— Губернатора.

— А что не так с губернатором?

— Что многие не желают его принимать. Ты на его стороне?

— Нет, я не на его стороне, но и не на вашей тоже, — он помолчал. — Ты, конечно, можешь делать, что хочешь, но меня не втягивай. И вообще, оставь меня в покое, мне нужно отнести еду Синалинге.

— Мне нравится эта индианочка, — признался рулевой. — Почему бы тебе не одолжить ее мне?

Канарец протянул руку, чтобы его придушить, но Кошак проворно отпрыгнул и удалился, звучно сморкаясь в рукав.

— Однажды я ее поимею, а ты и не узнаешь, вонючий Гуанче, — крикнул он, шагая к форту. — Эта девка такая аппетитная.

— Попадись мне только — шею сверну!

Сьенфуэгос швырнул вдогонку Кошаку камень, пожалев о том, что под рукой нет пращи, из которой он мог бы на таком расстоянии сломать рулевому ногу, и постарался сосредоточиться на рыбалке и позабыть о неприятном разговоре и о том, к чему может привести предложение астурийца.

В этом райском уголке назревала серьезная беда, Сьенфуэгос это понимал, потому что к пропасти, возникшей между испанцами, теперь добавился и раскол в совете старейшин племени — некоторые стали требовать изгнания раздражающих соседей со своей территории.

Для спокойных гаитян, привыкших жить в мире и гармонии друг с другом и с природой, образ жизни которых за сотни лет не претерпел никаких изменений, разрушительная лихорадка чужаков, их ненасытная жажда золота, пищи и выпивки, земли и женщин казалась просто безумием. Туземцы не понимали, зачем с такой поспешностью сжигать собственную жизнь вместо того, чтобы наслаждаться ей терпеливо и спокойно.

Вождь Гуакарани, по-прежнему мечтающий о колокольчиках, цветных тканях, зеркалах, красных беретах и стеклянных бусах, которые позволили бы ему окончательно утвердить свое превосходство над вождями окрестных племен, не уставал воздавать хвалу несравненным полубогам, надеясь получить в свои жадные руки еще больше сокровищ; однако трое старейшин, занимающих видное положение в совете, открыто считали, что от этих вонючих пришельцев намного больше неприятностей, чем пользы.

И, наконец, оставалась последняя, самая сложная проблема с женой Гуарионекса и Лукасом Неудачником.

Стареющий и тучный Гуарионекс, брат Синалинги и великого вождя Гуакарани, по какому-то злому капризу судьбы был женат на некоей Сималагоа, совсем юной и очень красивой девушке. Внешне она скорее напоминала ангела, нежели человека, но при этом обладала столь ненасытным темпераментом, что мужу никак не удавалось за ней уследить: то и дело она сбегала от зорких глаз ревнивого супруга и пробиралась к форту в надежде подстеречь кого-нибудь из мужчин.

Большинство испанцев уже имели счастье переспать с этим бесстыдным созданием на пляже или в зарослях, быть может, эти приключения не имели бы серьезных последствий, если бы не тот прискорбный факт, что беднягу Лукаса Неудачника угораздило в нее влюбиться.

Лукас, лучший пушкарь армады, пользовался симпатией и расположением всех, кто его знал, ибо он был добрым, милым и обходительным человеком, этаким румяным падшим ангелом, от которого никто не слышал злого слова и вообще не видел ничего дурного.

Свое прозвище он получил благодаря одной любопытной особенности: несмотря на бесспорные и многочисленные достоинства Лукаса, почему-то всегда находился человек, не упускавший случая заметить: «Ну, что за неудачник этот Лукас — опять надрался!» Или: «Вот ведь неудачник этот Лукас: снова в карты продул!». На самом же деле корень его неудач крылся в том, что Лукасу не хватало силы воли, что и заставляло его потакать своим мелким слабостям. К тому же никто не принимал его в расчет. И в конце концов все стали его звать Лукас Неудачник.

К сожалению, Лукасу не повезло и на этот раз: он совершенно потерял голову из-за потаскушки с ангельским личиком и теперь, несмотря на добродушный характер, впадал в настоящее бешенство и готов был убить любого, кто посмел бы запятнать честь «невинной» Сималагоа.

Тщетно его лучший друг, старик Стружка, пытался объяснить, что свою честь Сималагоа утратила уже давно и столь же безнадежно, как безнадежно они потеряли «Галантную Марию». Несчастный влюбленный вбил себе в голову, что всему виной ее доверчивость и злобные козни окружающих, соблазнивших непорочную девушку, которая по своей врожденной доброте не могла отказать в благосклонности никому, кто бы ни попросил.

Даже любой другой на месте Лукаса не вытерпел бы настолько жестоких насмешек со стороны моряков, явно не наделенных христианским милосердием, но, учитывая, до какой степени он помутился в рассудке, бедняга считал делом чести не позволять никому затрагивать в его присутствии деликатную тему ненасытности Сималагоа.

Однако этим он не удовольствовался.

Однажды он заявился в хижину престарелого Гуарионекса и потребовал, чтобы тот немедленно предоставил жене свободу, поскольку все равно не сможет дать ей счастья, зато она — разумеется, получив необходимое образование и приняв крещение — сможет выйти замуж за христианина.

В итоге взбешенный Гуарионекс пригрозил брату, что присоединится к желающим лишить его полномочий вождя, если тот не выгонит обнаглевших чужаков. Гуакарани немедленно бросился жаловаться дону Диегу де Аране, и тот приказал Педро Гутьересу выпороть бедного Лукаса Неудачника, привязав его к мачте, чем навлек на себя гнев и ненависть многочисленных друзей Лукаса.

— Одни несчастья от этих юбок, — заявил как-то Бенито из Толедо. — Пусть даже здешний народ ходит голым, вечно одно и то же: золото, власть и юбки.

— И что теперь будет?

— Кто его знает! — честно ответил оружейник. — Будь эти дикари более воинственны, можно было бы не сомневаться, что не прошло бы и месяца, как нас бы подняли на копья, но к счастью, это самые мирные люди, какие когда-либо жили на свете, и придется над ними основательно поизмываться, чтобы они начали действовать.

Кто и впрямь незамедлительно начал действовать — так это сторонники Кошака. Когда на рассвете следующего дня дон Диего де Арана выглянул в окно своей хижины, вместо избитого тела Лукаса Неудачника, прикованного к мачте, он обнаружил весьма неприятный сюрприз: румяный пушкарь бесследно исчез, а вместо него возле мачты красовалось подвешенное к рее соломенное чучело, наряженное, ко всему прочему, в любимый камзол губернатора.

Это был настоящий удар для столь слабовольного человека, как кузен доньи Беатрис Энрикес, которого это безмолвное, но красноречивое предупреждение навело на мысли о том, что абсолютная власть порой бывает связана с немалым риском. Никогда прежде ничего подобного ему в голову не приходило.

