— Первый раз слышу. А почему?

— Хозяин приглашает поваров из Франции. Спустя какое-то время они увольняются и открывают свой собственный ресторан.

— Вы в ФБР просто набиты бесполезными сведениями.

Ищешь метрдотеля.

— Столик на имя Эндрюса.

— Добрый вечер, мистер Эндрюс. Рады приветствовать вас в нашем ресторане.

Этот прощелыга видит меня в первый раз и, наверное, в последний. За какой столик он нас посадит? Ничего, сойдет. Может быть, она и вправду поверит, что я здесь завсегдатай. Незаметно передаю ему пятидолларовую банкноту.

— Спасибо, сэр. Желаю приятного вечера.

Они уселись в глубокие, обитые красной кожей кресла. В ресторане полно народу.

— Добрый вечер. Что будете пить, сэр?

— Что ты хочешь, Элизабет?

— «Кампари» с содовой, пожалуйста.

— Один «кампари» с содовой и спритцер для меня.

Посмотрим меню. Шеф-повар Мишель Лодье. Девиз ресторана: Fluctuat nec mergitur.[16] Ого, как бы мне не потонуть с такими ценами за стол и за обслуживание. Уфф. А она и знать ничего не знает. Это одно из тех волнующих чувственность местечек, где меню с ценами дают мужчине.

— Я, пожалуй, буду первое, но только вместе с тобой.

— Конечно, я тоже буду первое, красавица.

— Ну вот и хорошо. Так, авокадо…

Без омаров?

— …с омарами и еще салат Цезаря?

— …филе миньон а-ля Генрих IV — с кровью, пожалуйста.

Двадцать долларов пятьдесят центов. Ну и черт с ним, на нее не жалко. Но пробую-ка и я то же самое.

— Выбрали, сэр?

— Да. Два авокадо с омарами и два филе миньон а-ля Генрих IV, с кровью.

— А из вин? У нас богатый выбор.

Нет, спасибо. Ограничусь пивом.

— Будешь вино, Элизабет?

— С удовольствием, Марк.

— Бутылочку монастырского, soixante-dix-huit,[17] пожалуйста.

Уверен, он догадался, что, кроме цифр, я по-французски ни полслова.

— Прекрасный выбор, сэр.

Принесли закуску, и одновременно появился sommelier[18] с вином. Думаешь продать нам две бутылки, лягушатник чертов? Не дождешься.

— Можно разливать, сэр?

— Спасибо, попозже. Откройте бутылку и разлейте, когда принесете горячее.

— Конечно, сэр.

— Ваш авокадо, мадемуазель.



— Добрый вечер, Голт. Как поживает Бюро?

— С трудом, мадам.

Какими незначащими фразами порой обмениваются сильные мира сего.

Директор оглядел уютную золотисто-голубую комнату. В дальнем углу высилась одинокая фигура Стюарта Найта, начальника личной охраны президента. На диване, у окна, которое выходило на Западное крыло и здание Исполнительного управления, сидела министр юстиции Мэриан Эдельман и беседовала с сенатором Бёрчем Бэйем, сменившим Теда Кеннеди на посту председателя законодательного комитета. Заезженное определение — красив, как юноша, — сопровождавшее Бэя во время предварительных выборов 1976 года, где он выставлял свою кандидатуру, не лгало и сегодня. Высокий, сухопарый сенатор Марвин Торнтон склонился над коллегой и Мэриан Эдельман.

Господи, пусть меня всегда окружают толстяки…

— Я пригласила Торнтона.

— Да, мадам.

Надо перевести разговор на законопроект о владении оружием — пусть выскажется.

Западная гостиная, удобная комната на семейном этаже Белого дома, примыкала к Первой мужской гардеробной. Быть принятым в этой части дома — большая честь. А обедать в маленькой столовой, а не в президентской столовой внизу, — особая привилегия, так как первая предназначалась исключительно для семейных обедов. Отсутствие мужа президента лишь подчеркивало интимность встречи.

— Что будете пить, Голт?

— Виски со льдом.

— Виски со льдом директору и мандариновый сок для меня — слежу за весом.

Неужели она не знает, что на диете мандариновый сок категорически противопоказан?

— Как распределяются голоса, мадам?

— На сегодняшний день — сорок восемь «за» и сорок семь «против», но если законопроект не примут десятого, придется забыть о нем до следующей сессии. Сейчас именно он беспокоит меня больше всего — и это помимо тура по Европе и предварительных выборов в Нью-Хэмпшире, которые состоятся меньше, чем через год. Придется отложить законопроект, пока меня не переизберут, а я не хочу вводить его главным пунктом в предвыборную программу. Я хочу спихнуть его с плеч и увидеть в действии, прежде чем стану баллотироваться снова.

