по доброй воле или силой.

— И исходя из чего будут решать, кого приговорить к изгнанию, возможно вечному, из своих домов и семей, если мы не знаем, когда вернемся и вернемся ли вообще?

Вопрос мастера Хуана де ла Косы повис в воздухе, и все глаза собравшихся в хижине обратились к вице-королю, на котором лежала ответственность, но дон Христофор Колумб в очередной раз продемонстрировал удивительную способность уходить от решения сложных вопросов.

— Пусть решат сами, — сказал Колумб.

— То есть как? — удивился старший из Пинсонов. — Почему решать будут они?

— Потому что именно они должны это сделать, — прозвучал краткий ответ. — Не считая Кошака, рулевого, оставившего свой пост — должен же он хоть как-то искупить свою вину. Плюс три-четыре бунтовщика, которых я предпочитаю оставить здесь. Что касается остальных, то придется решать путем голосования, кто плывет назад, а кто остается.

— Кончится тем, что они друг друга поубивают!

— Ничего, мы постараемся этого не допустить. Я хочу, чтобы эти имена завтра же лежали на моем столе, потому что через пять дней мы снимаемся с якоря и берем курс на Испанию. Чем скорее отчалим, тем скорее вернемся.

Как-никак, а адмирал был вице-королем Индий и мог отдать любой приказ, в том числе казнить любого, причем ни перед кем не отчитываясь, и потому никто не желал оспаривать его решения.

Количество добровольцев и осужденных все равно оставалось недостаточным, и теперь предстояло определить еще двенадцать человек, чтобы оставить их на острове «по-хорошему или по-плохому». Но вопреки решению адмирала, выборы этих несчастных прошли не путем голосования, а при помощи процедуры, с результатами которой людям намного проще было смириться, учитывая их привычки, а именно — при помощи карт.

Все, за исключением стариков, больных и отцов многодетных семей, собрались в одной из отдаленных хижин селения — подальше от зорких глаз адмирала и его ближайших сподвижников. Здесь они расстелили грязное одеяло, на котором Кошак, взявший на себя роль крупье, поскольку ему уже нечего было терять, раскидывал карты.

Но всё же, в попытке добавить к жребию хоть немного логики, он решил распределить участников согласно их роли на борту, чтобы боцманы сражались с боцманами, марсовые с марсовыми, плотники с плотниками, а юнги с юнгами.

И потому, по воле судьбы и по причине самого скромного положения в команде, канарцу Сьенфуэгосу предстояло состязаться с единственным столь же ничтожным по положению человеком — Паскуалильо из Небрихи, который, как и он, постоянно проигрывал.

— Ну что ж, — воскликнул Кошак с довольной ухмылкой — очевидно, ему нравилась роль вершителя судеб. — А теперь посмотрим, кто дополнит злосчастную дюжину несчастных, что останутся гнить в этой вонючей дыре!



С этими словами он принялся медленно тасовать карты, стараясь как можно дольше держать всех в напряжении.

— Вот ты! — велел он наконец, ткнув пальцем в толстого повара по имени Симон Агирре. — Сними!

Моряк дрожащей рукой переместил колоду, и сидящие по бокам рулевого Паскуалильо из Небрихи и Сьенфуэгос затаили дыхание, а их сердца гулко забились, чуть не выпрыгивая из груди. Оба прекрасно знали, что стоит на кону, а канарец в особенности — ведь он понимал, что, если проведет на другом берегу океана еще год, то никогда не сможет воссоединиться с Ингрид.

— Как всегда, старшая карта бьет, — заявил Кошак. — И ничего не желаю слушать! Ты первый, Паскуалильо, — кивнул он парню, и тот медленно, словно нехотя, слегка потянул на себя карту, а потом вдруг резко бросил ее на старое одеяло.

— Дама!

Из уст Паскуалильо вырвался крик радости, а рыжий почувствовал, как по лбу заструился холодный пот: он знал, что по правилам игры даму может побить лишь король.

С раздражающей медлительностью самозваный крупье объявил новую карту:

— Дама! — огласил он.

Глухой ропот разнесся по хижине, когда возникла неожиданная задержка; все шеи вытянулись вперед, наблюдая за этой сценой.

— А теперь твоя очередь, Гуанче, — сказал Кошак. — Давай, тяни!

— ДАМА!

Сьенфуэгос удивленно вскрикнул — ведь дважды выпала карта одного достоинства, просто невероятно. Настал черед соперника, и вскоре недавно улыбающийся Паскуалильо побледнел и уже готов был разрыдаться.

Кошак смерил его долгим презрительным взглядом, а затем принялся раздавать карты, сказав лишь одно:

— Не будь дерьмом, мать твою! — рявкнул он. — Кончай хныкать и веди себя, как мужчина.

Карта легла на одеяло.

— КОРОЛЬ!

Когда корма «Ниньи» окончательно исчезла за горизонтом, удаляясь на восток, мрачное безмолвие, словно огромная черная чайка, раскинуло свои крылья над головами тридцати девяти человек, застывших у кромки воды. Они глядели, как судьба перерезает пуповину, связывающую их с привычным миром.

Даже самые черствые ощутили в сердце пустоту и безмерную печаль — как те, кого заставили остаться на острове силой, так и те, кто решил добровольно отречься от своей страны и прошлого.

Человеческая жизнь состоит не только из плоти, крови и надежд на лучшее будущее, но и из воспоминаний и переживаний, а этой жалкой кучке людей суждено было отрезать такую существенную часть своего существования и свести все помыслы только к Новому Свету, который они пока знали очень поверхностно.

Сьенфуэгос лежал на причудливо искривленном стволе пальмы, роняющей плоды в море, которая и почти горизонтально распласталась над белым песком пляжа, и пытался сдержать горькие слезы, наполнившие солью глаза. В этой борьбе он становился мужчиной.