Среди тех, кто решил добровольно остаться на Гаити и, по понятным причинам, требовал распределения индейцев и земель, чтобы начать новую жизнь вдали от Испании, было с полдюжины преступников, бежавших от правосудия, о которых все знали, что на их совести немало пролитой крови, и потому продолжение конфликтов грозило тем, что в одну прекрасную ночь вместо соломенной куклы на рее вполне мог повиснуть тот, кого она изображала.

От страха у дона Диего произошло расстройство желудка, и ему пришлось почти час просидеть в крошечной уборной, устроенной в дальнем углу двора, а потом держать совет с Педро Гутьересом и еще тремя самыми верными своими сподвижниками.

Совет, конечно, держался в глубокой тайне, но во дворе кое-кто из враждебной клики догадывался, что в это время обсуждается будущее новорожденной колонии и принципы ее обустройства, которые имел несчастье применить неудачливый и неопытный губернатор.

Некоторые втайне точили оружие.

Другие, и среди них Сьенфуэгос и Бенито из Толедо, упорно не желали принимать происходящее во внимание.

В маленькой бухте, примерно в лиге к востоку от большого залива, затаились в ожидании Кошак, Лукас Неудачник и еще восемь мятежников, настроенные весьма решительно. Между тем, возле частокола собрались местные жители, не сводя глаз с висящей на рее куклы. До них тоже стало доходить, что происходит нечто серьезное, и распри полубогов их совершенно обескуражили.

После нескольких часов напряженного ожидания, ближе к полудню, появился Педро Гутьерес, прищурившись под нещадным тропическим солнцем, и велел троим добровольцам отправиться на юг, чтобы исследовать новые земли и потом распределить их между испанцами, решившими навсегда остаться на Гаити.

— К югу отсюда лежат земли Каноабо, — заметил Сьенфуэгос.

— Чьи земли? — не понял Гутьерес.

— Земли великого вождя Каноабо, куда более могущественного и воинственного, чем Гуакарани, — пояснил канарец. — Синалинга утверждает, что все перед ним трепещут, так что вторгнуться в его земли — все равно что попасть из огня да в полымя.

— Гуакарани — наш союзник и личный друг адмирала, — сухо ответил королевский вестовой. — Отняв его земли, мы рискуем тем, что через год вице-король заставит вернуть их обратно.

— Но Каноабо опасней. Похоже, он из карибов, хотя и прибыл сюда совсем юным и не практикует каннибализм.

— Мы заключим с ним мирный договор. По-хорошему или по-плохому.

— Мирный договор невозможно заключить по-плохому, — возразил Бенито из Толедо. — К тому же мы не в том положении, чтобы ставить кому-либо условия. Здесь всего двадцать человек в состоянии держать оружие, и только половина действительно имеет желание взять его в руки.

— Я лишь передаю приказы, — ответил Педро Гутьерес. — А сейчас нам нужны трое добровольцев, — и он взглянул на Сьенфуэгоса. — Ты лучше всех понимаешь дикарей и лучше прочих знаешь, как пройти по горам и скалам. Станешь одним из них.

— Добровольцем? — с иронией спросил рыжий.

— Называй, как хочешь! — резко бросил тот. — В конце концов, ты лишь зайцем пробрался на корабль, никто тебя сюда не приглашал, и тебя до сих пор за это не наказали. Считай это способом загладить вину.

К Сьенфуэгосу присоединились двое парней из Палоса-де-ла Фронтеры, которые имели привычку всегда ходить рука об руку — Черный Месиас и Дамасо Алькальде, которым явно было намного интереснее исследовать новые земли, чем помогать на кухне или рыть канавы.

Всем троим, вместе взятым, не сравнялось еще и полувека, а старшему из них, Месиасу, едва исполнилось восемнадцать, но все они были членами экипажа, впервые сумевшего пересечь Сумрачный океан и выжившего после кораблекрушения; таким образом, эти мальчишки проявили куда большую силу духа, чем многие взрослые люди, удостоенные сомнительного счастья умереть от старости.

Вооружив их шпагами и щитами, выдав недельный запас провизии и кое-какие необходимые в походе мелочи, его превосходительство губернатор Диего де Арана сообщил им о настоящей цели миссии и настоятельно посоветовал всячески избегать вооруженных стычек с аборигенами. Так что эта экспедиция имела, вне всяких сомнений, самые мирные цели.

— Нам нужны плодородные земли, пригодные для пахоты и выпаса скота, неподалеку от залива и в устье реки. Если они еще не заселены — тем лучше. Да пребудет с вами Бог!

— Очень на это надеюсь, — пробормотал себе под нос Дамасо Алькальде. — Потому что я даже не представляю, как мы без его помощи сможем найти такое место. Губернатор — просто мечтатель!

— Да ну, какой он мечтатель? — заявил Сьенфуэгос. — И близко не бывало! Он хочет лишь удалить нас на какое-то время из форта, пока там все не уляжется. Если, когда мы вернемся, власть опять окажется в его руках, ему будет совершенно наплевать, нашли мы что-нибудь или нет.

— Думаешь, в таком случае не стоит рисковать? — спросил Черный Месиас, который и в самом деле был довольно смуглым и сильно смахивал на цыгана. — Мать родила меня не для того, чтобы я стал мертвым героем.

— Думаю, что и моя меня тоже родила не для этого, — поддержал его канарец. — Поэтому самое лучшее, что мы можем сделать — это двигаться на восток, избегая, насколько возможно, встреч с людьми Каноабо. Я заметил, что туземцы с побережья обычно гораздо более доброжелательны, чем живущие вдали от моря.

И вот, на заре следующего дня, едва только на горизонте забрезжил солнечный свет, они отправились в путь, медленно поднимаясь в гору, а через час остановились, потеряв последний намек на тропу, и молча созерцали широкую долину с пышной растительностью, тихую бухту, открывшуюся на северо-востоке, крыши индейской деревушки и кривые очертания шаткого частокола форта Рождества.

Они молчали и думали лишь о том, что вот-вот разорвут последнюю ниточку с обитаемым миром и ступят на землю совершенно неведомую, где их поджидают незнакомые опасности и чудовищные существа, которых человеческий разум не способен и вообразить.

Враждебные племена, неведомые твари, непролазные чащобы, высокие горы и бездонные пропасти — не более, чем просто опасности, встреча с которыми вполне ожидаема, а вскоре, видимо, к этим опасностям добавятся новые трудности и совершенно невиданные создания, о которых они прежде никогда и не слышали.

Воздвигнутый на пустынном берегу жалкий форт из прогнивших, спасенных после кораблекрушения досок, отсюда казался путникам уютным убежищем, куда им, возможно, больше не суждено вернуться. Они удалялись от форта, ощущая ту же, если не большую боль, какую чувствовали несколько месяцев назад, покидая родные дома, чтобы отправиться в доселе невиданное плавание через океан.

