– Пока нигде, – усмехнулся тот. – Но через пару недель он должен вернуться. Я когда-то встречал его в Вике.

Корчма постепенно пустела, что и понятно – солнце едва перевалило за полдень и посетители, наскоро перекусив, уходили по своим делам. Вскоре, кроме Хельги с компанией, в корчме Мечислава остались лишь несколько человек – пара бродячих волхвов-боянов с гуслями, да еще с полдесятка мужиков, судя по одежде – подпоясанные простой веревкой рубахи из грубого холста, такие же порты, онучи – артельщиков, по всей видимости, пришедших на заработки из ближайших селений. Плотники, либо, что более вероятно, грузчики – торговый сезон на пристани уже начался, три дня назад прибыло аж сразу два каравана – с Ладоги и из Царьграда, так что работы артельным хватало. Ярл не особо приглядывался к ним – незачем было, ну разве ж такая деревенщина способна помочь в их многотрудном деле? Так, следил краем глаза, как и за всем, что происходит в корчме. Вообще-то, здесь уже особо делать было нечего, по крайней мере, до вечера. Хельги подозвал корчмаря, поблагодарил за еду – тот поклонился, звероватый, осанистый, чем-то похожий на вставшего на дыбы медведя. Проводил гостей до самого выхода, предупредительно распахнул дверь… И тут вдруг Хельги заметил, как взгляд его чуть вильнул влево, туда, где сидели артельные. Ну, вильнул и вильнул, мало ли, чего они там делают? Пригляд завсегда лишним не будет. Только вот… Только вот, похоже, корчмарь, перехватив взгляд ярла, немного смутился. С чего бы это? Иль показалось? Задержавшись в дверях, Хельги задумчиво оглянулся, дескать, не забыл ли чего? Ага! Сидевший у самой стены артельщик – немолодой лупоглазый мужик, весь какой-то прилизанный, масляный, с крупной бородавкой на левой щеке – опустил голову вниз. Хельги мог поклясться всеми богами, что до этого артельщик пристально наблюдал за ним. Зачем?

Уже на улице ярл поделился догадкой с Ирландцем.

– Прилизанный, с бородавкой? – усмехнулся тот. – Глаз с нас не сводил. Я тоже заметил. Думаю – мужики эти никакие не артельщики, а шайка нидингов, а бородавчатый – их предводитель. А что на нас смотрели, так, видно, решали, грабить или нет.

– Я б на их месте не решился, – положив руку на эфес меча, хохотнул Снорри. – Вряд ли эти тролли справятся с нами.

– В открытом бою – нет. – Хельги кивнул. – Но есть много других способов. – Он обернулся к Ирландцу: – Вот ты бы, Конхобар, как поступил?

Тот отозвался, не задумываясь:

– Две возможности. Первая – вызнать, кто мы и где мы. И вторая – двинуться незаметно за нами, как здесь говорят – на авось. Мало ли, разделимся, вот тогда на одного вполне можно напасть, даже на двоих – впятером-то.

– Похоже, они так и поступят. – Хельги почесал бородку. – В обоих случаях они должны пойти за нами, по возможности, незаметно.

Узкая тропинка вилась по склону холма, уходя в заросли бузины и березовые рощи, спускаясь к лугу, ныряя в овраг, затем вылезая в малинник и – уже дальше – взбиралась на горбатый мостик через речку Глубочицу, а затем раздваивалась, поворачивая налево, к Подолу, потом направо – к Копырьеву концу. Укромных мест на пути было много, да и сама-то Щковица по большей части представляла собой заросший лесом холм, лишь кое-где расчищенный под усадьбы.

– Вряд ли они нападут здесь, – оглядывая холм, покачал головой ярл. – Впрочем, если и нападут, тем хуже для них! – Он многозначительно стукнул рукой по ножнам меча. Это был новый меч, приобретенный ярлом в Суроже у ромейских купцов взамен своего, что когда-то выковал с Велундом, да так и утерял в Хазарии. Хороший был меч, «змей крови», «крушитель бранных рубашек», «делатель вдов». Жаль, конечно, что потерялся, ну, да что горевать, этот был не хуже – франкской работы, красивый и мощный. Широкое навершие рукояти украшено бирюзой, а на светлом металле клинка, словно бы изнутри, проступали темные узоры.

– Вперед!

Ярл махнул рукой и, вскочив в седло – лошади были приобретены уже здесь, в Киеве – направил коня вниз. За ним последовали остальные. Конхобар Ирландец и Снорри… Снорри… Узнав Хельги во время столь неожиданной для обоих встречи у днепровских порогов, Снорри, не колеблясь, предложил ему свой меч. Скучное житье у печенегов надоело молодому викингу, хотя, конечно, спокойным его нельзя было назвать – постоянные набеги, стычки, охоты. Тем не менее, чем дальше, тем больше грустил Снорри, даже несмотря на дружбу с Радимиром, который, кажется, нашел в печенежских степях свое счастье – рыжеволосую красавицу Юкинджу, сестру князя Хуслая. Радимир-то счастье нашел, а вот Снорри… Ну, никак не походит степь на бескрайние дороги моря! А конь, даже самый лучший, никогда не заменит драккар. Ах, как несется корабль, перекатываясь с волны на волну, словно живой зверь пучины! Как летят прямо в лицо холодные брызги, а свежий морской ветер наполняет счастьем грудь! Разве может все это сравниться со степью? Скучал Снорри у печенегов, скучал, несмотря на оказываемый ему почет, несмотря на пиры, войны и женщин. Потому и напрашивался в самые дальние набеги – аж до Днепра, где наконец-то встретил своего ярла. Вот уж, поистине, благословение богов!