Конечно же, он оказался среди тридцати девяти обреченных, потерпев неудачу при попытке попасть на борт уходящего корабля, но был среди них единственным, утратившим надежду снова увидеть женщину, которую любил с такой силой, как мало кто способен любить в этом мире.

По ту сторону океана его не ждали ни семья, ни богатства и почести, но для скромного пастуха с Гомеры тело, глаза и голос Ингрид Грасс, несомненно, являли собой и дом, и семью, и величайшую в мире славу и богатство, какими только мог обладать человек.

Ему хотелось плакать — но он не плакал.

Ему хотелось кричать в голос — но он хранил молчание.

Ему хотелось умереть — но он продолжал дышать.

Он чувствовал себя так, будто лопнул желчный пузырь и горькая жидкость разлилась по венам, достигнув каждой клеточки тела, отравив кровь и мысли и принеся такую боль, что разум не мог найти способ ее выразить.

В эти минуты он ненавидел весь мир, задаваясь вопросом, почему судьба решила сыграть с ним столь жестокую шутку, сначала поманив самым лучшим из того, о чем только может мечтать человек, а потом неожиданно отняв эту мечту, чтобы бросить в безумный водоворот бесцельных скитаний, подобно яростному смерчу, что вырвал дерево с корнем из родной почвы, чтобы перенести его за тысячу лиг и снова посадить — посреди пустыни.

Сьенфуэгос огляделся и увидел таких же опустошенных людей, сидящих на песке или взобравшихся на скалы. Они смотрели вслед кораблю, уносящему за горизонт всё их прошлое.

Их душами неуклонно овладевало смутное предчувствие близкой трагедии. Всего несколько часов назад они радовались, что нашли наконец землю обетованную, и грезили, что здесь их ждет прекрасное будущее. Теперь же эта земля казалась колдовской паутиной, коварной тюрьмой, из которой никому уже не выбраться живым.

Хотели они того или нет, но сейчас они превратились скорее в отверженных, чем в колонистов, ободранных моряков, брошенных на произвол судьбы так далеко, как никто еще не забирался. Они стали игрушкой в руках человека, который без колебаний и хладнокровно пожертвовал ими в своих мелочных интересах.

— Он своего добился! — заявил Кошак, когда сел рядом и обвел рукой теперь уже пустынный горизонт. — Теперь у него есть предлог вернуться.

— Что ты хочешь сказать?

— Не будь таким тупым, Гуанче! — сурово ответил рулевой. — Сам прекрасно знаешь. — Раз он не нашел ни золота, ни Великого хана, а лишь нескольких попугаев и голых дикарей, ему нужно как-то убедить короля с королевой, чтобы позволили вернуться, и этой причиной будем мы.

— А что он еще мог сделать? — спросил Сьенфуэгос. — На «Нинье» мы все бы не поместились.

— Так и было предусмотрено. Сдается мне, что для него всё вышло как нельзя удачно.

— Включая кораблекрушение?

Кошак убежденно кивнул.

— В особенности кораблекрушение. День как на заказ и момент подходящий, минимум риска, и впервые за всё плавание всей команде позволили напиться до беспамятства.

— Было же Рождество.

— Знаю! Было Рождество. В такой день ни одному разумному капитану не придет в голову странная мысль сняться с якоря, когда команда пьяна, а спешить совершенно некуда.

— Это ведь ты бросил румпель, — напомнил канарец.

— Да! — сурово признал астуриец. — Я... Но в таких обстоятельствах так поступил бы и любой другой. Впервые в жизни я чувствовал, что не состоянии держать глаза открытыми, и клянусь матерью, после стольких лет и стольких кувшинов вина я прекрасно знаю его эффект. Там было что-то еще.

— Это табак.

— Я эту дрянь даже не пробовал.

— Солнце и женщины.

— Рулевой должен быть более привычен к солнцу, чем флюгер на крыше, а женщины не утянут под стол всю команду. Там было что-то еще.

— Лучше не буду тебя слушать, — ответил Сьенфуэгос до странности серьезным тоном. — Такие измышления могут закончиться обвинением и приведут тебя на виселицу.

— Я виселицы не боюсь, — спокойно заявил Кошак. — Уже давно нужно было выкинуть за борт проклятого иудея. Но вы испугались, и вот теперь мы здесь, полагаемся на милость дикарей, и без всякой надежды вернуться домой.

— Он вернется!

— Ага, конечно. Вернется, в этом я уверен. В чем я не уверен, так это в том, что он вернется вовремя.

— Что значит вовремя? А что может случиться?

— Много чего, парень! Возможно, слишком много.

Он удалился по берегу так же, как и пришел, без спешки, поскольку просто не было места, куда стоило бы спешить. Сьенфуэгос заметил его рядом с марсовым — Кошак снова показал на горизонт, явно повторяя те же самые обвинения.

А может, в его намеках содержалось зерно истины?

У Сьенфуэгоса было намного больше оснований, чем у кого бы то ни было, рассматривать точку зрения Кошака всерьез. Он раз за разом прокручивал в голове ту роковую ночь, когда адмирал вышел на палубу и остановился рядом, посмотрев таким взглядом, будто пребывал за тысячи миль от своего корабля. В какое-то мгновение канарцу показалось, что адмирал готов отдать приказ или спросить, кто позволил неопытному юнге управлять кораблем, но в конце концов Колумб промолчал и удалился в свою каюту.

Всё это так странно!

Быть может, если бы Сьенфуэгос знал, что несколько дней спустя «Пинта» и «Нинья» снова встретились у берегов Эспаньолы, и, несмотря на постоянные требования капитанов вернуться, чтобы забрать оставшихся в так называемом форте Рождества моряков, вице-король наотрез отказался возвращаться, пастух тоже пришел бы к выводу, что подозрения Кошака полностью подтвердились.