Однако для рыжего Сьенфуэгоса, никогда не имевшего иного дома и семьи, чем скалы и горы родного острова, вновь ощущать под ногами камни крутых троп, заглядывать в пропасти и дышать чистым воздухом гор было равносильно возвращению в родные места, к единственному родному очагу, который он ведал. Этот пейзаж всегда ему нравился, он знал, как избежать всех опасностей.

Он еще не забыл, что «Га-и-ти» означает «Страна гор», а горы ловкий канарский пастух всегда считал своей стихией.

Сьенфуэгос отыскал длинную, гибкую и крепкую ветку, из которой сделал шест; едва шест оказался у него в руке, как он почувствовал себя столь уверенно, как если бы владел самым совершенным оружием, какое только способен изобрести человеческий разум.

Когда они отправились навстречу неизвестности, он не боялся ничего на свете.



7 



Ингрид Грасс, в замужестве с капитаном Леоном де Луной виконтесса де Тегисе, очень скоро узнала, какую страшную ошибку совершил Сьенфуэгос, поскольку за весь тот месяц, когда пастух бежал с Гомеры, лишь три судна отчалили с острова — три каравеллы мечтателя-генуэзца, утверждающего, будто знает путь в Индию через Сумрачный океан.

Именно поэтому она не села на ближайший корабль, направляющийся в какой-нибудь испанский порт. Ингрид тут же поняла, что мужчина, которого она так страстно любит и без которого жизнь кажется бессмысленной, не сможет воссоединиться с ней в Севилье (по крайней мере, пока).

Поразмыслив, она пришла к заключению: раз уж адмирал заверял, что Сан-Себастьян на Гомере — последний порт по пути на запад, наверняка он зайдет в этот же порт на обратном пути, и потому у Ингрид вошло в привычку вставать каждый день чуть раньше рассвета, чтобы подняться на высокую скалу и осмотреть горизонт в поисках трех старых кораблей, что вернут ей чудесное тело и неповторимые глаза возлюбленного.

Она проводила на скале долгие часы, глядя на море или в книгу, чтобы изучить язык, на котором надеялась однажды высказать все таящееся вна душе. Как ни странно, но за долгие месяцы разлуки пожиравший ее душу огонь так и не погас; напротив, прежняя примитивная страсть обернулась теперь столь глубокой любовью, что муж всерьез начал опасаться за ее здоровье и рассудок.

Она почти ничего не ела, не сходящая прежде с лица нежная улыбка, ее главное украшение, навсегда исчезла, а бессонные ночи оставили под глазами темные круги.

Капитан любил ее, как никогда прежде.

Та легкость, с которой однажды ночью Ингрид сказала мужу, что готова отказаться от титула, положения в обществе и состояния ради того, чтобы разделить жизнь с неграмотным, всеми презираемым и нищим пастухом, лишь помогла виконту утвердиться в мысли, что ему повезло жениться на исключительном создании, и потому он не может позволить себе роскошь от нее отказаться.

Он оставил шпагу и арбалет, решив вместо них вооружиться любовью и терпением.

Находись он в столице и став предметом критики и злословия со стороны закостенелого и непримиримого общества, возможно, капитан повел бы себя по-другому, но живя на границе обитаемого мира и зная, что стоит ему потерять эту неповторимую женщину, и весь остаток жизни он проведет в скитаниях по лесам и горам в поисках воспоминаний, он понял, насколько жена важна для его будущего, и решил проглотить гордость и попытаться спасти брак, без которого всё остальное окажется бессмысленным.

Больше он никогда до нее не дотрагивался.

Капитан оставил ее в одиночестве в огромной супружеской спальне, а сам удалился в одну из башен с видом на море, где провел много бессонных ночей, глядя на балкон — там часто стояла Ингрид, с тоской глядя на море. Как он завидовал этому жалкому ублюдку, не имевшему ничего, кроме ее любви, за которую он готов был отдать все, даже жизнь.

Иногда по ночам его обуревало желание запереть изнутри массивную дубовую дверь и выбросить ключ в сад, чтобы избежать безумного искушения пройти по темным коридорам и комнатам, проникнуть в прохладную спальню и вновь погрузить лицо меж бедер, скрывающих единственный знакомый ему рай. В те месяцы виконт де Тегисе как никогда прежде показал себя закаленным человеком, стойко дожидаясь того дня, когда его пригласят вернуться в супружескую спальню.

Если у кого и были причины уповать на то, чтобы экспедиция по открытию Нового Света окончилась сокрушительным провалом и ни один ее участник не вернулся домой, так это у всемогущего капитана Леона де Луны, владетельца «Ла Касоны», хозяина половины острова Гомера и родственника короля Фердинанда по материнской линии.

А если кто и молился денно и нощно, чтобы эта безумная экспедиция достигла успеха или хотя бы все ее участники вернулись домой целыми и невредимыми, так это его супруга Ингрид, которая начала регулярно посещать церковь, где бедный дон Гаспар из Туделы прилагал все усилия, чтобы, насколько это возможно, хотя бы частично загладить свою вину, проклиная себя за непростительную слепоту, приведшую к его собственной опале и бесчестию молодой прихожанки.

Однажды в солнечное апрельское утро команда прибывшей из Малаги каракки принесла известие, что два из трех кораблей эскадры Колумба вернулись в Кадис, где моряки рассказали об открытых ими новых прекрасных землях и о том, что теперь не подлежит никакому сомнению — Земля действительно круглая, а Гомера и Иерро — вовсе не край света.

Впервые с того дня, как ее возлюбленный покинул остров, виконтесса вернулась к лесной лагуне, разлеглась на траве в том самом месте, где они дарили друг другу минуты счастья, и долго говорила с ним, как делала почти каждый день, словно их не разделяли огромный океан и языковой барьер. Сейчас она просила у него совета, что теперь делать. Немка всегда считала Сьенфуэгоса своим защитником, несмотря на то, что была значительно его старше, сильнее и опытнее. Но, в конце концов, она была влюбленной женщиной, а он всегда будет ее мужчиной.

Вернувшись домой, она отыскала мужа в выходящей на море башне и без каких-либо предисловий заявила:

— Я уезжаю.

Капитан Леон де Луна, сидящий у камина с двумя огромными догами, примостившимися у его ног, отложил книгу и, жестом пригласив жену сесть, совершенно спокойно спросил:

— Куда?

— В Севилью.

— Если ты уедешь, я отправлюсь за тобой. Так мне гораздо проще найти этого ублюдка, а как только я его обнаружу, то убью, — он пристально посмотрел на жену. — Ты ведь знаешь, что я это сделаю, правда?

— Да. Знаю, что попытаешься, но я все равно должна уехать.

— И не думай, что я с этим соглашусь, — твердо ответил капитан. — Я никогда не представлял, что буду так мучиться, и даже готов выждать время, пока у тебя не пройдет эта одержимость, но честь не позволит мне разрешить тебе с ним воссоединиться. Клянусь, ни один из вас не доживет до встречи.

— Я не хотела доставить тебе страдания, — мягко ответила Ингрид. — Ты достойный человек и щедрый муж, но есть вещи, с которыми невозможно бороться, и это тот самый случай.