Снорри ехал последним, не торопясь, даже медленнее, чем остальные. Часто останавливался, нагибался, срывая цветы, поправлял подпругу. Но ни разу не оглянулся! Зато, достав широкий кинжал, частенько метал его в попадавшиеся на пути деревья. Затем, с радостным хохотом, скакал к дереву, вытаскивал застрявшее в коре острие, подбрасывал кинжал вверх, ловко ловил, всем своим видом показывая чисто детское удовольствие… и не забывал вглядеться в широкое лезвие, в котором, как на ладони, отражалось все то, что было позади: холм, деревья, кустарники. Ага, вот у березы дернулась ветка! А ветра, между тем, нет. Вот еще – чуть-чуть отклонились в сторону веточки бузины, словно бы кто-то их осторожно отвел рукою. Снорри примечал все… О чем и доложил ярлу, нагнав его у мостика через Глубочицу, за которой, собственно, и начинался город.

Выслушав его, Хельги удовлетворенно кивнул – значит, они с Ирландцем не ошиблись насчет артельщиков. Никакие это не артельщики, а шайка нидингов! Что ж, тем хуже для них.

Переговорив, друзья разделились: Ирландец и Снорри свернули направо, к частоколу, окружавшему Копырев конец, а Хельги, проводив их взглядом, неспешно поехал налево, к Подолу. Зеленые ветки берез взъерошили его волосы, ярл покачал головой, вытащил запутавшиеся в волосах листья. По правую руку возвышался дикий, поросший густым малинником, холм, на вершине которого, среди высоких дубов, виднелись идолы местных Полянских богов, за холмом слышался отдаленный городской шум – стук молота по наковальне, мычанье скота, девичьи песни. Хельги обернулся. Если и нужно место для засады, то вот оно – лучше не сыщешь! И, кажется, под чьей-то осторожной поступью тихонько треснула ветка.

Ярл не успел больше ничего подумать, как откуда-то сверху, с холма, просвистела стрела – если б она была действительно неожиданной, то поразила бы Хельги прямо в сердце. Однако, едва различив свист, он резко отклонился в сторону и… вдруг повалился с коня наземь, нелепо взмахнув руками.

И тут же выскочили на тропинку четверо мужиков в посконных, подпоясанных веревками, рубахах. Те самые артельщики… Вот только пятого – прилизанного, лупоглазого, с бородавкой – почему-то с ними не было. На всякий случай остался в засаде? Впрочем, особо рассуждать было некогда. Сильные руки уже тянулись к упавшему навзничь телу, стягивая с него плащ, пояс, меч… Нет, меч быстро вскочивший на ноги Хельги вытащил раньше них! Разбойники даже не успели ничего толком сообразить, как двое из них со стоном повалились в кусты, окрашивая зеленые ветви горячей дымящейся кровью. Третий завизжал, как свинья, закрутился, раненый в шею, засучил ногами, да так и замер, устремив взгляд быстро стынущих глаз в чистую лазурь неба. Четвертый… Четвертый – похоже, самый молодой из нападавших, смуглолицый, взъерошенный – попытался было дать деру, и совершенно напрасно. Убрав обагренный вражеской кровью меч в ножны, Хельги нагнал разбойника в два прыжка и, сбив его с ног, быстро скрутил ему руки. После чего вытащил меч и, приставив лезвие к горлу, приказал:

– Вставай. Иди.

Взгляд холодных глаз ярла не обещал пленнику ничего хорошего в случае малейшей попытки сопротивления. Парень, видно, хорошо понял это и со вздохом поднялся с земли, даже не посмотрев на мертвые тела товарищей.

Держа пленника впереди, Хельги взял коня под уздцы и осторожно пошел вслед за ним, настороженно прислушиваясь и в любое мгновенье ожидая пущенной из засады стрелы – ведь пятый «артельщик», лупоглазый, так и не объявился! Тем не менее, пока все было спокойно. Лишь когда ярл с пойманным разбойником уже почти скрылись за холмом, позади них, среди дубов и кустов малины вдруг закричали птицы. Поднялись целой стаей в небо, словно кто-то спугнул, а с высокого дуба на землю спрыгнул викинг в коричневатой тунике. Викинг – ну, конечно же, это был Снорри! – наклонился, подобрав с земли плащ, тряхнул волосами и довольно подмигнул небу. Все прошло так, как и было задумано. Тем не менее, Снорри, быстро переговорив с Ирландцем, все-таки решил подстраховать ярла. Да, конечно, это было не очень-то благородно – не доверять своему вождю – и совсем не в традициях детей фьордов, однако Снорри слишком долго прожил у печенегов, впитав в себя все их степные хитрости.

Стряхнув с ладоней прилипшие кусочки коры, Снорри с удовлетворением осмотрел убитых и, довольно улыбнувшись, побежал по тропе в сторону Копырева конца, даже не подозревая, что только что спас своему ярлу жизнь. Если б не его шумное появление, вряд ли бы промахнулся сидящий в малиновых кустах лупоглазый мужик с бородавкой на левой щеке. А так… Он даже и тетиву натянуть не успел. Затаился, бросившись наземь, да так и лежал там, покуда светловолосый варяг не скрылся из виду. Затем, выждав еще чуть-чуть, выскользнул из кустов, и, воровато озираясь, обшарил трупы. Знал – вот у этого зашиты в подол рубахи два серебряных дирхема, а вот у того – жемчуг да серьги, да височные кольца, третьего дня снятые с припозднившейся молодицы вместе с ушами. Все нашел: и дирхемы, и кольца, и жемчуг. Улыбнулся, поводил носом, словно большая, вставшая на задние лапы, крыса и, вытерев о траву испачканные в крови руки, пошел обратно к Щековице. Успокоившиеся птицы – вороны, галки, сороки – вернулись на свои законные места, к капищу, где проживали все время, питаясь остатками жертв. И стихло все, только иногда свиристела в малиннике иволга да деловито колотил кору дятел.



– Мы не обещаем тебе легкой смерти, – коверкая слова, тихо произнес Конхобар Ирландец, глядя прямо в глаза пленнику. – Ты пытался бежать и тем доставил нам беспокойство.

Разбойник побледнел, краем глаза следя, как Ирландец нагревает в пламени очага острое лезвие кинжала.