— Тогда будем надеяться, что он пройдет десятого, поскольку это существенно облегчит мою работу, мадам Президент.

— И работу Мэриан. Выпьете еще, Голт?

— Нет, мадам, благодарю вас.

— Тогда пойдемте поужинаем.

Президент провела пятерых гостей в столовую. Обои на стенах пестрели сценами из американской революции. Комнату обставляли в федеральном стиле где-то в конце XIX века.

— Я никогда не пресыщаюсь красотой Белого дома.

Директор залюбовался лепной композицией на каменной доске, выполненной Робертом Уэлфордом из Филадельфии в 1815 году. Она изображала знаменитый доклад капитана 1-го ранга Оливера Хэзарда Перри после битвы на озеро Эри во время войны 1812 года «Мы встретили врага, и теперь он наш».

— Сегодня через это здание прошли пять тысяч человек, — сказал Х. Стюарт Найт. — Никто по-настоящему не понимает трудностей службы безопасности. В этом доме живет президент, и все же он принадлежит народу; ни минуты покоя от этой демократии.

Ты еще не все знаешь…

Президент села во главе стола, министр юстиции — напротив; Бэй и Торнтон с одной стороны, директор и Найт — с другой. На закуску подали авокадо с омарами.

Меня всегда тошнит от омаров.

— Приятно видеть за одним столом тех, кто стоит на страже закона, — сказала президент. — Я хочу воспользоваться этой возможностью, чтобы обсудить законопроект о владении оружием, который, смею надеяться, будет принят 10 марта. Поэтому я пригласила сегодня Бёрча и Марвина: их поддержка повлияет на судьбу законопроекта.

Снова 10 марта. Возможно, Кассий будет держаться до конца. Помнится, Торнтон был категорически против законопроекта, а он, между прочим, значится в списке Эндрюса.

— Непросто будет уговорить сельскохозяйственные штаты, мадам Президент, — сказала Мэриан Эдельман. — Сдать свои пистолеты так просто они вряд ли захотят.

— Можно установить длительный предварительный период — скажем, шесть месяцев, — когда владение оружием будет еще не наказуемо по закону. Мне кажется, это выход. Так всегда делают после войны. А тем временем журналисты будут оповещать население о том, что сотни пистолетов уже сдают в районные полицейские участки.

— Хорошая мысль, Голт.

— Работа предстоит адова, — сказала министр юстиции. — Одна только Национальная стрелковая ассоциация насчитывает семь миллионов членов, а по всей Америке личным оружием владеет, должно быть, миллионов пятьдесят.

Принесли второе блюдо. Дуврский палтус. Видно, президент и вправду на диете.



— Кофе или бренди, сэр?

— Не стоит, — сказала Элизабет, нежно тронув Марка за руку. — Давай лучше выпьем дома.

— Отличная мысль.

Он улыбнулся и посмотрел ей в глаза, пытаясь понять, что у нее на душе…

— Нет, спасибо. Принесите счет.

Официант послушно поспешил прочь.

Они всегда послушно поспешают прочь, когда попросишь принести счет. А руку мою она не отпустила.

— Чудесный ужин, Марк, спасибо.

— Надо как-нибудь прийти сюда снова.

Принесли счет. Марк приготовился к худшему. И оказался прав.

Восемьдесят долларов двадцать центов плюс налоги. Тот, кто поймет, как ресторан добивается конечной цифры, годится в министры финансов. Рука на кредитной карточке «Америкен экспресс». Маленький листок голубой бумаги возвращается на подпись. Впиши цифру «100» и забудь, пока «Америкен экспресс» не пришлет извещение по почте.

— Спокойной ночи, мистер Эндрюс.

Поклоны, поклоны. Официант расшаркивается по высшему классу.

— Надеюсь, вы с мадемуазель придете к нам еще.

— Конечно.

Боюсь, к тому времени, когда я заявлюсь сюда снова, ты уже не сможешь меня вспомнить. Открой дверь для Элизабет. Интересно, стану ли я открывать ей дверь, когда она будет моей женой? Господи, неужто я думаю о женитьбе?

— По-моему, я объелась. Спать хочется.

Как прикажете вас понимать, красавица? Я могу строить какие угодно предположения.