— Ты его забудешь.

— Вряд ли. Я и сама бы этого хотела, но сомневаюсь в этом.

— Я постоянно задаю себе вопрос, что ты в нем нашла такого, чем он тебя обольстил — ведь он же почти животное.

— Ты ошибаешься. Он — самое нежное создание на свете, только тебе этого не понять. — Виконтесса медленно поднялась и направилась к выходу. — Я лишь просто хотела поставить тебя в известность, чтобы ты не чувствовал себя опять обманутым: я сделаю всё, что в моих силах, чтобы снова быть с ним.

На мгновение капитану Леону де Луне, виконту де Тегисе, захотелось отдать собакам сухую команду, и те без колебаний растерзали бы его жену на куски, но в конце концов он лишь молча наблюдал, как жена вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Он много лет сожалел о том, что не поддался первому порыву, избавив себя тем самым от многих страданий.

Два дня спустя, когда немка сидела под старым деревом неподалеку от «Ла Касоны», погруженная, как обычно, в чтение одной из тех книг, что превратились в молчаливых свидетелей ее желания вновь встретиться с любимым, из леса вышел одетый как моряк худой человек в старой выцветшей шляпе и направился прямо к виконтессе.

— Виконтесса де Тегисе?

Она молча кивнула.

— Меня зовут Трагасете, Доминго де Трагасете, я офицер с «Буэнавентуры», — представился он, сняв шляпу. — Я принес вам письмо от дона Луиса де Торреса.

— Не знаю никакого Луиса де Торреса, — ответила Ингрид Грасс на ломаном кастильском. — Кто он такой?

— Королевский толмач из эскадры адмирала Колумба. Он пришел ко мне через два дня после того, как они встали на якорь в Кадисе.

Руки виконтессы заметно дрогнули, и книга чуть не шлепнулась на землю, но Ингрид собралась с силами и пригласила незнакомца сесть рядом.

— Расскажите подробней, — попросила она.

Человек по имени Тагасете повиновался и, робея от высокого титула прекрасной иностранки, сказал:

— Сеньор де Торрес сообщил мне, что во время своего путешествия в Сипанго завел дружбу с юнгой по имени Сьенфуэгос, к которому вы, по всей видимости, питаете интерес.

— Что с ним случилось? — дрогнувшим голосом поинтересовалась Ингрид Грасс. — Что-нибудь серьезное?

— Нет, насколько я знаю, но по словам сеньора де Торреса, вместе с другими членами команды флагманского корабля он остался в поселении, названном форт Рождества, которое его превосходительство адмирал основал на другом краю океана.

— Mein Gott!

— Что вы сказали?

Немка побледнела и с огромным усилием тряхнула головой, чтобы избавиться от дурных предчувствий.

— Ничего. Не имеет значения. Продолжайте, прошу вас. Что вы еще знаете?

— Не очень много. Названный Сьенфуэгос заверяет, что приедет в Севилью при первой же возможности, но предполагаю, что этого не произойдет, пока адмирал не сумеет организовать новую экспедицию.

— И вы имеете представление о том, когда это произойдет?

— Нет, сеньора, но, поскольку я знаком с морем, сомневаюсь, что раньше осени, когда ветры дуют на запад.

— Осени! — в ужасе воскликнула Ингрид. — Но до осени еще больше полугода!

— Именно так. Но любой моряк знает, что раньше этого сезона плыть на запад в этих широтах почти невозможно.

Она посмотрела гостю в глаза.

— Понятно. Завтра в это же время я вернусь и заплачу вам за беспокойство.

— В этом нет необходимости, сеньора. На рассвете мы снимаемся с якоря, и мне уже за всё заплачено, — улыбнулся он. — В любом случае, мне достаточно и того, что я оказался вам полезен. Желаю удачи!

Он удалился в ту же сторону, откуда пришел, оставив виконтессу в смятении и мрачных раздумьях, поскольку принесенные им новости могли разрушить все ее планы, заставив отложить встречу с человеком, владеющим самыми потаенными уголками ее сердца и разума.

Узнав, что любимого оставили по другую сторону Сумрачного океана, на далекой чужой земле, населенной, по рассказам очевидцев, неведомыми тварями и голыми дикарями, иные из которых даже едят друг друга, Ингрид впала в глубокую печаль, несмотря на данное себе обещание никогда не горевать, и тяжелые слезы упали на страницы книги, все еще лежащей у нее на коленях.

Потом она подняла взгляд к высоким скалам, обрывающимся в море, и спросила себя, не лучше ли забраться наверх и разом покончить со всеми страданиями, потому что такова была сила ее любви к этому мальчику, превратившемуся для нее в наваждение, что Ингрид предпочитала умереть, лишь бы не мучиться от жизни в разлуке и без надежды.

С наступлением темноты она медленно побрела обратно в «Ла Касону», тяжело ссутулившись и едва волоча ноги, словно разом постарела на тридцать лет.



8  



Шел нескончаемый дождь.

Шел тихо, словно нехотя, но вода падала с неба уже столько дней — всё так же спокойно и устало она лилась на сельву и горы — что даже воздух, казалось, состоял из густой пелены серой влаги, растворяющей контуры предметов, как на старой, стершейся от времени акварели.

Земля превратилась в непролазную зловонную топь, месиво из грязи и полусгнивших листьев; ноги в ней вязли или скользили, словно по тысяче банановых шкурок. Подняться по крутым склонам оврага, чтобы поискать наверху какое-нибудь укрытие от дождя, оказалось практически невозможным даже для жителя гор вроде Сьенфуэгоса.

Часто один из них, преодолев тридцать метров подъема, поскальзывался, хватался за ветку, которая тут же с хрустом ломалась, и съезжал метров на сто вниз, рискуя размозжить череп о какое-нибудь дерево. Они издавали лишь вздохи и проклятия, потому что необходимый для произнесения даже одного слова воздух нужен был, чтобы сделать новый шаг или протянуть руку и ухватиться за ствол.

Это, пожалуй, было первое противостояние европейцев тропической сельве нового континента, оказавшейся куда более дремучей и непролазной, чем все известные африканские джунгли, потому что в горах Гаити, или Эспаньолы, как окрестил этот остров его превосходительство адмирал Христофор Колумб, деревья и травы вели нескончаемый и ожесточенный спор за каждый клочок земли, оплетая его корнями, за каждый лучик солнца, от которого зависела их жизнь, образуя при этом такие непроходимые заросли, что даже рослый и сильный мужчина далеко не всегда мог сквозь них пробиться.

Забрызганные до самых бровей жидкой грязью, исцарапанные, голодные и вконец измученные, трое юнцов никак не находили достаточно крутого обрыва, под защитой которого могли бы отдохнуть и перекусить. Казалось, эти горы созданы не из камня, лишь сверху покрытого слоем почвы и растительности, как все другие горы на свете, а из сплошной скользкой и вязкой глины, за которую даже корням растений приходилось цепляться так же отчаянно, как пытались взобраться по склону трое людей.