– Мы вообще не будем убивать тебя. Зачем? Эти клинком я выну тебе оба глаза.

Парень сглотнул слюну:

– Чего вы хотите от меня?

– Слов, – охотно откликнулся скромно сидевший в уголке Хельги. – Вернее, доброй беседы.

Они находились в небольшой хижине, что располагалась в самом углу постоялого двора дедки Зверина, за яблонями и амбаром. Хижина эта, как и прочие, до половины уходившая в землю, зимой использовалась под кухню, а летом – для ночлега прибывших с купцами слуг. Сейчас в ней слуг не было, а, с разрешения хозяина, были, не считая пленного, Ирландец и Хельги. Заглянувший, было, Никифор отказался пытать пленного, заявив, что это не по-христиански, и, дабы не скорбеть душой за своих друзей, вынужденных предаваться столь малопочтенному, но, увы, в данном случае, необходимому занятию, отправился к пристани – погулять, подождать с реки Ладиславу, которая вот-вот должна была вернуться, а заодно и прикупить чего-нибудь редкостного типа мощей святого Михаила, которыми, говорят, торговали прямо с ладьи недавно приплывшие греки. Снорри охотно согласился составить ему компанию, не очень-то понимая, зачем ярлу вообще нужен пленник – лучше б уж было сразу его убить, чтоб не возиться. Впрочем, на этот счет у Хельги, как и у Ирландца, было свое, особое, мнение.

– Так мы дождемся от тебя понятного слова? – сплюнув в угол, вновь обратился к пленному Хельги. – Конхобар, ты уже накалил кинжал?

– О да, мой ярл! – Ирландец поднес кинжал прямо к левому глазу парня. Тот инстинктивно отдернул голову, ударившись о стену. Приблизившись к нему, Хельги зашептал, страшно, свистяще, как шептали бы змеи, умей они говорить:

– Ты, знаешь, как делают ромеи в Царьграде? Они редко убивают. Всего лишь выкалывают глаза и оскопляют. Конхобар, мы сможем быстро оскопить его? – Ярл резко обернулся к Ирландцу.

– Пожалуй, – мрачно кивнул тот. – Но, может быть, для начала вырвать ему язык, чтоб не орал? Все равно ведь ничего не скажет.

– Я скажу! Скажу! – закричал пленник. – Все, все, что вы хотите! Это все Утема, гад…

– Если хочешь говорить, то говори тише, – поморщившись, Хельги прикрыл ладонями уши. – Так кто такой этот У тема-гад?

– Да вы уже убили его… – Парень невесело скривил губы. – Это родич мой, у нас за Почайной селенье. Зимой – все больше охота, весной – посад, осенью – урожай. А вот летось… Летось и подбил меня Утема в Киеве полиходейничать. Говорил, мол, летось купчишек в Киеве много, да и люду разного приезжего… вот и хорошо можно пораз-житься кольцами да браслетами.

– Ну и как? – усмехнулся Хельги. – Поразжились?

– Да немного. – Пленник пожал плечами. – Поначалу-то, в прошлое лето, неплохо было. Мечислав – хозяин корчмы со Щковицы – с нами в доле. А вот с тех пор, как прибился к Мечиславу Ильман Карась с Ладоги…

– Кто?

– Ильман Карась. Мечислав ему что-то должен был, с давних пор еще, вот Ильман и приплыл с Ладоги, что-то невмочь ему там стало.

– А что так?

– Да я и не ведаю, что там у него за дела, Утема как-то спросил, так Ильман этот на него так зыркнул, что… Вот и стали мы на Ильмана Карася робить. Умен он, коварен, злохитр.

– Так это для вас и не плохо?

– А я разве говорю, что плохо? Ой… – Пленник вдруг осекся, с откровенным страхом взглянув на ярла. Тот усмехнулся:

– Я знаю, сейчас ты думаешь, как бы от нас убежать, но никакие мысли по этому поводу к тебе пока не приходят. Могу сказать, что и не придут, не успеют.

Парень вздрогнул.

– Еще ты думаешь об Ильмане Карасе, – как ни в чем не бывало, продолжал ярл. Он уже говорил по-славянски чисто, почти без акцента, лишь иногда путал некоторые слова. – Не просто так думаешь – со страхом. Ну-ка, дадут боги, вырвешься отсюда живым, Карась расспрашивать станет: что, где, да с кем был? Ты, конечно, надеешься выкрутиться, с Ильманом-то куда как удобней разбойничать, потому вы ему и служили, хоть и побаивались, ведь так?

Пленный молча кивнул.

– А раз так, ответь – почему?

– Что – почему? – Парень – звали его Ярил Зевота – не понял вопроса.

– Почему с Ильманом Карасем удобно разбойничать? – терпеливо пояснил ярл.

– Ну, не знаю…

Услыхав это слово, Ирландец приставил кинжал к шее Ярила.

– Да скажу я, скажу, – закивал тот. – Вспомню вот только… – Он помолчал немного, испил водицы из поднесенного ярлом корца, облизал губы и продолжил:

– Ну, Карась, казалось бы, издалека, с Ладоги, а такие ходы-выходы в Киеве знает, что и нам неведомы. Мечислав проговорился как-то, будто есть у Ильмана хороший знакомец, не то из княжьей дружины, не то из близких князю людей, долгое время не было знакомца этого, а тут вдруг, не так и давно, наверное, в самом начале изока-месяца, Ильман его встретил, да встречей той, не удержавшись, перед Мечиславом похвастал, а тот уж – перед нами. Нехороший человек Ильман Карась, – глядя в земляной пол, убежденно закончил Ярил.

– Почему нехороший?