На «Пинте» хватало места, чтобы разместить еще тридцать девять человек; к тому же у Колумба больше не было причин спешить: ведь ему не нужно было обгонять Мартина Алонсо Пинсона. Тем не менее, адмирал решительно приказал, не теряя времени, держать курс на Испанию, наплевав на тех, кого вынудил остаться на острове.

Вице-король Индий так и не снизошел до объяснений, почему отдал столь жестокий и бессмысленный приказ. Даже много позднее, когда его глазам предстали неоспоримые доказательства страшной трагедии, причиной которой стало это решение, он отказался принять ответственность за свои действия. Возможно, как и большинство правителей, он считал, что людские страдания — ничтожная цена в сравнении с великими целями, во всяком случае, для тех, кто считает себя избранниками судьбы.

Но сейчас эти детали не имели значения.

Сейчас на острове, где они оказались зажаты между дикой непознанной сельвой и безбрежным океаном, кишащим акулами, имело значение лишь одно — выживание, хотя бы на протяжении года. А для начала следовало подумать, как можно использовать то, что осталось от гордой и верной «Галантной Марии».

Диего де Арана в течение долгих месяцев плавания был лишь покорным и бесхребетным прихлебателем адмирала, никто на борту, казалось, не замечал этого сутулого человека, больше похожего на писца, чем на моряка. И вдруг, как только с горизонта пропали паруса «Ниньи», обнаружилось, что в глубине души он всегда хотел стать предводителем и начал властным тоном отдавать приказы, где строить частокол или копать рвы и каковы новые обязанности каждого его подданного.

— Дисциплина, — повторял он. — Дисциплина и трудолюбие.

Разумеется, он тут же начал совершать ошибки. Возможно, самой серьезной из них было то, что он не хотел расставаться со сладостной властью, которую по капризу судьбы получил из рук любовника своей кузины. И первым делом губернатор использовал власть на то, чтобы внушить всем, будто без него у них нет никаких надежд на выживание.

— Установи грот-мачту с «Галантной Марии» в центре двора, — приказал он своему помощнику Педро Гутьересу. — И предупреди всех, что каждого, кто ослушается моего приказа, привяжут к ней на целую неделю, после двадцати ударов плетью. А кто и после этого вздумает бунтовать, будет повешен.

Туповатому королевскому вестовому, всю жизнь лишь кивавшему в ответ на указания начальства, даже не пришло в голову, что это может оказаться не самым лучшим способом обращения с людьми, которые до сих пор не свыклись с мыслью о том, что их бросили на произвол судьбы. Гутьерес лишь послужил рупором губернатора, грубым тоном передавая его приказы и угрозы.

Два дня спустя, когда косоглазый гранадец по имени Варгас напомнил, что он добровольно остался на острове не для того, чтобы воевать или строить крепости, а чтобы создать собственный дом и обрабатывать землю, как любой свободный человек без каких-либо военных обязательств, его тут же отхлестали кнутом, как и было обещано, и оставили стоять на солнце у столба на целую неделю.

Местные жители не скрывали своего удивления.

Они были совершенно обескуражены, обнаружив, что величественные полубоги в удивительных нарядах, с которыми туземцы так чудесно и весело проводили время, обмениваясь подарками, могут быть столь жестоки и беспощадны, всего лишь за одну ночь превратившись из милых друзей в заклятых врагов.

Враждебные стены форта поднялись бок о бок со скромными хижинами индейцев, и широкие улыбки вместе с радушным приемом уступили место подозрительным взглядам и горьким словам, словно чужестранцы не замечали, что у туземцев нет оружия, а племя было самым мирным на земле и не имело ничего общего с внушающими страх карибами или каннибалами, которые время от времени совершали набеги, чтобы похитить женщин или сожрать детей.

Как мог один человек столь жестоко избивать другого всего лишь за несколько слов?

Как они могли оставить живого человека изнывать под палящим солнцем, позволив бесчисленным мухам пить кровь и гной из его воспаленных ран?

Неужели они всегда такие, эти чужеземные повелители грома, обладатели стольких удивительных вещей?

Туземцы, которые плакали при виде случившейся с плавучим домом катастрофы и от всего сердца предложили свою помощь несчастным отверженным, теперь с удивлением наблюдали, как искренняя дружба первых дней уступает место скрытой враждебности, зародившейся, как ни странно, среди самих полубогов.

Сьенфуэгос тоже наблюдал.

Канарцу, по-прежнему невинному, головокружительные события, разворачивающиеся перед его глазами в последние дни, потихоньку стали разъедать душу, так что он против собственной воли начал быстро взрослеть.

Он скучал по Луису де Торресу.

Проницательный толмач и дружелюбный Хуан де ла Коса со временем превратились в его лучших друзей, без их защиты он почувствовал себя осиротевшим с той самой минуты, когда они простились друг с другом на берегу.

— Береги себя! — сказал Луис. — Я за тобой вернусь.

— Не стоит беспокоиться, — с благодарностью ответил канарец. — Вы и так уже столько всего для меня сделали, — он на мгновение запнулся. — Но я попрошу еще об одном.

— Чтобы я сообщил твоей возлюбленной о том, где ты? — понимающе улыбнулся тот. — Не волнуйся, я и сам собирался это сделать, — Луис по-дружески сжал его плечо. — Но взамен ты тоже кое-что пообещай.

— Что угодно.

— К моему возвращению ты должен научиться как следует читать и писать. Я поговорил с мастером Бенито из Толедо, оружейником, и он готов тебя обучать.

— Можете на это рассчитывать.