Весь день они карабкались на вершину горы, которую овевал теплый восточный ветерок, и наконец смогли окинуть взглядом бесконечную волнистую поверхность ярко-зеленого цвета, где-то далеко вдали сливающуюся с темной вершиной, которая показалась Сьенфуэгосу такой же высокой, как гора Тейде — ее он много раз рассматривал со склонов своего острова.

— Вот дерьмо! — воскликнул он.

Он сел и стал возиться с трутом, пока не прикурил толстую сигару — из тех, которыми их в достатке снабдила практичная Синалинга, и наконец бросил насмешливый взгляд на своих перемазанных спутников. Лишь усталые глаза выделялись на фоне той землистой массы, в которую, казалось, они превратились.

— Дерьмо! — повторил Мессия Черный — сейчас настоящий цвет его кожи определить было совершенно невозможно. — В жизни не предполагал, что существует подобное место! Я в грязи по самые уши!

— Что ж, придется еще потерпеть, — ответил канарец, махнув рукой на окружающий ландшафт. — Сельва, сельва, одна лишь сельва! Грязь, грязь, сплошная грязь. И горы, — он выпустил мощную струю дыма и скептически добавил: — Только безумец может решить здесь обустроиться.

— Вся эта затея переплыть океан с самого начала была смехотворной, — заявил Дамасо Алькальде. — Я до сих пор задаюсь вопросом, какого черта мы это сделали.

— С голодухи.

Дамасо повернулся к своему неизменному спутнику, по всей видимости другу детства, и убежденно кивнул.

— С голодухи, точно, но в Могере у нас хотя бы была возможность время от времени украсть какую-нибудь курицу... А тут и того нет. Нету здесь курей.

— Всё изменится, — уверенно сказал Черный. — Мы найдем золото, — он на секунду замолчал. — Или источник вечной молодости, он наверняка где-то поблизости... Один индеец мне признался, что в глубине сельвы живут племена, у которых не бывает стариков.

— Может, они просто их едят, — предположил Сьенфуэгос. Табачный дым его взбодрил и вернул чувство юмора. — По правде говоря, меня волнует только одно — как добраться до Севильи.

— В Севилье без денег еще хуже, чем здесь, — заверил его Дамасо Алькальде. — Я лично не собираюсь возвращаться в Севилью, пока не разбогатею. Ненавижу нищету.

— А я никогда не был бедняком, — заявил канарец. — Там, где я жил, деньги мне были без надобности. А здесь тем более. Индейцы прекрасно обходятся без них.

— А как же! На то они и дикари.

Вечерело. Начало темнеть с той невероятной скоростью, с какой темнеет в тропиках, они до сих пор к этому не привыкли, и потому в очередной раз не успели соорудить хоть какое-нибудь укрытие, теперь им придется провести ночь под открытым небом, лежа на влажной земле, а сверху ни на секунду не переставала капать тепловатая вода.

Дамасо Алькальде беспрерывно кашлял.

Черный Месиас дрожал и бормотал проклятия.

Рыжий Сьенфуэгос, привыкший ночевать на свежем воздухе, закрыл глаза и позволил мыслям унестись к Ингрид, нежно улыбнулся, вспомнив ее сияющую улыбку, и тут же заснул.

На заре полил дождь.

Они соскользнули вниз по мокрому склону, стараясь притормаживать, чтобы не врезаться в дерево, и в конце концов оказались в русле шумного и мутного ручья, в безумной гонке несущего листья и ветки к океану.

Здесь они тщательно смыли с себя всю грязь, которой пропиталась каждая пора кожи, а затем, по совету канарца, занялись нелегким делом: постройкой плота из сырых бревен, чтобы продолжить на нем путь вниз по течению.

Это было приятное путешествие.

Сельва, казалось, рожденная в тех же водах, жадно тянулась вверх в поисках неба, начавшего терять свинцовый оттенок по мере того, как путешественники спускались в глубокие долины. Когда же наконец густой туман уступил место жестокому солнцу, красному и жгучему, тысячи оттенков джунглей, до того времени слившиеся в один тусклый темно-зеленый цвет, взорвались с такой силой, что заболели глаза, привыкшие к серым сумеркам.

Путешественники миновали высокую скалу, возле которой русло реки резко сужалось, а сама она превращалась в бурный ревущий поток. Они даже испугались, что хрупкое самодельное суденышко перевернется, но, стоило им миновать ревущие буруны, как впереди открылась широкая долина, поросшая мягкой травой со множеством кочек, где гнездились тысячи белоснежных цапель с длинными алыми клювами.

— Боже, вот это местечко! — воскликнул Дамасо Алькальде. — В жизни не видел ничего подобного.

Они выбрались на берег и разлеглись на траве, чтобы погреть на солнышке окоченевшие кости, любуясь величественным полетом неизвестных птиц, способных приземлиться на самую тонкую веточку, не сломав ее при этом.

Сьенфуэгос прикурил еще одну сигару, глубоко затянулся и махнул рукой в сторону самого высокого холма, на котором доминировало огромное дерево с красными цветами, а в его тени дремало животное с желтой головой, черным телом и заостренным носом, похожее на гигантскую землеройку — трудно представить что-либо более комичное.

— Я построю здесь дом для Ингрид, — сказал Сьенфуэгос. — Будем заниматься любовью под тем деревом и созерцать птиц, а потом спустимся и искупаемся в реке.

— А я возьму себе землю у той излучины, — заявил Черный Месиас. — Буду обрабатывать поля до самого подножия горы и жить с четырьмя или пятью заботливыми индианками.

— А я привезу из родной Уэльвы свиней, — вставил Дамасо Алькальде. — И коров. До чего ж мне нравится запах коров! А на таких пастбищах они вырастут громадными...

— И мы сможем это сделать, — совершенно серьезно сказал канарец. — Здесь хватит земли для всех, здесь земли больше, чем у самого виконта де Тегисе. Достаточно просто сказать: «Она моя» и не позволять никому ее отнять.

— Это не так-то просто.

— Почему же?

— Есть ведь короли.

— Ни один король не явится сюда, чтобы оспаривать права на землю, — самоуверенно ответил рыжий. — Их волнует только золото да почести. Если мы отправим им золото, то они оставят нам землю.

— И откуда мы возьмем золото?

— Оттуда, — он снова вдохнул теплый и душистый дым и с наслаждением задержал его во рту, а потом привычно выпустил в воздух, слегка прикрыв глаза, и добавил: — Голову даю на отсечение, вскоре в эти земли нагрянут тысячи голодных, независимо от того, принадлежат ли земли гаитянам, Великому хану или самому королю. Вот заварушка-то будет.

— Без разрешения короля с королевой никто и пальцем не пошевелит, — отрезал Дамасо Алькальде.

— То в Испании... — спокойно отозвался канарец. — Но океан широк и глубок, — он вскочил на ноги и бросил в воду остаток сигары. — Хотя в конце концов... Меня все это не волнует, все это прекрасно, но мне нужно только добраться до Севильи. Идем?