– Ну… Раньше мы как делали? Нападем скопом, дадим по башке – и все. Ну, или подпоим в корчме, как чаще всего и бывало. А Карась – нет. Убивать заставляет. Все больше нас, но иногда и сам тоже – нравится ему это. Вот вроде и не обязательно убивать, а он велит – убить. А в последнее время еще и распотрошит тело, словно дикий зверь, да велит в людном месте подкинуть. – Ярил Зевота передернул плечами. – Зверь он, этот Ильман Карась, волк лютый. Может, то и хорошо, что вы меня…

Хельги переглянулся с Ирландцем и взял в руку кинжал:

– Хочешь выйти отсюда целым?

Зевота часто закивал. На глазах его выступили крупные слезы.

– Я сразу же уйду из Киева, – сказал он. – И никогда больше не буду подчиняться Ильману. Хотя… Он, конечно, может найти меня и убить, я ведь про него много чего знаю.

– А ты, парень, не глуп, – засмеялся Хельги, перерезая веревки, стягивающие руки Ярила Зевоты. – Хочешь заработать? Хочешь. Тогда пока не бросай этого Карася. И не часто, скажем, раз в седмицу, как уговоримся, будешь приходить сюда, рассказывать нам про Ильмана и про все делишки его. А чтоб ты нас не обманул…

Ловким движением Хельги срезал клок волос с головы парня.

– Знаешь, зачем?

Ярил грустно кивнул. Еще бы не знать! Видно по всему, этот молодой варяг, так некстати встретившийся на его пути, был страшным колдуном. А волосы в руках колдуна – верная смерть в случае неподчинения, и смерть страшная!

– Хорошо послужишь – получишь свои волосы обратно, – усмехнулся варяг, в который раз читая мысли Ярила. – А теперь иди. Про себя скажешь – убег от варяга, потом скрывался на Подоле, сообразишь.

Ярил вышел с постоялого двора, слегка пошатываясь. Охватившие его чувства были самыми противоречивыми, с одной стороны – радость от чудесного спасения, а с другой – страх перед неведомым варяжским колдуном. И что хуже: подчиняться Ильману Карасю или этому варягу – пока сказать было нельзя. Тряхнув головой, Ярил отогнал от себя нехорошие мысли и, убыстряя шаг, зашагал прочь. А когда дошел до Подола – уже улыбался, все-таки уж слишком ярко светило солнце, и небо дышало ласковой синевой, да и отроду Яриле Зевоте было всего-навсего пятнадцать лет.



А за Подолом, вниз, к Почайне, медленно спускались девушки, неся перед собой «Кострому» – черноокую красавицу Любиму. Подойдя к реке, опустили Кострому на траву, поклонились, запели:

Кострома, Кострома,Ай, не мила девица!Кострома, Кострома,Пропади, сгинь, проснися!

Пропев последнюю строчку, девушки подбежали к лежащей с закрытыми глазами Любиме и начали ее тормошить. Словно нехотя, та открыла глаза, поднялась, еле сдерживая смех, взглянула по сторонам строго, повернулась к реке, запела протяжно:

Вышли по круче девицыОй, да с Костромой проститися,Ой, да с Костромой проститися,Да вославить Ярилу Молодца.

Обернувшись, Кострома-Любима сделала шаг к реке. Тут уж песню подхватили все остальные девушки, все-таки изок-месяц был месяцем не только похорон Костромы, но и Ярилы-бога, которому, конечно, следовало воздать должное:

Уж как скачет он по цветам-росе,По всей родной сторонушке!И все славят молодца,Огни ему жгут купальныеДа песни поют величальные.

И вот замолкли все. Тихо-тихо стало вокруг. А красиво как! Почайна, при впадении ее в Днепр, широка, полноводна. Берега вокруг – белым песочком усыпаны, мягким, приятным, а то местечко у поймы, где девчонки собрались, от чужих глаз ивовыми зарослями укрыто. В кустах соловей поет-заливается, сладко-сладко, солнышко в небе печет, припекает. Жарко, а от водицы прохладцей веет.

Подойдя ближе к воде, Любима-Кострома улыбнулась, подняла над головой руки. Подбежавшие со всех сторон девушки вмиг стащили с нее рубаху, схватили Любиму за руки, за ноги и, раскачав, бросили в реку. Вынырнув, Любима показала им язык и рассмеялась. И тут же вся пойма огласилась радостным девичьим смехом, песнями, визгом. Скинув с себя одежду, девчонки целой толпой ломанулись в реку.

– А ты что же стоишь, или плавать не умеешь? – Конопатая девчонка, дочка бондаря, искоса взглянула на Ладиславу.

– Отчего же не умею? – улыбнулась та. – А ну, побежали к реке! Посмотрим еще, кто лучше плавает.



– Они скоро вернутся, – посмотрев на солнце, произнес прячущийся в зарослях Истома Мозгляк. – Схватим последних, кто под руку попадется.

– И то дело, – согласился прилизанный лупоглазый мужик с родинкой на левой щеке – Ильман Карась, старый знакомец Истомы. – В этакой-то толпе несподручно.

Они – Истома, Карась и несколько верных Истоминых людей – готовились в точности выполнить приказ князя Дирмунда – посеять в городе недоверие и страх. Истома и его люди сидели в засаде давненько – успели уже вымокнуть от пота, с обеда жарило. Недавно принятый на службу Дирмундом молодой варяг Лейв Копытная Лужа с верным своим слугой, лысым Грюмом, и частью младшей дружины князя – воинами наиболее верными и умеющими держать язык за зубами – прикрывали основной отряд со стороны пристани – мало ли, что – а Ильман Карась опоздал, явился недавно, к тому же один, без людей, как сговаривались.

Вот, наконец, смолкли песни, затихли шутки и смех, и на дороге с реки к Подолу появились девушки. Усталые, выкупавшиеся, довольные, с венками в мокрых волосах. Шли, переговариваясь, постреливали глазами по сторонам, за теми ракитовыми кустами уж пора бы объявиться парням, иначе для кого же венки?

Ладислава чуть поотстала от других, подошла к кустам. Она ж все-таки, была с севера, с Ладоги, и, по ее понятиям, местные девчонки забыли ублажить подводного бога Ящера. А не следовало бы забывать, Ящер-Яша и обидеться может. Скоро Купалин день – возьмет, да утащит кого-нибудь под воду, или русалок напустит, а те, известно, защекочут до смерти.