— А я, напротив, готов ко всему.

Не слишком удачно, ну да ладно. Куда бы поставить машину? Отлично. Прямо напротив дома есть место, и ни один «фольксваген» не помешает мне занять его. Открой дверь, чтобы Элизабет могла выйти из машины. Она возится с ключами от двери. В кухню. Чайник — на плиту.

— Какая хорошая кухня.

Глупое замечание.

— Рада, что тебе нравится.

Еще глупей.

В гостиную.

Розы. Порядок.

— Здравствуй, Саманта. Иди сюда, познакомься с Марком.

Господи, боже мой, да она живет не одна, а с подружкой!

Саманта, мурлыча, потерлась о ногу Марка.

Уже легче. Саманта — сиамка, а не американка.

— Куда можно сесть?

— Куда хочешь.

Нет чтоб самой усадить гостя.

— Тебе черный или со сливками, милый?

«Милый». Скорее всего шансы выше, чем пятьдесят против пятидесяти.

— Пожалуйста, черный. И один кусочек сахара.

— Ты тут отдохни, пока не вскипит вода. Я быстро.



— Еще кофе, Голт?

— Нет, спасибо, мадам, прошу прощения, но мне пора домой.

— Я провожу вас до двери. Мне надо обсудить с вами два вопроса.

— Да-да, конечно, мадам Президент.

Морские пехотинцы, стоявшие в карауле у западного входа, насторожились. Какой-то мужчина в смокинге скрылся в тени меж колоннами.

— Мне нужна ваша всесторонняя поддержка, Голт. Ваше отношение к законопроекту о владении оружием неминуемо повлияет на членов комитета. И хотя в зале заседаний нас поддерживает большинство, мне хотелось исключить возможность срыва в последнюю минуту: я и так потеряла уйму времени.

— Я буду с вами, мадам. Я ждал этого со дня смерти Джона Кеннеди.

— У вас есть какие-то конкретные опасения, Голт?

— Нет, мадам. Обеспечьте политическую часть, подпишите законопроект, а уж я позабочусь о том, чтобы привести закон в исполнение.

— Может быть, вы можете мне что-то посоветовать?

— Да, пожалуй, нет…

Бойся Мартовских Ид.

— …хотя я никогда не понимал, мадам Президент, почему вы так затянули с законопроектом. Если 10 марта хоть что-нибудь не сработает и если в будущем году вас не переизберут на второй срок, нам придется начать все сначала.

— Я знаю, Голт, но я должна была выбирать между законопроектом о медицинском обслуживании — а с него начинать управление страной было вовсе не просто — и законопроектом о владении оружием. Если бы я предложила их одновременно, возможно, в конце концов потеряла бы и тот и другой. По правде говоря, я собиралась предложить законопроект годом раньше; кто мог предположить, что Нигерия нападет на Южную Африку и Америке придется всерьез задуматься о своем месте на Африканском континенте?

— Да, вы тогда подставили себя под удар, мадам Президент; признаться, я тогда считал, что вы не правы.

— Знаю, Голт. Я и сама провела немало бессонных ночей. Но вернемся к законопроекту о владении оружием: не забудьте, что Декстер и Торнтон с огромным успехом подвергали этот чертов законопроект обструкции почти два года — неслыханный срок в истории сената. И это несмотря на негласную поддержку лидера большинства сенатора Бэрда. Впрочем, я не вижу причин для тревоги. Я по-прежнему считаю, что мы можем провести законопроект. По-моему, теперь ничто не в силах этому помешать. А вы как думаете, Голт?

— Конечно, мадам, — сказал директор после недолгих колебаний.

Первая ложь вышестоящему лицу. Поймет ли следственная комиссия, что мной руководило, если через три дня президента убьют?

— Спокойной ночи, Голт, спасибо вам.

— Спокойной ночи, мадам Президент, спасибо за отличный ужин.

Директор вышел из Белого дома и сел в машину. Специальный агент, исполняющий обязанности шофера, обернулся к нему.

— На ваше имя получено важное сообщение, сэр. Не могли бы вы немедленно вернуться в Бюро?

Только не это.

— Хорошо. Может быть, мне и кровать в кабинет поставить? Правда, меня смогут упрекнуть в том, что я пытаюсь увильнуть от платы за квартиру и сижу на шее налогоплательщиков.

Водитель рассмеялся. Должно быть, директор хорошо поужинал. А ему вот не удалось.



Элизабет принесла кофе — села рядом.