Они двинулись дальше, время от времени проплывая мимо кучки хижин, поднятых на сваях над водой, а целые семьи обнаженных туземцев выходили из своих жилищ, чтобы поглазеть на чужаков, но не знали, как реагировать на появление удивительных светлокожих людей с глазами цвета неба и в цветастых одеяниях, поэтому лишь махали им руками, пока шаткий плот скользил вниз по течению и терялся за поворотом, словно дурной сон.

На одном из поворотов они чуть не столкнулись с утлой лодчонкой, в ней сидели двое подростков, которые при виде чужаков вскрикнули от ужаса, стремглав бросились в воду и быстро поплыли в сторону берега, где вскоре скрылись среди деревьев, как будто сам дьявол поджаривал им пятки. Однако, если не считать этого случая, путешественники ни разу не увидели ни одного враждебного жеста и не услышали ни единого угрожающего слова; не говоря уже о том, как сильно их поразило, что ни один из встреченных туземцев не носил оружия.

— Прекрасный народ! — заявил Черный. — Могу поклясться, что если и есть где-то земной рай, то это именно он.

Несомненно, земля была плодородной. Холмы и горные хребты сменялись широкими долинами, весьма удобными для распашки, а далеко на юге, теряясь в дымке, маячили пики горной гряды, вздымавшейся на добрых три тысячи метров над уровнем моря. Воздух рассекали колибри, словно разноцветные миниатюрные стрелы, длинноклювые цапли с белой грудкой и темной спинкой восседали на ветвях деревьев по обеим берегам реки, как полки гренадеров, замершие в почетном карауле.

Чуть позже появились первые пеликаны, чей тяжелый полет говорил о том, что море совсем близко, а вскоре испанцы оказались у устья реки. Берега обрамляли пляжи с белоснежным песком и длинные ряды высоких кокосовых пальм, а впереди, там, где река впадала в широкий залив, возвышалась высокая отвесная скала, четко очерченная на фоне синих океанских вод, простирающихся до самого горизонта.

— Вот оно, это место, — зачарованно произнес канарец. — Трудно поверить, но всё именно так, как описал губернатор — порт, река и бескрайние плодородные земли, почти необитаемые. Что думаете?

— Святые небеса! — вдруг воскликнул Черный Месиас.

Этот возглас был обусловлен отнюдь не красотой действительно прекрасного места, а тем, что как раз в эту минуту всего в двухстах метрах вверх по течению из чащи вышли два десятка туземцев и молча бросились в их сторону, потрясая тяжелыми дубинками и примитивными каменными топорами.

Это были низкорослые, коротконогие и коренастые люди с кожей более темной, чем у большинства туземцев, которых испанцы видели до сих пор, с длинными, развевающимися по ветру волосами и черными узорами татуировок, покрывающими тела с ног до головы. Но хуже всего были изуродованные ноги с огромными широченными ступнями, придающими им поистине жуткий вид.

— Карибы! — в ужасе прошептал Сьенфуэгос. — Помоги нам Боже, взгляните на эти ноги! Это же людоеды!

Он выхватил шпагу, не выпуская при этом из рук своего верного шеста, но, увидев, как оба спутника бросились бежать, увязая в песке, тут же сообразил, что любая попытка противостояния целому отряду вооруженных дикарей изначально обречена на провал, развернулся и бросился вслед за андалузцами, которые успели опередить его на добрых сорок метров.

Черный Месиас, как и Дамасо Алькальде, были настоящими моряками, сильными и ловкими, но не привыкшими быстро бегать, ведь на палубе для этого просто не хватало места; канарец же, будучи намного моложе, большую часть жизни провел в погоне за козами. Он тут же устремился к дальнему концу пляжа, где возвышалась высокая отвесная скала, и отчаянными жестами поманил за собой спутников.

— К скале! — закричал он. — К скале! Скорее!

Карибы все приближались.

Испанцы в панике бросились бежать с такой скоростью, словно на ногах у них выросли крылья, но эта свора дикарей обладала, казалось, неутомимостью лошадей; их огромные ступни даже не оставляли следов на песке; с каждой секундой они становились всё ближе, и вот уже за спиной отчетливо послышался топот множества ног и прерывистое дыхание.

— Бежим! — снова и снова призывал Сьенфуэгос. — Ради Бога, скорее, скорее!

Первым не выдержал Дамасо Алькальде. Он отчаянно закашлялся, с хрипением рухнул на песок и беспомощно забился в истерике, не в силах сделать больше ни единого шага, несмотря на все старания Сьенфуэгоса заставить его подняться.

— Не останавливайся! — умолял канарец. — Наверх, скорее наверх!

Но тот лишь поднял на него залитое слезами, испачканное в песке лицо и посмотрел широко открытыми глазами.

— Не могу! — прошептал он. — Не могу! Помоги мне, Пресвятая дева дель Росио, помоги...

Ему словно отрезали ноги или перебили позвоночник — он просто распластался на песке, словно достаточно зарыть в него лицо, чтобы избежать поимки.

Первый из карибов находился уже так близко, а вид у него был столь свирепым, что канарец понял — он больше ничем не поможет своему другу, и потому развернулся и помчался вслед за Черным Месиасом, чьи силы тоже начали убывать.

Их по-прежнему отделяло от скалы больше четырехсот метров, но преследователи уже были так близко, что испанцы слышали их тяжелое дыхание — как у ринувшихся в атаку свирепых кабанов.

На миг обернувшись, Сьенфуэгос увидел, как толпа людоедов набросилась на бедного Дамасо Алькальде и принялись молотить его дубинками и топорами. Не подлежало сомнению, что помочь ему уже невозможно, остается лишь спасать собственную жизнь. Между тем, ослабевший Месиас все сильнее шатался от усталости, вот-вот готовый рухнуть без сил.

Дротик с зазубренным наконечником просвистел над самыми головами и воткнулся в песок в нескольких метрах впереди.

Сьенфуэгос стиснул зубы, с силой сжал свой верный шест и ускорил бег. Всего за несколько секунд он смог оторваться от преследователей.

Менее чем в пятидесяти метрах от ближайшей скалы Черный Месиас взвыл и упал на колени.

Подоспевший дикарь тут же обрушил ему на голову страшный удар. Сьенфуэгоса еще долго потом преследовал жуткий треск этого удара, от которого череп андалузца раскололся, словно орех, разбитый кулаком великана.

Сьенфуэгос подумал об Ингрид.

Ее улыбка придала ему сил, которых оставалось совсем немного, а воспоминания о неподражаемом теле, что ждало его где-то вдали, заставили мчаться все дальше и дальше и забыть о том, что ноги как будто налились свинцом.

Дикий зверь на деформированных ногах, потрясая окровавленной дубинкой, рычал уже прямо у него за спиной.

От высокого утеса его отделяли лишь двадцать метров.