Подойдя ближе к кусту, Ладислава остановилась и тихо запела:

Сиди-сиди, Яша,Под ореховым кустом,Грызи-грызи, ЯшаОрешки каленые,Милою дареные.

– Яша – кто это? – удивленно переспросила Любима, стоявшая поодаль, вместе с конопатой рыжеволосой Речкой.

– Один из наших богов, – пояснила Ладислава. – Ой, а где остальные? Ушли уже?

– Ну да, – показав щербатые зубы, засмеялась Речка. – Одни мы тут стоим с Любимой, тебя дожидаемся.

Любима устало улыбнулась. Играть роль Костромы было не так-то легко, аж все спина болела.

– Ну, вы пока идите, девы, – махнула рукой Речка. – А я тут загляну в кусточки.

– Да мы уж лучше подождем тебя, – садясь на траву, сказала Любима. – Потом уж вместе пойдем, чай, заждались нас уже. Садись рядком, Ладислава, венки поплетем, ромашек-то вокруг сколько! А колокольчиков, васильков… Ой, Лада, у тебя глаза, как васильки. А у меня какие? Говорят, черные?

– Нет, – Ладислава пристально всмотрелась в глаза подружки. – Не черные. Скорее, темно-коричневые, знаешь, как стоялый мед. Да где ж там эта Речка? Эй, Речка! Речица!

Закричали девчонки, поднявшись на ноги… И тут чьи-то жесткие руки, вытянувшиеся из ракитовых кустов, зажали им рты.

– Ну, вот и славненько, – оглядев пойманных девок, ухмыльнулся Истома. Узнав Ладиславу, покачал головой:

– Бывает же! Ну, да ладно… – Он обернулся к воинам: – Девок в мешки, да побыстрее, не ровен час…

За кустами призывно заржали кони.

Глава 4

Перунов день

Налетели бесы —И пошел изврат…Василий Федоров «Аввакум»
Июнь – июль 863 г. Полянская земля

Пуская стрелы, краем болота скакали всадники в черных плащах, развевающихся, словно крылья дракона. Проваливаясь в вязкую жижу, хрипели кони, кто-то ругался, изрыгая проклятия, где-то рядом догорал лес, мертвые, только что сожженные деревья, казалось, стонали, а стелющийся над пожарищем дым застилал солнце. Впрочем, и без того день выдался пасмурный, душный. Лес подожгли специально – знали, что там прячутся, а схоронившийся в болоте Вятша своими глазами видел, как, застонав, вспыхнул живым факелом Древлянин. Бросился к воде, да уж поздно, повалился на землю, заорал благим матом, пытаясь сбить пламя – и затих вдруг, так же резко, как и закричал. Как же его звали, этого парня из древлянской земли? Радим? Ративор? Не упомнишь, да Вятша и не знал никогда имен своих товарищей по несчастью. Так всех и звали – мальчиков, похищенных из селений или купленных на людском рынке – по роду-племени: Древлянин, Радимич, Вятич. Вятичем был он, Вятша, родившийся на берегах Оки и прячущийся теперь в болоте. Хорошо хоть, удачно попал – зацепился за какую-то кочку, по самые уши провалившись в болотную жижу, да и то нырял с головою при виде всадников, дышал тогда ртом, через соломинку. Знал если всадники найдут его – убьют. Да они этого и не скрывали. Когда выпустили всех из амбара, варяг Лейв, их главный, так и сказал – бегите, а кто не успеет, тот обретет смерть. Радимич замешкался, он был самым младшим, застрял, перелезая через частокол… И оглянувшийся на крик Вятша с ужасом увидел как взмахнул мечом Лейв, как брызнула кровь и покатилась по кочкам голова несчастного Радимича. Похоже, видели это и остальные, потому что резко прибавили шагу, пытаясь укрыться в лесу. Многим – да почти всем – это удалось, только вот Вятше не повезло, сразу же провалился в болото. Думал – полянка, ведь и деревья вокруг росли, ан нет – трясина. Пока выбирался – черные всадники Лейва подожгли лес, пришлось опять затаиться в болоте. Вот и сидел теперь, боясь вылезти. Никогда, за все свои тринадцать лет, не испытывал Вятша подобного ужаса, даже тогда, когда на его деревню неожиданно напали соседи – мещера. Тогда хоть вокруг были свои, а сейчас? Разорив деревню, мещерские воины продали его в рабство северянам, а те привезли в Киев. Там Вятшу и приобрел по сходной цене круглолицый смуглый человек по имени Истома. Вятша поначалу обрадовался, уж больно Истома походил обликом на обычного ремесленника, гончара иль плотника, только что глаза были смурные. Думал – приставит к ремеслу, глину месить или там доски строгать, ан нет – ближе к ночи привязали Вятшу за руки к луке седла, повезли куда-то, да все лесом, лесом. Парень еле отдышался, когда хозяин, Истома, попридержал коня на развилке дорог у старого дуба, видно, дожидался кого-то. Дождался – из лесу прямо к дубу выскочил еще один всадник – молодой варяг. К луке его седла было привязано аж двое мальчишек, ровесников Вятши – темненький и светловолосый, крепенький. Светловолосый держался неплохо, даже озирался вокруг с некоторым любопытством, а вот темненький все смотрел в землю и тяжело, ртом, дышал. Вятша подумал, что вряд ли он выдержит еще один переход, и оказался прав – не успели отъехать от дуба, как темненький парень споткнулся, заелозил локтями по земле. Варяг спешился, с усмешкой вытащил меч и, подойдя ближе, молча всадил клинок в спину упавшему. Да всадил по-особому, с разворотом, слышно было, как разорвалась плоть, и противно треснули ребра. Полетели на тропу кровавые ошметки, а несчастный парень закричал так ужасно, что крик его до сих пор вспоминается Вятше. По указу варяга Вятша и тот, другой, светленький, оттащили мертвое тело с дороги в кусты. Переглянулись с тоской – видно, то же самое и их ожидает. Сбежать бы – да как? Однако ж ничего, выдюжили и оказались в небольшом острожке среди густого непролазного леса. Острожек был обнесен густым частоколом, имел глухие ворота и высокую башню, замаскированную ветками сосны, издалека посмотришь – никакая и не башня, деревья. Что еще было за частоколом, ребята не разглядели – стемнело быстро. Заметили только колодец, несколько хижин, конюшню да пару больших амбаров, в один из которых и втолкнули мальчиков. Утром разбудили пинками – в амбарах уже человек с десяток таких парней было – покормили. Правда, кормили странно – налили варево в большое корыто, поставили его на крышу амбара. Потом связали за спиной руки – лезьте! А кто не хочет – того заставим, копьями в спину стали тыкать. Залезли. Не все, правда. Кто не залез ни в первый, ни во второй раз, тот исчез ночью, словно и не было. Зато остальные наловчились – любо-дорого было смотреть, даже варяг Лейв, опустив копье, довольно щурился. Дальше – больше. Устроили посреди двора бревно, разложили вокруг горящие угли. Разбили по парам, сунули в руки палки – а ну-ка, кто кого с бревна сгонит, бейтесь! И пришлось биться, а как же – у Вятши все руки синие от ударов стали, да зато в угли он всего лишь пару раз ступил, ловок оказался, не то что другие. Некоторые так с углей и не слезали, а вокруг противно пахло паленым мясом. Потом еще придумали – велели выкопать на дворе ямы и потом со связанными ногами через них прыгать. Один парень оступился – рухнул, словно подкошенный, застонал, видно, сломал-таки кость. Утащили его за частокол – только слабый крик и раздался. После этого остальные гораздо лучше стали прыгать, осмотрительнее. Чувствовал Вятша, как постепенно закаляется его тело, к побоям привыкает, к нагрузкам, уже столько бегать да прыгать мог, как никогда раньше и подумать даже не мог. Дивился только – для чего все это? Впрочем, особо дивиться некогда было – целый день прыжки, драки, а ночью – спишь, как убитый. Так и привык постепенно: к крови, смерти, драке. А вот вчера Лейв приехал с воинами. С утра разбудили всех, выстроили. Отворили ворота, сказали – бегите, куда успеете, потом – ловим. И горе тому, кто попадется. Ну, что ж, хоть, по крайней мере, предупредили честно. Теперь вот выбраться бы из болота. Или не выбираться? Обождать немного? Все равно они в болото не сунутся. Вятша осторожно высунулся из-за кочки… и в тот же миг почувствовал, как сдавил ему шею ременный аркан. Хрипя от удушья, схватился за петлю руками… и потерял сознание.