Кто не рискует, тот не пьет шампанского. Как бы между прочим, ненавязчиво подними руку, положи на спинку дивана и погладь ее волосы.

Элизабет встала.

— Ах да, чуть не забыла, хочешь брэнди?

Нет, я не хочу брэнди. Я хочу, чтобы ты вернулась.

— Спасибо, не стоит.

Она снова села рядом, прижимаясь к Марку плечом.

Пока у нее в руке чашка кофе, я даже не могу поцеловать ее. Ага, она поставила чашку. Черт, снова встала.

— Давай послушаем музыку.

Этого мне только не хватало.

— Прекрасная мысль.

— Тебе нравится «Памяти Синатры»?

— Ужасно нравится.

Типичное не то. Ага, возвращается. Попробуем поцеловать. Проклятье, опять этот кофе. Ну наконец-то поставила. Вот так, нежно. Да, очень здорово. Боже, как она хороша. Долгий поцелуй — ее глаза открыты? — нет, закрыты. Она тоже наслаждается. Вот и прекрасно. Продлим удовольствие.

— Хочешь еще кофе, Марк?

Нет, нет, нет, нет, нет.

— Нет, спасибо.

Еще один долгий поцелуй. Начни поглаживать по спине — так далеко мы с ней уже заходили, какие могут быть возражения, — рука скользит ниже, к ноге — остановка: какая сказочная нога, и у нее их целых две. Теперь убери руку и сосредоточься на поцелуе.

— Марк, я должна тебе что-то сказать.

Господи! Наверное, ей сейчас нельзя. Нет, мне решительно не везет.

— М-мм?

— Я тебя обожаю.

— И я тебя.

Он расстегнул ей молнию на юбке и принялся нежно ласкать. Ее рука на моем бедре, выше, выше… Ну вот… Сейчас. Свершится.

Дзинь-дзинь-дзинь-дзинь.

Боже, за что?

— Марк, это тебя.

— Эндрюс?

— Да, сэр.

— Юлий.

Чтоб ты сдох.

— Сейчас буду.

8 марта, вторник

1 час ночи

На углу церковного дворика стоял мужчина. Он продрог на холодном мартовском ночном ветру и похлопывал себя по спине, пытаясь согреться. Он однажды видел в кино, как подобным образом согревался Джин Хэкман.[19] Актеру, помнится, это помогло. А вот ему не помогало. Наверное, все дело в том, что Хэкмана грели «юпитеры» компании «Уорнер Бразерс», решил он, раздавая себе шлепки.

На самом деле наблюдение вели двое: спецагент Кевин О’Малли и младший оперативник Пирс Томпсон; обоих назначал сам директор ФБР Тайсон — выбрал за толковость и осторожность. Ни тот, ни другой ничуть не удивились, когда директор велел им следить за своим же братом-фэбээровцем и обо всем докладывать Эллиотту. Пришлось изрядно померзнуть, прежде чем Марк вышел из дома Элизабет, но О’Малли не держал на него зла. Пирс покинул церковный дворик и присоединился к коллеге.

— Эй, Кевин, ты заметил, что мы не одни следим за Эндрюсом?

— Заметил. Это Матсон. А что?

— Я-то думал, он ушел в отставку.

— Так оно и есть. По-моему, старина Голт вызвал его для страховки.

— Пожалуй, что так, но почему Тайсон не предупредил нас?

— Да тут сам черт ногу сломит. Все молчком, никто никому ни полслова. Ты бы спросил Эллиотта.

— Сам спрашивай. А еще лучше, обратись к памятнику Линкольну.

— Тогда спроси директора.

— Нет уж, спасибо.

Несколько минут прошли в молчании.

— А что, может, поговорим с Матсоном?

— Ты же помнишь спецраспоряжение. Никаких контактов. Ни с кем. Он, наверное, получил такие же указания. Настучит на нас с чистой совестью. С него станется.

О’Малли первым увидел, как Марк выходит из дома, и был готов поклясться, что тот в одном ботинке, а второй несет в руке. Он оказался прав, Марк бежал, и О’Малли поспешил вслед за ним. Наверное, на грани провала и спасается бегством, подумал О’Малли. Марк остановился у телефона-автомата, его преследователь отступил в новое укрытие, где вновь продолжил бесплодные попытки согреться. Он был благодарен за короткую пробежку: все же стало потеплее.