Сьенфуэгос мчался прямо на скалу; казалось, он вот-вот врежется в каменную стену, но неожиданно он вонзил в песок конец шеста и, взлетев в воздух на добрых четыре метра, с математической точностью приземлился на крохотный уступ, отчаянно балансируя над самой головой людоеда, который застыл, как вкопанный, не в силах понять, как вышло, что последняя жертва ускользнула из-под самого носа.

Подбежали другие дикари, и Сьенфуэгос начал быстро карабкаться на скалу, ломая ногти о камни, метр за метром взбираясь все выше — туда, где его не достанут брошенные копья. Каннибалы полезли следом, решив захватить его любой ценой.

Охота продолжалась, но здесь, среди скал, преимущество было на стороне канарца.

Когда десять минут спустя он остановился, чтобы посмотреть вниз, то обнаружил, что находится на высоте восьмидесяти метров над морем и лишь один из его врагов — тот самый, что размозжил голову Черному Месиасу — упорно продолжал преследование, в то время как его спутники предпочли спуститься на пляж.

Сьенфуэгос понял, что наконец-то в безопасности, пусть и ненадолго, и присел, чтобы перевести дух, глядя на кариба, который отчаянно пыхтел и задыхался, обнажая желтые зубы, словно хотел еще больше испугать и без того перепуганного канарца.

Внизу, на пляже, двое дикарей тащили за ноги окровавленное тело Дамасо Алькальде, все еще пытающегося сопротивляться — он визжал, как свинья, которую волокут на убой. Тело тащили в сторону Черного Месиаса, которому повезло несколько больше: он едва успел упасть на колени, когда страшный удар расколол ему череп, забрызгав мозгами песок.

Каннибал продолжал преследование, пока не потерял равновесие и чуть не сорвался в бездну, однако сумел уцепиться за край скалы и попытался нащупать ногой точку опоры, чтобы продолжить карабкаться вверх.

Сьенфуэгос взглянул на него.

Затем поглядел на остальных карибов, что сгрудились вокруг тел его несчастных друзей, кромсая их острыми каменными топорами, и принял внезапное решение: уперся концом шеста в уступ скалы не более метра шириной, находившийся в пяти метрах ниже, и плавно соскользнул по шесту с обычной ловкостью, которая в свое время так удивила капитана Леона де Луну, а теперь привела в такое же изумление дикарей: они застыли на месте, зачарованно наблюдая за Сьенфуэгосом.

Теперь его отделяло от преследователя не более четырех метров. Тот внезапно понял, что превратился из охотника в добычу, но его туповатому разуму требовалось довольно много времени, чтобы решить, как действовать в новой ситуации.

Очень неторопливо, почти с наслаждением, Сьенфуэгос распластался всем телом на склоне скалы и направил заостренный конец шеста в правый глаз ревущего в бессильной ярости дикаря.

Он ударил изо всех сил, вложив в этот удар всю злобу и ненависть, которых никогда не чувствовал в себе прежде. Глазное яблоко лопнуло, как яйцо, из глазницы брызнул мозг, и гнусная тварь с предсмертным визгом кубарем покатилась в пустоту и рухнула с тридцатиметровой высоты прямо на тело несчастного паренька, только что им убитого.

Карибы дружно испустили хриплый рев, потрясая оружием, и даже бросили в Сьенфуэгоса несколько камней, вполне отдавая себе отчет, что все равно не смогут его достать. Так что канарец просто уселся на каменном уступе, прислонился спиной к скале и свесил вниз ноги, болтая ими над пропастью, стараясь при этом унять предательскую дрожь в коленях.

И заплакал.

Он плакал, как ребенок, со слезами выплескивая всю боль последних дней, какую иным людям не испытать и за целую жизнь. Как неожиданно рвется натянутая струна, не выдержав напряжения, так внезапно лопнули его нервы, и измученное, обессиленное тело осталось лежать, будто сломанная кукла.

На долгое время — он сам не знал, на сколько именно — он словно выпал из реального мира, погрузившись в собственную боль, страх и бессилие; голова его казалась пустой, мысли носились где-то далеко, а он понимал лишь одно: что оказался жертвой и свидетелем кошмарной сцены — из такой ситуации никто не смог бы выбраться живым. Сьенфуэгос решил, что никогда в жизни ему уже не доведется увидеть нечто столь же чудовищное.

Но он ошибся.

Не прошло и нескольких минут, как он понял, насколько ошибался, думая, что ничего более ужасного в жизни быть не может. Когда ему удалось наконец вытереть слезы, унять дрожь в коленях и успокоить колотящееся сердце, Сьенфуэгос посмотрел вниз. От увиденного у него впервые за четырнадцать лет жизни закружилась голова; от ужаса он едва не выронил шест, а сам чуть не свалился в пропасть.

Там, внизу, менее чем в ста метрах от него, почти у самых его ног, отряд дикарей расположился вокруг останков Дамасо Алькальде и Черного Месиаса. Вскоре началась поистине демоническая оргия: дикари принялись кромсать их тела, пожирая сырое мясо. Казалось, они получали настоящее удовольствие, когда потоки крови стекали по их подбородкам, шеям, рукам и груди.

Он закричал.

Он кричал и кричал, не в силах остановиться в истерике, взывал к Богу, чтобы тот обрушил на злодеев свой праведный гнев или чтобы земля разверзлась у них под ногами, отправив их прямо в адский огонь.

Они подняли головы и посмотрели на него.

В их глазах не было ни ненависти, ни издевки — одно лишь презрительное равнодушие да, возможно, обещание, что скоро он станет очередным блюдом на жутком пиршестве, которому они предавались.

Изумление, отвращение и гнев снова уступили место ужасу. Глядя, как два несчастных мальчика, полные надежд и иллюзий, еще полчаса назад радостно обсуждавшие, как обустроят свою жизнь в этом земном раю, превращаются в куски мяса, которые уродливые и жуткие звери, язык не поворачивался назвать их людьми, пожирают со скотским удовольствием, Сьенфуэгос почувствовал, как мозг разлетается на куски. В эти минуты канарец понял, что, если не сойдет с ума в этот злосчастный день — значит, на свете нет ничего, что могло бы свести его с ума.

Он прижался затылком к каменной стене и закрыл глаза, в который раз представляя безмятежное лицо Ингрид, призывая ее на помощь, умоляя явиться, пробудить его от кошмарного сна, в который, казалось, превратилась вся его жизнь, и вернуть его на родной остров с прекрасными пейзажами, где они провели столько незабываемых часов.

Но вот наконец дикари закончили адское пиршество, и на песке остались лежать лишь две головы да несколько грязных ошметков мяса. Тогда карибы медленно поднялись, бросив последний взгляд на канарца, словно оценивая свои шансы до него добраться, а затем, забрав тело соплеменника, двинулись по пляжу в сторону тех зарослей, откуда так неожиданно появились.

Сам не зная почему, Сьенфуэгос решил их пересчитать.

Их оказалось двадцать три.