– Оставь его, Лейв, – подъехав ближе, сказал Истома. – Двое сгорели, трое убиты, их всего-то осталось четверо. Что скажем князю?

Лейв Копытная Лужа молча вытаскивал мальчишку из болота.

– Экое добро. Купим на рынке еще, – пожал он плечами. – Правда, этого, пожалуй, можно оставить – ловок. – Он пнул Вятшу под ребра. – Хотя… Четверо – слишком много. Пусть выживут лучшие. Эй, а ну-ка завяжите этому глаза… И тому, которого вытащили из леса.

Очнулся Вятша в темноте. Сначала испугался, решив, что попал в подземный мир, но затем успокоился – ему всего лишь завязали глаза. Дали в руку палку… нет, не палку, копье! Настоящую боевую рогатину… Он размахнулся, услышав, как его копье наткнулось на чужое древко. Понятно, опять битва. Вятша сразу же отклонился в сторону, не обращая внимание на вымокшую в болоте одежду, сильно сковывающую движения. Вжжик! Копье просвистело возле самого уха. Вятша едва успел упасть на землю, и в свою очередь послал рогатину вперед, надеясь зацепить противника за ноги. Затем быстро перекинул древко в другую руку и, с разворота, нанес сильный удар, как учил его когда-то отец, бывший в своем роду не последним охотником на медведя. И с радостью ощутил, как наконечник копья уткнулся, наконец, в чью-то плоть. В тот же миг с глаз его сорвали повязку – смотри!

Вятша вздрогнул, увидев прямо перед собой холодеющий взгляд белобрысого парня, в груди которого торчало острие копья. Его копья, Вятши.

– Молодец, парень, – похвалил его круглолицый Истома. – Не куксись, он бы мог убить тебя точно так же, как и ты его. Бой был честным.

Вятша не слышал. Он лишь видел, как на груди белобрысого расползается бурое мокрое пятно. Отпустив древко, юный вятич отошел в сторону, и мертвое тело белобрысого тяжело упало на землю. Бой был честным…



Ближе к вечеру Хельги-ярл в который раз уже отправился на Подол, порасспросить о Ладиславе, пропавшей три недели назад, во время девичьего праздника. Ярл корил себя – обещал девчонке доставить ее домой, в Ладогу, и вот не смог, не усмотрел, не уберег. Тем же самым занимались и Ирландец, и Снорри, и даже Никифор, винивший в пропаже девушки только себя.

– И черт меня дернул отпустить ее на бесовские игрища! – сокрушенно качал он головой.

Тем не менее, Никифор хорошо понимал, что никакими причитаниями помочь делу нельзя. Могли помочь только действия, причем не хаотические, а целенаправленные, точные, такие, на какие большим мастером был молодой ярл.