У Марка нашлось всего две монеты: остальные высыпались из кармана и теперь, бесполезные, лежали на полу у дивана Элизабет. Откуда звонил директор? Может быть, из Бюро? Вряд ли. Что ему там делать среди ночи? И потом, ведь он сегодня должен быть у президента. Марк взглянул на часы. 1.15. Наверное, уже дома; если его нет, мне не хватит разменных монет. Марк надел второй ботинок. Хорошо хоть без шнурков.

Он выругался и подбросил первую монетку; если Джордж Вашингтон — звоню в Бюро… Если «E pluribus unum»[20] — тогда домой. Монетка упала — Джордж Вашингтон. Марк набрал личный номер директора в Бюро.

— Да.

Джордж Вашингтон, царство ему небесное.

— Юлий?

— Немедленно выезжайте.

Явно не в духе. Может быть, только вернулся от президента с важным сообщением, а то и съел что-нибудь за ужином и мучается несварением желудка.

Марк быстро пошел к машине, на ходу застегивая пуговицы и поправляя галстук. Один из носков сбился и натирал ногу. Миновав прятавшегося в тени человека, Марк остановился а нерешительности. Может, надо вернуться к Элизабет и объяснить, но что он скажет ей? Он глянул вверх — в окне все горел свет, — тяжело вздохнул, снова выругался и уселся за руль «мерседеса». Даже холодный душ, и тот не успел принять.

Через несколько минут он уже доехал до Бюро: машин на улицах было мало, и на автоматизированных светофорах почти все время горел зеленый свет.

Марк поставил машину в подземный гараж ФБР, и тотчас же рядом возник неизвестный, который явно поджидал именно его. Интересно, он когда-нибудь ложится спать? Его появление не предвещало ничего хорошего, но правды от него не добьешься, поскольку он вечно молчит.

Может, евнух? Вот счастливчик. Вместе они поднялись на лифте на седьмой этаж. Неизвестный бесшумно проводил его в кабинет директора; интересно, какое у него хобби? Возможно, суфлер в Национальном театре для глухих.

— Мистер Эндрюс, сэр.

Директор не поздоровался. Он еще не сменил вечерний костюм и глядел мрачнее тучи.

— Присаживайтесь, Эндрюс.

Ну вот я и снова Эндрюс.

— С каким бы удовольствием я сейчас отвел вас в гараж. Поставил к стенке и пристрелил! Жаль, не могу.

Марк пытался глядеть на него честными глазами; Ник Стеймз на это покупался. Но директор был не так прост.

— Разгильдяй, болван, мерзавец!

Пожалуй, директор пострашнее, чем те, кто, возможно, хочет его убить.

— Вы скомпрометировали меня, Бюро и президента, — продолжал директор. У Марка бешено заколотилось сердце. Наверное, сто двадцать в минуту, никак не меньше. Тайсон продолжал бушевать. — Если б я мог заменить вас или просто уволить, господи, если б я только мог это сделать — все было бы много проще. Сколько сенаторов осталось в вашем списке?

— Семь, сэр.

— Перечислите их.

— Брукс, Харрисон, Торнтон, Бэрд, Нанн, Декс… Декстер и…

Марк побелел.

— Выпускник Йельского университета, а наивны как бойскаут. Когда мы впервые увидели вас в обществе доктора Элизабет Декстер, мы, по глупости, зная, что именно она дежурила вечером 3 марта в больнице Вудро Вильсона, по глупости, — он намеренно повторил эти слова, — предположили, что вы прорабатываете очередную версию, и что же? Выясняется, что она дочь одного из подозреваемых сенаторов, но мало того, у вас с ней роман!

Марк хотел возразить, но был не в силах разлепить пересохшие губы.

— Вы с ней спали, Эндрюс, не отпирайтесь.

— Нет, сэр, — очень тихо ответил Марк.

— Молодой человек, — тут же парировал директор, — мы поставили микрофоны в ее квартире и слышали все, что происходило.

Марк вскочил со стула. Он уже не страшился директора; он был в ярости.

— Я мог бы ответить «да», если бы вы не помешали мне, — заорал он. — Вы хоть помните, что такое любовь, или вообще никогда не знали? Да пошли вы к… матери вместе с вашим Бюро, — вы знаете, я посылаю не часто. Я работаю по шестнадцать часов в сутки и не сплю ночами. Меня, возможно, хотят убить, а вы, единственный человек, которому я верю, подсылаете ваших стукачей за мой счет поиграть в юного связиста. Да чтоб вы сгорели! Я лучше присоединюсь к мафии — их ребятам хоть иногда выпадает выходной.