Несколько минут спустя они вновь появились, таща на себе огромное каноэ, вытесанное из гигантского темного ствола. Спустив его на воду, дикари забрались внутрь лодки и стали грести в сторону скалы, не сводя глаз со Сьенфуэгоса. Теперь их разделяло не более двухсот метров.

Он снова их пересчитал.

Теперь их стало восемнадцать.

И тогда он поблагодарил Хуана де ла Косу за науку, ведь теперь он сумел понять, что пятеро каннибалов спрятались в чаще и, возможно, в эти самые мгновения бегут в сельву, в сторону обрыва, с намерением отрезать ему путь к отступлению и прижать к вертикальной скале.

Он оценил высоту, время, за которое они смогут забраться наверх, и вероятность сбежать, прежде чем его загонят в ловушку.

Почти никакой.

Ему оставалось по меньшей мере шестьдесят метров трудного подъема, прежде чем он окажется на открытой местности, а там, посреди сельвы, тянущейся вглубь от скалистого берега, его шансы ускользнуть от преследователей и вовсе стремились к нулю.

При одной мысли о том, что, пока он с трудом продирался бы сквозь чащобу, на него в любую минуту мог наброситься один из тех демонов в людском обличье и ударом дубинки размозжить череп, у Сьенфуэгоса вновь задрожали колени. Приведя в порядок мысли, он в конце концов решил, что безопаснее будет оставаться на скале, зависнув над пропастью.

Он взял себя в руки.

Неоспоримое свидетельство того, что он остался один-одинешенек и его выживание зависит исключительно от хладнокровия и способности быстро реагировать на опасность, свершило чудо, прояснив его мысли, придав сил и уверенности — отныне эта уверенность станет одним из главных и самым ценным его достоинством.

В тот день канарец Сьенфуэгос стал настоящим мужчиной.

Вдохнув полной грудью, он пришел к выводу, что дикари в лодке, похоже, решили ждать, пока он сам не упадет к ним в руки, а потому, подсчитав, сколько времени осталось до захода солнца, пополз по скале, присматривая местечко, где можно укрыться.

Через пятнадцать минут он не сомневался, что враги, должно быть, уже над самой его головой, и молил всех известных ему богов, чтобы солнце быстрее двигалось к закату.

Сверху упал камень, отскочив от скалы совсем рядом с его рукой. Сьенфуэгос поднял взгляд и увидел наверху, в сорока метрах над собой, одного из дикарей. По выражению его лица канарец догадался — тот боится высоты и ни за что за ним не полезет.

Здесь, на отвесной скале, ему нечего было бояться.

Он продолжал ползти — все время вправо, под прикрытием крутого склона, защищающего от новых камней; по пути ему попалась узкая расселина, вход в которую почти не был заметен снаружи, но Сьенфуэгос продолжал ползти и остановился, лишь добравшись до того места, которое приглядел заранее. Это место хорошо просматривалось снизу, из каноэ, но зато сверху его защищал скальный выступ, а всего в четырех или пяти метрах обнаружилось гнездо чаек, тут же поднявших истошный крик.

Солнце меж тем коснулось линии горизонта.

Дикари махали со стороны моря своим соплеменникам, показывая им, где находится Сьенфуэгос, но на землю уже опустились первые тени, и преследователи никак не решались спуститься.

Один из дикарей, стоящий на носу каноэ — сплошь покрытый татуировками вождь с еще более уродливыми, чем у соплеменников ногами, казавший в отряде главным, издал резкий гортанный крик.

Прошло несколько минут.

Ночь, настоящая ночь со спасительной темнотой, еще на настала. Время тянулось бесконечно.

Вдруг рядом мелькнуло тело, пролетев не более чем в десяти метрах от Сьенфуэгоса, и врезалось в воду, которая поглотила человека с такой жадностью, будто только его и ждала. Рыжий понял, что на сегодняшний день опасность миновала.

Но все же он подождал до того момента, когда уже не мог различить собственных ладоней, очень медленно, ощупывая каждую точку опоры, вернулся обратно тем же путем, как и пришел, и втиснулся в крошечную пещеру, откуда немедленно вылетела стайка испуганных чаек.

Сьенфуэгос аккуратно отодвинул яйца, стараясь их не разбить, свернулся в позе зародыша, закрыл глаза и уснул.

Только луна наблюдала за ним.

Большая, круглая, сияющая и холодная.

Сьенфуэгос полз очень медленно, лишь иногда поглядывая вниз, чтобы заметить тень лодки, которая по-прежнему находилась на том же месте, покачиваясь на серебристых волнах. В любое другое время эта картина показалась бы ему прекрасной.

Канарец просидел в своем убежище довольно долго — наедине со страхом, отчаянно ненавидя каждый из смутных силуэтов дикарей, чьи желудки в эти минуты переваривали тела его товарищей. Он задавался вопросом, по какому капризу судьба занесла его сюда, она играла с ним, как летний ветер на его родном острове носит крошечные семена с белым пухом, отчего леса кажутся словно припорошенными снегом.

Сьенфуэгос никогда не мечтал о другой жизни, нежели жизнь скромного одинокого пастуха, не желал ничего другого, кроме как изо дня в день видеть все те же молчаливые горы и скалы. Но вот кто-то неведомый и всемогущий словно пнул его, как он сам пинал в детстве комки навоза, заставляя их катиться, куда ему хотелось, в глупом упрямстве повторяя это вновь и вновь, пока они не разваливались на части.

Он чувствовал себя рыбой, неосторожно заглотившей приманку, которой стало для него прекрасное тело возлюбленной, и теперь ему приходится отчаянно бороться за жизнь, пытаясь противостоять той неведомой силе, что вырвала его из уютной тихой пещеры, чтобы швырнуть в бушующее море жизни, перед которой он, не знающий ее законов, оказался совершенно беззащитен.

Вскоре наступил рассвет.

Капризная судьба будто нарочно спешила добавить ему еще один день мучений; и канарец бессильно наблюдал, как рассвет медленно окрашивает окрестный пейзаж в яркие краски, не забыв при этом четко выделить адский ковчег, по-прежнему стоящий у берега.

Он не боялся. Смерть от голода или жажды не казалась ему столь ужасной, как гибель от рук дикарей. Что действительно ввергало в ужас — так это мысль о том, что его может постигнуть печальная участь друзей. Очевидно, ни один каннибал не собирался лезть за ним на скалы, и Сьенфуэгос твердо решил, что скорее умрет здесь, в этой расселине, чем попадет в руки преследователей.

Теперь это был лишь вопрос терпения.

А именно терпение всю жизнь требовалось от пастуха на Гомере.

Он съел два яйца чайки и стал ждать.

Поднималось солнце, согревая землю.

И море.

Карибы в лодке обливались потом, обшаривая глазами каждый выступ скалы в попытке обнаружить затаившегося врага, но разглядеть со стороны моря вход в крошечный грот было совершенно невозможно.

Но они тоже оказались терпеливы.