Сьенфуэгос был не из тех, кто дает фальшивые обещания, и потому каждый вечер, когда он заканчивал дневную работу и не должен был стоять в карауле, канарец шел в хижину толстого толедца, устроившего в ней арсенал, и целый час с высунутым языком выписывал буквы или пытался прочитать истрепанную книгу, которую оружейник всегда клал на стол. Сьенфуэгосу не дозволялось трогать книгу, когда он заканчивал страницу, то звал Бенито, чтобы тот ее перевернул.

Мастер Бенито был колоритным и щедрым человеком, хотя и со странностями, из тех, кто решил остаться в Новом Свете, посчитав, что старый больше ничего не может им предложить. Он был замкнутым женоненавистником и рассказывал, что убил жену из-за какого-то спора на почве религии, хотя другие заверяли, что на самом деле его супруга, привлекательная еврейка, предпочла отправиться в изгнание вместе с остальными своими соплеменниками, а не принимать христианство, чтобы остаться с мужем.

Сьенфуэгос подозревал, что по меньшей мере пять членов команды, решившие остаться добровольно, на самом деле были иудеями, только притворившимися, что принимают другую веру. Они лелеяли надежду, что на этом берегу океана диктат королей и церкви будет не столь строгим.

Луис де Торрес часто рассказывал о кошмарном и постыдном зрелище — вереницах иудеев, которым из-за неправедного закона пришлось покинуть свои дома и родину предков и отправиться на северное побережье Африки. Их изгнали фанатичные короли, убежденные, что только слепо верящие в Христа принесут пользу стране.

Никто так и не осмелился сказать всемогущим властителям, что этим глупым и жестоким, поистине варварским актом они обрекают страну на бесконечно долгий и мрачный период застоя, поскольку традиционно именно благодаря евреям в стране шло развитие науки и культуры.

Одержимые давней идеей освобождения полуострова от исламского владычества, христиане в основном сосредоточились на боевых искусствах, отставив в сторону гуманитарные науки, и теперь, когда пал последний бастион арабов, вместо того, чтобы обратить взоры на тех, кто способен превратить в высшей степени воинственное общество в более мирное и склонное к переменам, их выслали.

Совершенно сбитые с толку, ослепленные собственной гордыней, Изабелла и Фердинанд не сумели предусмотреть разрушительных последствий своего бессмысленного указа, явно недооценив силу веры этого народа. Даже когда они наконец поняли, к каким ужасным последствиям это привело, короли так и не смогли найти мужества признать совершенную ими колоссальную ошибку.

Всё испанское общество было откинуто назад, поскольку разом исчезло множество интеллектуалов — архитекторов, медиков, ученых и наиболее квалифицированных ремесленников, к тому же разрушились многие семьи, ведь людям разной веры запретили жить под одной крышей.

Канарцу не удалось выяснить, это ли произошло с Бенито из Толедо, или речь шла о преступлении в порыве страсти. Со временем Сьенфуэгос привязался к толстяку-оружейнику, хотя тот и не смог занять в его сердце такое же место, что и Луис де Торрес.

Оружейник со скепсисом наблюдал из-за своего рабочего стола за происходящими в форте событиями, и вскоре предсказал, что над глупыми головами крошечного сообщества сгущаются тучи и грядет беда, горько сетуя на то, что человеческие существа вечно тащат за собой худшие привычки и черты, куда бы их не забросила судьба.

— Мы здесь, — сказал он однажды ночью, когда тяжелый душный ливень извергался над заливом, не давая даже носа высунуть за порог жалкой лачуги, — в другой стране, с другим климатом, вокруг нас совершенно иная растительность и другие животные, и совершенно другие люди. А мы, вместо того, чтобы воспользоваться прекрасной возможностью построить новый, более совершенный мир, усиленно насаждаем старые пороки, пытаясь построить плохую карикатуру на наше и без того убогое общество.

— Не понимаю, о чем вы, — убежденно ответил пастух. — Я всегда жил один.

— Тебе необычайно повезло, — последовал ответ. — Да будет проклят тот день, когда ты распростился со своим одиночеством. Ибо девяносто процентов всех несчастий, что случаются с людьми, происходят из-за других людей. Особенно из-за женщин, — едва заметно улыбнулся он.

Одна из таких женщин снова появилась в жизни юного Сьенфуэгоса, на чью судьбу, похоже, оказала влияние его бесспорная притягательность для противоположного пола. И эта женщина повела себя так же, как и большинство из них. Стоило только Синалинге увидеть, как Сьенфуэгос с обнаженным торсом, в поту и тяжело дыша, рубит толстенный дуб, она стала ходить за канарцем по пятам, пока они не улеглись вместе в гамак.

Поначалу это приключение не доставило ему особого удовольствия. Несмотря на то, что еще на Гуанахани он восхищался обманчивым удобством странных сеток, в которых местные жители привыкли спать, не опасаясь ночной росы, муравьев, ядовитых пауков и скорпионов, сам он никогда не спал в гамаке, а уж тем более с женщиной.

Заниматься любовью в одной из этих сеток, возможно, понравилось бы канатоходцу; а Сьенфуэгос после каждой из первых трех попыток оказывался на земле, чудом не переломав себе кости, и потом ему, разумеется, было уже не до любовных игр, к величайшему разочарованию горячей туземки.

Она была небольшого роста, но с округлыми формами, тонкой талией, крутыми бедрами и таким роскошным задом, что вся команда восхищенно свистела ей вслед, но в то же время девушка прекрасно знала, чего хочет. Догадавшись, что упражнения в гамаке не приведут к нужному результату, она схватила Сьенфуэгоса за руки и потянула его на землю, где и добилась желаемого. На следующий день толстяк Бенито из Толедо удивился, глядя, с каким трудом его тощий ученик передвигает ноги.

— Что с тобой случилось? — спросил он обеспокоенно.

— Ничего. А что?

— Выглядишь просто ужасно. Ты не заболел?

— Мой малыш утомился, — последовал странный ответ. — Но самое худшее даже не это, а то, что с каждым разом он становится все ленивее. Боюсь, скоро он и вовсе не встанет.