Никогда в жизни Марк не был в такой ярости. Он откинулся на стуле и стал ждать, что сейчас будет. Впрочем, ему уже было все равно. Директор не проронил ни слова. Он подошел к окну и стал смотреть на улицу. Потом медленно обернулся: тяжелые плечи, крупная голова… Это конец, подумал Марк.

Директор остановился в полуметре от него и, глядя прямо в глаза — так он смотрел на него всегда, с тех пор, как они познакомились, — сказал:

— Простите меня. Я обидел вас, не подумав, но поймите, у меня уже мания преследования. Я только что оставил президента — она бодра, здорова, полна планов, связанных с будущим нашей страны, — и что же я слышу? Единственный человек, который в силах помочь ей осуществить эти планы, спит с дочерью одного из семерых сенаторов, возможно, именно сейчас замышляющих убийство. Я не предполагал, что у вас это так серьезно.

Великий человек, подумал Марк.

Взгляд директора не отпускал его.

— Молите бога — и я тоже стану молиться с вами, — чтоб это был не Декстер. Если покушение замыслил он, первым под удар попадете вы. — Он вновь ненадолго замолчал. — Кстати, эти стукачи охраняют вас денно и нощно, тоже по шестнадцать часов в сутки, без передышки. А у некоторых, представьте себе, жены и дети. Теперь мы оба знаем правду. Так вернемся же к своим обязанностям, Марк, и постараемся за эти три дня не потерять разум. Только не забывайте обо всем ставить меня в известность.

Марк победил. Нет, проиграл.

— Осталось семь сенаторов, — директор говорил медленно, превозмогая запредельную усталость. Марк никогда не видел его таким. А другие сотрудники? Вряд ли.

— Беседа с президентом подтвердила мои подозрения. Сенатор-убийца хочет во что бы то ни стало помешать принятию законопроекта о владении оружием. Там был председатель законодательного комитета, который прорабатывал законопроект в предварительной стадии, — сенатор Бэй. Он по-прежнему в списке. Надо послушать, что скажет на заседании комитета он сам и другие подозреваемые — но при этом следите за Пирсоном и Нанном в Комитете внешних сношений. — Он снова замолчал. — Осталось всего три дня. Я не собираюсь менять свой первоначальный план, пусть все идет как прежде. Я все еще не в силах отложить намеченное на 10-е выступление президента в самую последнюю минуту. Хотите что-нибудь добавить, Марк?

— Нет, сэр.

— Что собираетесь предпринять?

— Завтра хочу повидаться с директорами законодательного комитета и Комитета внешних сношений, сэр. Может быть, тогда для меня многое станет яснее: как подходить к проблеме и что искать.

— Хорошо. И расспросите обоих подробнейшим образом, на случай, если я вдруг что-то пропустил.

— Да, сэр.

— Наши сотрудники с утра до вечера изучают отпечатки пальцев на двадцати восьми банкнотах; в настоящее время они ищут отпечатки миссис Казефикис. Так мы по крайней мере будем знать, на которой из банкнот могут обнаружиться отпечатки пальцев нужного нам человека. Они уже сняли более тысячи отпечатков, но ни один не совпадает с отпечатками миссис Казефикис. Как только что-нибудь станет известно, я тотчас же свяжусь с вами. Будем считать, что мы оба сегодня перетрудились. Можете не приходить завтра к семи, — директор взглянул на часы, — я имею в виду сегодня. Но в среду я жду вас к семи, и не опаздывайте, потому что тогда в запасе останется всего один день.

Марк знал, что ему предлагают уйти, но он еще не все высказал. Директор взглянул на него и сразу это почувствовал.

— Крепитесь, Марк. Идите домой и отдохните. Я старый, усталый человек, но я хочу, чтобы эти подонки, все вместе и каждый в отдельности, в четверг, еще до вечера, сидели за решеткой. Ради вас я надеюсь, что Декстер не виноват. Но будьте готовы ко всему, Марк. Любовь может быть слепа, но будем надеяться, она не глуха и не нема.

Необыкновенный человек, подумал Марк.

— Спасибо, сэр. Увидимся в среду утром.

Марк медленно отвел машину в гараж ФБР. Он был опустошен. Неизвестный исчез. В боковом зеркале показался «форд»-седан. Он ехал за машиной Марка — на этот раз в этом не могло быть сомнений. Разве можно знать наверняка, на чьей они стороне? Потерпи три дня, узнаешь. В то же время на следующей неделе ему станет известно все или ничего. Доживет ли президент до этого дня?