Прежде всего, составили план действий. Для начала предположили – куда могла деться Ладислава, вернее, кто и зачем мог ее похитить. Кое-что получилось…

Во-первых – и это самое вероятное – так могли действовать обычные разбойники-людокрады, типа шайки Ильмана Карася и Мечислава. Правда, явившийся на постоялый двор недавно завербованный соглядатай – Ярил Зевота – все отрицал. То ли не знал, то ли и в самом деле ни Мечислав, ни Ильман Карась к этому были непричастны. Людокрады не сами сбывали товар, а большей частью работали по заказу, либо продавали украденных ромейским купцам, но не всем подряд, а проверенным старым знакомым, да и то тогда только, когда те уже отплывали в обратный путь. Организовано было неплохо: в условленный час в условленном месте корабль купца приставал к берегу, где его уже ждали продавцы с товаром. А потом ищите, родственники похищенных, кричите – не кричите – ничего уже не найдете, и уж, тем паче, не докажете. По заданию Хельги, Никифор лично переговорил со всеми греческими корабельщиками и нужную информацию должен был вскорости предоставить.

Во-вторых, можно было подозревать волхвов. Те тоже иногда – хоть и не часто – тайком умыкали жертвы. Волхвами занимались Ирландец и Снорри, они же – женихами (это – в-третьих), те тоже вполне могли похитить невесту, однако Хельги считал это направление поиска бесперспективным – уж слишком много времени прошло, давно бы женихи объявились, уже, правда, в качестве мужей, но все ж объявились бы!

Значит – либо волхвы, либо – разбойники и греческие купцы. Не следовало забывать и хазар, коим киевляне платили дань – вот, кстати, и еще одна версия, хазарская. Все версии требовали тщательной проверки, без которой невозможно было затевать поиски. Вот и рыскали по пристани да по торгу ярл и его люди. А что делать, агентов-то пока нет, окромя одного – Ярила Зевоты. Приходилось самим, ножками, а не побегаешь – не узнаешь.

На Подоле, у пристани, везде шла активная торговля. Киев был довольно крупным торговым центром, стоящим на пути из варяг в греки, и купцов здесь хватало. А где купцы – там и сопутствующие им людишки: грузчики-артельщики, лоцманы, менялы, волочи – это у порогов – ну и, само собой, разбойники самого различного пошиба, от печенегов до обозленных конкурентов.

Походив по торгу, да так ничего и не выходив, Хельги-ярл плюнул и, отвязав от коновязи коня, поехал к себе, на гостиный двор дедки Зверина, дочка которого, Любима, пропала вместе с Ладиславой, поэтому Зверин оказывал розыскам всю необходимую помощь, правда, при этом сильно сомневался в том, что девок кто-то похитил. Сбежали с парнями куда-нибудь за Почайну, вот и все дела! К осени объявятся, когда ж еще свадьбу играть, как не осенью?

К вечеру явились все: Снорри, Никифор, Ирландец. Омывшись колодезной водицей, уселись в горнице за длинным столом. Поужинали овсяной кашей с капустой, заедая ее непривычными лепешками, мягкими, духовитыми, с хрустящей корочкой. Лепешки эти назывались «жито» – хлеб. Ирландец от них отплевывался, Никифор и Снорри кривились, но ели, а вот Хельги-ярл невзначай умял почти все, что подал к столу дедко Зверин, запив все обильным количеством кислого, настоянного на можжевельнике, кваса.

– Высказывайтесь, – покончив с едой, откинулся к стенке ярл. – Как у тебя, Снорри?

– Неплохо. С волхвами не видался – о том Ирландец поведает – зато навестил старого своего знакомца.

– Неужели, Греттира из Вика? – обрадованно оживился Хельги. – Вот удача!

– Его, – пряча улыбку, кивнул Снорри. – Про девок он, правда, не знает, зато рассказал кое-что о Дирмунде… Но об этом, разреши, ярл, потом, пускай сначала остальные расскажут.

– Хорошо, – кивнул ярл и вопросительно посмотрел на Никифора.

Тот молча достал из-за пояса несколько кусочков бересты:

– Я тут нацарапал кое-что латиницей, чтоб не забыть. Вот те, кто грешит людокрадством… – Он зашевелил губами, читая: – Игнатий Евпатор из Кафы, Евсимий Онфем, сурожец, Михаил Драг, Константин Меркат, оба из Царьграда, этих уже не догонишь, с неделю назад отплыли. Михаил Драг назад ближе к осени собирается, а вот Игнатий Евпатор вполне для нас подходит – отплывает ровно через три дня.

– Почему – ровно? – удивился ярл. – Он что, всем об этом говорит?

– Всем-то не говорит, но те, кому надо – знают.

– Понял. – Хельги кивнул. – Значит, есть у него и заветное местечко на бережку. Только вот как мы его найдем? Не знаете? И я пока не знаю.

– Может, попросим Ярила? – подал голос Ирландец. – Пусть бросит пока своего Ильмана, все одно ничего интересного о нем не доносит.

– Неплохо придумано, – одобрительно сказал ярл. – Теперь о волхвах.

– Волхвов, или кудесников, как их называют, тут много, ярл, – отпив квасу, промолвил Ирландец. – Есть разные – те, что от всего рода действуют, эти самым великим богам жертвуют – Роду, Перуну, Велесу. А есть и другие, бродячие, их тоже много, и разных. Волхвы-облакопрогонители могут дожди вызывать и предсказывать, волхвы-целители людей лечат от хворей разных, волхвы-хранильники обереги делают, волхвы-сказители, или бояны, песни бают, кроме того, есть и женщины – те, кто будущее ведает – ведьмы, да чаровницы – те, в чарах приворотное зелье приготовляют. Меж собой живут недружно, лаются, я тут сегодня познакомился на торгу с одним хранильником, тот на родовых волхвов прогневался, навредили они ему чем-то. Так вот, хранильник этот сказывал, что девок вполне могли волхвы похитить, а кто – узнать можно будет, если постараться.

– Так он постарается?

– За старание ему уже дирхем даден! – усмехнулся Ирландец. – И еще столько же обещано.

– Хорошо. – Ярл со вздохом поставил на стол опустевшую чашу и посмотрел на Снорри. – Так что там у тебя с Греттиром?

– Греттир говорит, что Дирмунд-князь родом из Халогаланда. Светло-рыжий, длинноносый, пронырливый.