— Всё та индианочка?

— Индианочка просто ненасытна, как всё их племя, иногда она меня спрашивает, не течет ли во мне кровь тех самых карибов, которые пожирают людей.

— Ты смотри, поосторожней, до меня дошел слух, что она сестра вождя Гуакарани, а этой пташке я ни на грош не верю — уж больно он улыбчив.

— Просто он дружелюбен.

— Избавь меня Господь от друзей, от врагов я и сам избавлюсь, — заявил замкнутый Бенито. — Стоит ему здесь появиться, я вижу, как его глаза прямо искрятся от жадности, он наверняка уверен, что если бы завладел тем барахлом, что мы храним на складе, то стал бы самым могущественным царьком по всей округе. Обычное зеркальце ему нравится больше, чем священнику — торжественные похороны.

Сказать по правде, Сьенфуэгос и сам не слишком доверял раскрашенному вождю племени — услужливому типу, которого адмирал всегда выделял среди остальных; но с тех пор, как Колумб исчез за горизонтом, отношение вождя к чужакам стало неуклонно меняться отнюдь не в лучшую сторону.

Одно дело — проявить гостеприимство по отношению к рослым «полубогам», снизошедшим до посещения их берегов, и подарить им несколько золотых украшений или разноцветных попугаев в обмен на разные чудесные вещи; и совсем другое — постоянно иметь под боком шумных и беспокойных соседей, с каждым днем требующих все больше еды и бессовестно пристающих к женщинам.

Пока оголодавшие без женского общества испанцы добивались внимания лишь незамужних девушек, Гуакарани смотрел на это сквозь пальцы, поскольку для туземцев это было обычным делом. Однако после того, как к нему пришел один из воинов племени с жалобой, что чужак напал в зарослях на его жену и овладел ею против воли, вождь встревожился.

Он действительно был великим вождем, и это звание давало право на всеобщее уважение и особые привилегии, но при этом обязывало защищать жизнь, имущество и достоинство всех членов племени. Однако вскоре стало ясно, что пришлые не слишком настроены уважать местные обычаи.

И в особенности женщин.

Или детей.

Однажды в зарослях обнаружили труп мальчика-подростка, пролежавший там не менее трех дней. По всей видимости, его избили, изнасиловали, а потом задушили. По индейской деревне, подобно гигантской волне, разнесся негодующий вопль, и вскоре обнаженный Гуакарани с украшенной перьями головой и в сопровождении полудюжины престарелых вождей двинулся в сторону новых соседей, чтобы потребовать у них ответа.

Дон Диего де Арана, брызжа слюной от бешенства, пообещал заживо спустить шкуру с проклятого дикаря, посмевшего обвинить честных испанцев в убийстве и содомском грехе. Губернатор утверждал, что подданные их католических величеств в принципе не могут совершить столь гнусный поступок.

Оказалось весьма сложным объяснить эту точку зрения туземцу, едва понимающему десяток слов на кастильском наречии, его удалось успокоить только бесконечными подарками семье мальчика, несмотря на то, что губернатор Арана настаивал — эти подношения ни в коей мере не должны рассматриваться как компенсация, поскольку его люди не имеют к подобному преступлению никакого отношения, это лишь демонстрация добрых намерений и сочувствия печальной потере.

Испанцы распрощались с вождем, снова порекомендовав ему искать гнусного преступника в своем племени, но едва индейцы вышли за широкие ворота частокола, Диего де Арана срочно вызвал Педро Гутьереса, Бенито из Толедо, Себастьяна Сальватьерру и старого плотника по прозвищу Стружка и заперся с ними на всю ночь, чтобы расследовать неприятную и тревожную ситуацию.

Как среди участников этого совещания, так и среди остальных испанцев, шепчущихся по баракам и хижинам, мнения тут же разделились. Одни уверяли, что это всего лишь личная проблема порочных и нагих дикарей, которые вознамерились свалить эту смерть на испанцев, чтобы получить подношения, другие же допускали вероятность, что убийца находится в форте.

Самым ярым сторонником второй версии был Кошак.

— Туземцы признают содомию, — сказал он. — И не только признают, но и открыто ею занимаются. Да мы и сами видели целую дюжину туземцев, ведущих себя, как настоящие женщины, безо всякого стыда и стеснения... И если содомит может открыто сожительствовать с другими мужчинами, то зачем ему совершать подобное преступление?

— Ты судишь по личному опыту? — спросил, покривившись, арагонец, который однажды чуть не убил Кошака. — Что ты знаешь о содомитах?

— Да уж, конечно, поменьше твоего, сукин сын, — язвительно ответил тот. — Но у меня есть голова на плечах, которая служит не только для того, чтобы носить рога и шляпу. Могу поставить свое годовое жалованье, что проклятый убийца этого мальчонки всегда скрывал свои наклонности, иначе ему бы уже отрезали причиндалы и заставили сожрать. Кто готов поспорить?

Повисла гнетущая тишина, прерываемая лишь гулом прибоя, потому что, хотя задиристый рулевой был типом малоприятным и грубым, все признавали его самым умным, а в этом случае он был как никогда прав.

— Допустим, все именно так, как ты говоришь, — вмешался наконец Сьенфуэгос. — И что нам теперь делать?

— Найти виновного и повесить на верхушке грот-мачты, а перед этим заставить его сожрать собственные яйца.

Все встревоженно и мрачно переглянулись, и в конце концов гранадец Варгас, который провел всю неделю в цепях и до сих пор лежал на тюфяке, не в силах пошевелиться, а потому остался единственным вне подозрений, сказал:

— Не стоит сеять семена подозрения, ни к чему хорошему это не приведет. Не забудьте, что нам предстоит провести вместе по меньшей мере год, и этот сукин сын Арана не собирается облегчать нам жизнь. Если мы не будем вести себя осторожно, то она и вовсе превратится в ад. Я-то знаю по личному опыту!