Саймон все еще дежурил у входа в подъезд и лучезарно улыбнулся Марку.

— Ну как, свершилось?

— Не совсем, — ответил он.

— Могу кликнуть свою сестренку, если невтерпеж.

Марк попытался рассмеяться.

— Благодарю за предложение, но только не сегодня.

Он передал Саймону ключи и пошел к лифту. Запершись в своей квартире, он бросился в спальню, сорвал рубашку и галстук, поднял трубку телефона и медленно набрал семь цифр. Ему ответил нежный голос.

— Ты еще не спишь?

— Нет.

— Я люблю тебя.

Он положил трубку и уснул.

8 марта, утро, вторник

8 часов 4 минуты

Телефон надрывался, но Марк спал, как убитый. Звонки не умолкали, и в конце концов Марк вынырнул из забытья. Взглянул на часы: 8.05. Черт, наверное директор — не терпится узнать, куда он подевался. Нет, директора нынешним утром Марку видеть не хотелось, и чего ему надо, ведь договаривались сегодня не встречаться! Он с раздражением поднял трубку.

— Спишь?

— Нет.

— Я тоже тебя люблю.

В трубке щелкнуло. Что ж, утро начинается не дурно, хотя знай она, что днем он будет собирать компромат на ее отца… А директор — о ней самой, это уж почти наверняка.

Марк встал под холодный душ и терпел, пока не проснулся окончательно. Когда его вот так внезапно будили, ему всегда хотелось заснуть опять. На следующей неделе отосплюсь непременно, пообещал он себе. Чертову уйму дел приходится отложить до следующей недели. Он посмотрел на часы: 8.25. Сегодня утром — никаких пшеничных хлопьев. Марк включил телевизор — мало ли что могло произойти в мире, пока он спал. У него самого в загашнике такой убойный материал, что знай о нем Барбара Уолтерс — рухнула бы под стол на глазах у изумленной студии Си-би-эс. Ну и что она там вещает?

«…через несколько минут смотрите телеочерк об одном из величайших достижений человеческой мысли: впервые в мире американским космическим кораблем сфотографирована планета Юпитер. А теперь — Желе-О — особая пища для особенных детей».

Марк, фыркнув, крутанул выключатель, изображение на экране погасло. Ничего, подождут до следующей недели и Юпитер, и Желе-О.

Время поджимало, и он решил поехать на метро: неподалеку от его дома была станция Уотерфрант. Марк привык выезжать гораздо раньше, когда машины на дорогах попадались редко; но в 8.30 машин уже полно, сплошные пробки. Нет уж, спасибо, лучше метро.

У входа в метро высился бронзовый пилон, увенчанный светящейся «М». Марк шагнул на эскалатор и заскользил вниз, к станции. Серая, слабо освещенная, с ячеистым, сводчатым потолком, станция напоминала Римскую баню. Один доллар. Цена билета в час «пик». Плюс пересадка. Еще один доллар. Марк стал шарить в карманах. Доеду до центра — не забыть разменять на двадцатипятицентовики. Он шагнул на другой эскалатор и был доставлен к поездам. В часы «пик», от 6.30 до 9.00, поезда подходили каждые пять минут. Круглые огни у края платформы замигали, предупреждая о приближающемся поезде. Двери открылись автоматически. Марк смешался с толпой в нарядном, ярко освещенном вагоне, и через пять минут голос диктора объявил нужную ему станцию: «Площадь Галереи». Он вышел на платформу и стал ждать, пока на красную линию подойдет поезд. По утрам, когда он ездил в вашингтонское отделение, зеленая линия работала безупречно, но до Капитолийского холма можно было доехать только с пересадкой. Через четыре минуты он выплыл из-под земли у «Туристского центра» — бурлящей узловой станции, откуда из Вашингтона и по городу отходили автобусы, электрички и поезда метро. Ярко светило солнце. Через три дома, на углу 1-й улицы и проспекта Конституции, возвышалось здание сената. Легко и быстро, подумал Марк, заходя в подъезд на проспекте Конституции. Может, вообще не стоит ездить на машине?

В дверях двое полицейских конгресса досматривали портфели и свертки. Марк прошел мимо и нажал кнопку лифта «вверх».

— Четвертый, пожалуйста, — попросил он лифтера.