На следующий день канарец рассказал мастеру Бенито о разыгравшейся в бараке сцене, и флегматичный оружейник лишь кивнул с пессимистичным видом.

— Гранадец прав, — признал он. — Ведь чуяло мое сердце, что-то должно случиться, но я не думал, что это нечто настолько грязное. Вот уж действительно, куда бы ни пришел цивилизованный человек, он повсюду тянет за собой разложение.

— И кто, по-вашему, мог это сделать? Сколько я ни смотрю вокруг, даже не знаю, на кого и подумать.

— Забудь! — поспешно ответил Бенито. — Даже не думай об этом: подобные раздумья приведут лишь к недоверию между нами, и в итоге мы просто возненавидим друг друга. Почему ты так уверен, что это не мог сделать я, например? Что ты вообще знаешь обо мне и о моих пристрастиях? И как ты сможешь сидеть рядом со мной за столом или засыпать со мной бок о бок, представляя, что я в любую минуту могу тебя убить?

— Не говорите глупостей!

— Почему ты решил, что это глупости? Потому что ты меня знаешь? — он беспомощно развел руками. — Здесь все друг друга знают, но каждый скрывает в потаенные уголках своего сердца какую-то вину. Так ты ни к чему не придешь. Забудь об этом! Если будешь об этом думать, ничего не добьешься.

Безусловно, это был хороший совет, но трудновыполнимый, поскольку тень преступления словно гигантская башня нависла над фортом, отравляя взаимоотношения его обитателей, которые не могли отделаться от тревожного чувства, что спят под одной крышей с грязным убийцей-содомитом.

— Плевать мне, если я погибну в кораблекрушении, — пробурчал как-то вечером старик Стружка. — Или если меня зарежут в стычке, или в открытом столкновении с дикарями, но мысль о том, что кто-то меня придушит ради того, чтобы потом отыметь в зад, лишает меня сна.

— В зад? — развеселился Кошак. — Какой еще зад, Стружка? Твой зад уже лет сто назад застрял в каком-нибудь кресле, которое ты продал в Памплоне, — и он ласково шлепнул старика по покрытой угрями щеке. — Спи спокойно! Ты не в моем вкусе, твоей заднице ничего не грозит.

— Как ты можешь шутить над такими чудовищными вещами? — удивился Сьенфуэгос. — Не понимаю.

— Я и над отцовским трупом могу поглумиться, Гуанче, — откровенно ответил рулевой. — Когда он помер, как всегда, пьяным в стельку, мы решили устроить ночные бдения в таверне, но около полуночи, после всего выпитого, кто-то вдруг спросил, может ли гроб плавать. Что тут началось! Мы бросили старика прямо на барную стойку и отправились на пляж, чтобы найти ответ на вопрос, а когда вернулись, нас встретил еще один пьянчуга, весьма сердитый, потому как уже полчаса рассказывал шуточки моему старику, а тот ни разу не улыбнулся. Как тебе это?

— Ты просто животное.

— А как же иначе? Я всегда был беднее церковной крысы, спал лишь со шлюхами, и все члены моей семьи кроме отца утонули. Четверо братьев — во время большого шторма в восемьдесят седьмом... Если у тебя есть братья, ты понимаешь, каково это.

— У меня нет братьев. — Канарец немного помолчал. — Никогда никого не было.

— Никого? — удивился собеседник, резко сменив тон. — Совсем-совсем?

— Совсем-совсем. Мать умерла, когда я был ребенком, и я вырос в горах почти в полном одиночестве.

— В этом нет ничего хорошего, парень, — сказал рулевой. — Ничего хорошего, но не могу не признать, что есть и преимущество — по крайней мере, ты не испытаешь боль от потери близких.

Кошак был и впрямь странным типом — из тех, кто обладает удивительной способностью немедленно вызывать ненависть или любовь, добиваясь либо восхищения, либо полного отторжения, поскольку был он человеком не особо крепкого сложения, не обладал зычным голосом или представительным видом, но его редкая наблюдательность и тревожная способность всегда находить самые обидные слова в самый нужный момент заставляли бояться его и вызывали восхищение у всех остальных, в большинстве своем людей довольно унылых.

Сьенфуэгос тоже никогда в точности не понимал, как на самом деле к нему относится, и хотя пару раз они открыто столкнулись, рулевой явно не таил зла — возможно, это был его единственный недостаток, которым он никогда не переставал козырять.

И за это его тоже многие ненавидели, открыто или втихую, в особенности губернатор Диего де Арана и его послушный подхалим Педро Гутьерес, больше известный как Гути, хотя сильнее всего в противоречивом Кошаке людей раздражало то, что он инстинктивно отвергал любых представителей власти.

Мастер Бенито открыто его презирал.

— Ох уж этот смутьян! — повторял он всякий раз, стоило канарцу упомянуть Кошака. — Послушай моего совета: держись от него подальше, а также от всех его дружков. Этот остров слишком мал, и я боюсь, что здесь слишком мало места для Кошака и Араны с их прихлебателями.

— Я вас не понимаю.

— Ничего, парень, скоро поймешь! Поверь мне, очень скоро ты все поймешь. А пока привыкай к тому, что везде, куда бы ты ни попал, мир делится на кланы, и само собой подразумевается, что ты принадлежишь к одному из них. Мы все — обычные люди, просто нас бросили здесь умирать, а уж этого мы сами никак не хотим допустить.

Пастух часто не мог понять всего того, что оружейник пытался ему втолковать, но с благодарностью его выслушивал, поскольку жизнь раскрыла Бенито немало своих тайн, наделив мудростью усталого человека, похоже, совершенно не заинтересованного в том, чтобы воспользоваться ей себе во благо.

Вскоре, как и предполагал Бенито, испанцы разделились. Одна небольшая группа была готова хоть с закрытыми глазами подчиниться власти дона Диего, поставленного на этот пост самим вице-королем, а это всё равно что королем и королевой, даже почти Господом. Другая же сплоченная группа отступников оспаривала значимость его полномочий.

— Если это действительно земли Великого хана, то их величества не имеют на них никакого права, — резонно возражал рулевой. — А если это не земли хана, от они принадлежат тем, кто будет их обрабатывать — а это как раз мы.

— Когда Колумб вернется, нам всем хватит и золота, и земли, и славы, — заявлял губернатор. — Он каждому воздаст по заслугам...

— А если он привезет с собой новых людей, которые станут претендовать на то, что принадлежит нам?

— Нам здесь ничего не принадлежит, — твердо заверил губернатор. — Все здесь принадлежит короне, а если не ей, то местным жителям. Только после того, как адмирал любезно подтвердит наши права соответствующими документами, эти земли станут нашими.

Но многие считали несправедливым, что человек, бросивший их на произвол судьбы в богом забытом уголке, будет указывать, на каком куске земли в этом уголке они могут остаться, да еще придется дожидаться его возвращения. И многие, не принимая во внимание ни губернатора, ни туземцев, считали окружающие земли, леса и реки своими.

Вскоре Новый Свет начал сеять раздор среди вновь прибывших.

Тот рай, безусловно, самое спокойное и красивейшее место, которое испанцы видели в своей жизни, скрывал множество невообразимых опасностей. Там, за синими и кристально чистыми водами, за прекрасными коралловыми рифами, за высокими пальмами и шумными лесами, за яркой зеленью с орхидеями, обезьянами и какаду, таились неизвестные враги, показавшие гаитянам, что полубоги столь же уязвимы, как и они сами.

Первой жертвой пал Себастьян Сальватьерра. Однажды утром он примчался из леса, в ужасе крича, что его укусила змея; затем пошатнулся, ухватившись за мачту в отчаянной попытке устоять на ногах; потом его вырвало, лицо его меняло цвет от серого к фиолетовому, и он в страшных судорогах рухнул наземь, чтобы отдать Богу душу, сквернословя при этом так, словно призывал за ней самого дьявола.

От жуткого зрелища у всех перехватило дыхание, ведь, несмотря на все лишения и беды по время плавания, до сих пор не умер ни один человек, и это, безусловно было ужасное событие и предвестник новых несчастий.

Как нарочно, чтобы дать поселенцам повод для самых мрачных предчувствий, всего неделю спустя умер Гавилан с Ибицы, остроглазый впередсмотрящий, волк-одиночка, который приобрел дурную привычку употреблять в качестве снотворного местные плоды — маленькие, темно-зеленые, в черную полоску. При этом он не обратил внимания, что жесткие темные листья этого растения источают белый, липкий и очень ядовитый сок. И вот однажды капли этого сока попали ему на грудь, оставив на ней воспаленные красные полосы, которые вскоре стали сочиться кровью; несчастного охватила лихорадка, у него начался бред, и вскоре он умер, отчаянно призывая какого-то Мигеля, причем никто не знал, кто это такой.

Потом пришел черед гранадца Варгаса.

После того как Варгаса выпороли и оставили на целую неделю под палящим солнцем, его физическое состояние и внешний вид очень долго оставляли желать лучшего, хотя он начал потихоньку приходить в себя, не считая небольших вздутий на ступнях, на которые он поначалу не обратил внимания. Но через некоторое время они начали чесаться и распространились до лодыжек, так что Варгас почти не мог наступать на левую ногу.

Как-то вечером Сьенфуэгос решил помочь ему немного пройтись по широкому центральному двору форта, и тут Синалинга заметила волдыри на ноге Варгаса и в ужасе вскричала:

— «Нигуа»! Это плохо! Очень плохо!

Она заставила гранадца лечь на землю и шилом вскрыла темную припухлость размером с горошину, откуда тут же потекла густая и вязкая жидкость, а из нее выпрыгнула крохотная блоха и поскакала прочь.

— Нигуа! — снова повторила она и быстро затараторила, мешая немногочисленные известные ей кастильские слова со словами собственного языка, которые канарец к тому времени успел выучить. Девушка пыталась объяснить, что эти отвратительные насекомые впиваются в тело, проникают под кожу и откладывают там яйца, а из них потом появляются личинки, питающиеся человеческой плотью, и та сгнивает до самых костей.

После этих слов канарец больше не сомневался, что Варгасу предстоит потерять либо ногу, либо жизнь.

Насколько Сьенфуэгос успел узнать Синалингу, девушка не была склонна преувеличивать и устраивать панику на пустом месте, и о жизни она знала намного больше, чем можно ожидать от голой дикарки с затерянного острова; быть может, не последнюю роль играло то, что она была сестрой вождя Гуакарани, а возможно, просто обладала редким для людей ее расы умом.

— А всё эта девица, повсюду лезет, не к добру это, — заявил при случае мастер Бенито, чьи суждения обычно отличались точностью. — Может, я и ошибаюсь, но ты еще хлебнешь горя, пытаясь от нее избавиться.

— Сейчас я не вижу причин от нее избавляться, — откровенно ответил Сьенфуэгос. — Мне с ней хорошо.

— Хорошего понемногу, парень! — заявил оружейник, погрозив ему напильником. — Если в твоем возрасте позволить женщине полностью тобой завладеть, всё пропало.

Хотя обычно канарец привык прислушиваться к советам своего доброго друга, на сей раз он не хотел принимать их во внимание, однако признавал при этом, что девушка часто бывала довольно требовательной и сердитой. Вместе с тем, она делала жизнь невероятно приятной, особенно в части сексуальных отношений, в которых проявляла себя прекрасной наставницей.