Заседание Комитета внешних сношений должно было скоро начаться. Марк достал из кармана пальто список «Текущих мероприятий в Белом доме и в сенате», который заблаговременно вырвал из газеты «Вашингтон пост». «Внешние сношения — 9.30. Открытие. Слушание доклада о политике США в отношении Общего рынка; представители администрации. 4229». Когда Марк пересекал вестибюль, сенатор Ральф Брукс из Массачусетса вступил в анфиладу 4229, и Марк последовал за ним в зал заседаний.

Высокий, с грубоватым, сильным лицом красавца-киноковбоя, сенатор Брукс шел за Флорентиной Кейн след в след на протяжении всей политической карьеры, пока она не сместила его с должности госсекретаря, когда, после смерти президента Паркина, заняла его пост.

Вскоре он снова занял ее место в сенате, после чего выставил против Флорентины Кейн свою кандидатуру от демократов и вышел из игры только после седьмого раунда. С тех пор Брукс возглавлял в сенате Комитет внешних сношений.

Уж не собирается ли он убить президента, чтоб самому занять освободившееся место? Вряд ли — если Кейн погибнет, пост президента достанется вице-президенту Биллу Брэдли, он много моложе, и Брукс так или иначе останется с носом. Нет, не похоже, чтоб сенатор представлял серьезную угрозу, но Марку все же недоставало доказательств, и он не мог с легким сердцем вычеркнуть его из списка.

Зал заседаний был обшит светлыми деревянными панелями, в нижней части стен и вокруг двери шел бордюр из зеленого мрамора. В конце зала на небольшом возвышении стоял полукруглый стол из такого же дерева. 15 терракотового цвета стульев. Из них заняты только десять. Сенатор Брукс сел на свое место, но помощники, журналисты, чиновники-управленцы и штатные сотрудники всех рангов продолжали бесцельно бродить по залу. За спиной у сенаторов на стене висели две большие карты — мира и Европы. Прямо перед сенаторами, но чуть ниже, сидела за своим столом машинистка-стенографистка, приготовившись записывать заседание слово в слово. Напротив стояли столы для свидетелей.

Почти половину занимали стулья для публики; свободных мест было мало. И над всеми собравшимися царил огромный, писанный маслом Джордж Вашингтон. Последние десять лет мужик только тем и занимался, что позировал для портретов, подумал Марк.

Сенатор Брукс что-то прошептал помощнику и легонько постучал молотком, призывая к тишине.

— Прежде чем открыть заседание, — начал он, — я хотел бы предуведомить сотрудников сената и журналистов об изменении в нашем расписании. Сегодня и завтра будет заслушан доклад Госдепартамента о Европейском Общем рынке. Затем будет сделан перерыв до следующей недели, с тем чтобы комиссия могла уделить внимание злободневной и противоречивой проблеме продажи оружия в африканские страны.

К этому времени почти все присутствующие в зале расселись по местам; правительственные свидетели просматривали свои записи. В студенческие годы Марк как-то проходил летнюю практику на Капитолийском холме, но даже теперь не мог сдержать раздражения при виде жалкой кучки сенаторов, которые удосужились прийти на заседание. Каждый сенатор состоял по меньшей мере в трех комиссиях, не говоря уже о бесконечных под- и спецкомиссиях; это вынуждало их сосредоточиваться на одной узкой области, в остальных же доверять опыту и знаниям собратьев-сенаторов и сотрудников. Так что зачастую на заседания комиссии приходили три сенатора, а то и два и даже один.

Обсуждался законопроект о расформировании НАТО. В Испании и Португалии к власти пришли коммунисты, и в конце восьмидесятых они, как две послушные пешки, вышли из Общего рынка. Вскоре испанцы потребовали убрать со своей территории военные базы. Изгнанный король Хуан Карлос жил в Англии. Страны НАТО были готовы к коммунистическому путчу в Португалии, но когда в Италии в конце концов победил Народный Фронт, стало ясно: все рушится и почва уходит из-под ног. Верное старым испытанным методам папство заперлось за воротами Ватикана, американские католики подняли шум, и Соединенные Штаты были вынуждены отказать новому правительству Италии в финансовой поддержке. В ответ итальянцы закрыли базы НАТО.

Считалось, что крах в Италии рикошетом отозвался на выборах во Франции — пост президента достался Шираку, кандидату от партии де Голля. Голландия и некоторые скандинавские страны не так давно отказались от социализма в его крайних проявлениях. Немцы наслаждались социал-демократией. Запад вступал в последнее десятилетие двадцатого века, и сенатор Пирсон объявил, что единственным союзником Америки в блоке НАТО следует считать Великобританию, где на февральских общих выборах победу одержало правительство тори.