Нельзя сказать, что теперь, после чудесных отношений с прекрасной немкой, Сьенфуэгоса требовалось обучать, но он признавал, что мир любовной игры с виду чрезвычайно примитивен, но при этом предлагает такую широчайшую гамму новых ощущений, что при других обстоятельствах ничего подобного и в голову бы не пришло.

Гаитянка, свободная от запретов строгой христианской морали и ограниченная лишь собственными желаниями или желаниями партнера, умела дать волю воображению и совершала такие безумства, что канарец часто просто стонал от удовольствия, а потом многие часы воображал, как однажды сможет передать богатый опыт той женщине, которую по-прежнему любил больше всего на свете.

Ингрид Грасс в решающий момент его жизни сделала его мужчиной, и теперь он мечтал в один прекрасный день показать ей, что значит быть настоящей женщиной, и поэтому не придавал особого значения тому, что настырная туземка в определенном смысле считала себя и его госпожой, и рабой одновременно.

Очень скоро стало ясно, что с бедным гранадцем случится именно то, чего опасался Сьенфуэгос. После долгого совещания мастер Бенито и старик Стружка пришли к выводу, что если не отрезать ему ногу, несчастный Варгас умрет от гангрены.

Большая часть моряков, подзуживаемые интриганом Кошаком, тут же обвинила в ужасном происшествии губернатора — за несправедливое и слишком суровое наказание гранадца. И в результате трещина, разделяющая две группы, стала еще шире.

На следующий день мастер Бенито заявил по этому поводу:

— В конце концов это плохо закончится.

Дело и впрямь начало приобретать неприятный оборот, когда однажды утром Кошак подошел к Сьенфуэгосу, пока тот мирно рыбачил, сидя на камне, и безо всяких предисловий спросил:

— Ты с нами или против нас?

— Ни хрена себе! — воскликнул пораженный канарец. — Опять?

— Конечно. И теперь у тебя нет той отговорки, что мы находимся посреди океана. Так что придется принять решение.

— И что я должен решить?

— Продолжать ли подчиняться приказам этого сукиного сына, который обращается с нами, как с рабами, или послать его куда подальше и разделить земли с местными, чтобы завтра никто не смог оспорить наши права.

— Права? — еще больше удивился Сьенфуэгос. — И какие же права мы имеем на этих людей или на их земли?

— Мы владеем ими от имени короля и королевы.

— В таком случае, полагаю, что король с королевой и должны ими распоряжаться, — Сьенфуэгос отложил в сторону удочку, с сожалением прервав приятное занятие, и повернулся к астурийцу в надежде его вразумить, насколько это возможно. — Послушай, Кошак! — сказал он. — Мне нет дела до этой кучи дерьма из прав и обязанностей. Единственное, чего я хочу — как можно скорее попасть в Севилью. — Он пожал плечами, все еще не понимая, чего от него хотят. — Так зачем мне нужны эти земли, которые я все равно не смогу взять с собой? Или индейцы, которые мне вообще ни к чему?

— Тебе хорошо за них заплатят.

— За индейцев? — ужаснулся пастух. — Разве они свиньи? Вот что бы ты сказал, если бы им пришло в голову схватить нас и продать людоедам на жаркое?

— Как ты можешь сравнивать? — возмутился рулевой. — Ведь это же дикари!

— А я бы сказал, что мы — дикари гораздо большие, им-то не приходит в голову подобное варварство. А им это было бы сделать гораздо проще.

— Пусть только попробуют! — злобно огрызнулся рулевой. — Хотел бы я посмотреть, как они попытаются, чтобы показать им, кто здесь командует.

Канарец смотрел на него, совершенно сбитый с толку: он даже представить себе не мог, что человеческие существа на полном серьезе могут порабощать своих собратьев лишь потому, что те родились по другую сторону моря, не носят одежды и имеют другие обычаи. Жизненный опыт Сьенфуэгоса был по-прежнему мал, и он вполне отдавал себе отчет и в ничтожности своего опыта, и в бездонной глубине своего невежества, но несмотря на это, какой-то внутренний голос диктовал ему правила поведения, которые казались ему верными и которых он считал нужным придерживаться — во всяком случае, до тех пор, пока не узнает о новых правилах, более значимых.

— Я никогда не завладею чужим имуществом, — объявил он не терпящим возражений тоном. — И ни при каких обстоятельствах не стану никого порабощать. Если это означает быть против вас, то мне очень жаль, но таков мой взгляд на жизнь, и я его не изменю.

— Ну хорошо! — сдался наконец Кошак. — Если ты решил вести себя как идиот, то это твоя проблема, и я уважаю твой выбор. Но как насчет того, другого?

— Кого?

— Губернатора.

— А что не так с губернатором?

— Что многие не желают его принимать. Ты на его стороне?

— Нет, я не на его стороне, но и не на вашей тоже, — он помолчал. — Ты, конечно, можешь делать, что хочешь, но меня не втягивай. И вообще, оставь меня в покое, мне нужно отнести еду Синалинге.

— Мне нравится эта индианочка, — признался рулевой. — Почему бы тебе не одолжить ее мне?

Канарец протянул руку, чтобы его придушить, но Кошак проворно отпрыгнул и удалился, звучно сморкаясь в рукав.

— Однажды я ее поимею, а ты и не узнаешь, вонючий Гуанче, — крикнул он, шагая к форту. — Эта девка такая аппетитная.

— Попадись мне только — шею сверну!

Сьенфуэгос швырнул вдогонку Кошаку камень, пожалев о том, что под рукой нет пращи, из которой он мог бы на таком расстоянии сломать рулевому ногу, и постарался сосредоточиться на рыбалке и позабыть о неприятном разговоре и о том, к чему может привести предложение астурийца.