– Ну, точно, наш Заика! – не выдержал ярл.

– Нет. – Снорри покачал головой. – Греттир сказал, он не заикается, я спрашивал.

– Но все равно надо будет на него взглянуть.

– Дирмунд мало кого принимает, таится, в Киеве бывает не часто. Да и что ему тут делать, вся-то власть вовсе не у него, а у Хаскульда. Вот с ним, с Хаскульдом, Греттир вполне может свести. Князю нужны опытные воины.

– Посмотрим, – отозвался Хельги. – Пока будем сами по себе, кому-нибудь послужить всегда успеем.

– Золотые слова, ярл, – восхитился Ирландец, прибавив, что серебришко кончается, поэтому рано или поздно придется кому-нибудь продаваться.

– Хаскульда, кстати, все считают щедрым на кольца, – выслушав его, добавил Снорри. – Думаю, к нему было б неплохо наняться, когда серебро кончится.

– Кончится – наймемся, – философски заметил ярл. – Меня сейчас больше купцы с волхвами интересуют. Конхобар, когда должен зайти Ярил Зевота?

– Завтра с утра.

– Отлично!



Назавтра, уже к обеду, Ярил Зевота направился к пристани и, пристав к артельщикам, без особого труда нанялся на погрузку судов купца Игнатия Евпатора. Артельные недобро косились на парня, но помалкивали, знали, кто он и с кем водится. Ярил, впрочем, им глаза не мозолил и не столько работал, сколько шарил глазами по кораблю. Улучив момент, незаметно скользнул на корму.

Сидевший там под навесом высокий чернобородый человек в длинных золотистых одеждах – видимо, сам купец – недовольно оторвался от подсчетов:

– Что нужно?

– Поклон тебе, Игнатий-купец, от Харинтия Гуся.

– Не знаю никакого гуся, – буркнул купец и, быстро оглянувшись, кивнул на место рядом с собой. – Через два дня буду ждать на обычном месте. Если Гусь успеет – пусть приводит товар, плачу по договоренности.

– А если это будет не Гусь? – ухмыльнулся Зевота.

– Как не Гусь? – испуганно воскликнул торговец. – А ты тогда кто таков?

– Из тех же, что и Гусь. – Ярил успокаивающе махнул рукой. – Только Гуся давно уже нет, сгинул Гусь, и ничего тебе от него не отвалится. Если я не помогу.

– И что же ты предлагаешь? Пару захудалых старух?

– Женщин. Молодых девушек. Пару мальчиков-древлян, – быстро перечислил Ярил. – Я приведу всех, а ты уж выберешь сам.

– Рискуешь.

– Чем?

– Ладно. – Игнатий огляделся и прошептал: – Сосну с двойной вершиной, что по правому берегу, напротив излучины, знаешь?

– Нет, но найду.

– От нее, вниз по течению, три полета стрелы. Условный знак – троекратный посвист. Свистеть-то умеешь?

– Обижаешь. Мы, поляне, много чего умеем.

– Ага. И платите дань хазарам.

– Ну, это любой бы платил. – Зевота пожал плечами. – Каган хазарский пришел к нам с войском да молвил – вы все мне должны, платите. С тех пор и платим. А как не платить, когда каган на раз две тьмы воинов выставить может, а мы в десять раз меньше? Что скалишься? То-то… Да, а других там не будет? Ну, у сосны той…

– А и будут, так тебе что с того? – Купец засмеялся. – Место надежное, проверенное, менять его в угоду тебе я не буду. Так что смотри сам.

– Договорились, – кивнул Ярил Зевота и, выбравшись по сходням с ладьи, затерялся средь пристанского народа.



Ровно через три дня небольшой отряд выехал из главных ворот Киева и, повернув, помчался правым берегом Днепра. Они скакали почти без отдыха, и только ветер трепал плащи за спиною. Темно-голубой – Хельги-ярла, изумрудно-зеленый – Ирландца, и коричневые – Снорри и Никифора. Засохшая грязь летела из-под копыт, по шеям коней хлопьями стекала пена. Хельги не останавливался – успеть бы… Успеть бы до темноты.

Они успели.

Вот показалась излучина, вот корявая сосна с двойной вершиной, от нее – три полета стрелы вниз по реке. Глухое урочище, посреди него – поляна. Небольшая, со следами костров и остатками хвороста, аккуратно уложенного в кучу. На деревьях – следы от веревок, видно, именно к ним людокрады привязывали «товар». Вокруг – никого, впрочем, до указанного купцом времени еще оставались почти целые сутки.

Хельги, естественно, не стал располагаться в столь часто посещаемом месте. Разместил засаду чуть выше, в урочище. Натаскали веток, устроили на деревьях гнезда с бойницами, поляна с них была видна, как на ладони, жаль вот только река – не очень. Ну, да чем-нибудь всегда приходится жертвовать. И так, если б не комары, расположились, можно сказать, с удобствами, теперь надо было ждать. И ждали.

Ладьи Игнатия Евпатора появились уже ближе к вечеру, когда золотистый шар солнце медленно, но верно начал клониться к западу, оставляя на волнах реки светлую, темнеющую у берега дорожку. Ветра почти не было, и корабли ромейского купца медленно продвигались на веслах, старательно обходя мели. Вот обогнули очередную отмель – песчаный нанос, уже успевший зарасти камышом – выбрались на середину реки и, вместо того, чтобы плыть за излучину, резко повернули к берегу. Именно по этому маневру Хельги и опознал – те ладьи, те, которые они и ждали. Иначе с чего б им тут заворачивать? Берег – неприглядный, болотистый, густо заросший ивами – можно было б и получше местечко найти, а эти нет, вот именно здесь и встали, ловко укрыв ладьи под ивовой сенью, так что и не заметны они стали с реки, да и с берега не сразу увидишь, если не очень приглядываться.

Обернувшись, ярл подал знак друзьям – тихо, мол. Впрочем, те и без него давно увидали гостей, затаились. Корабельщики вели себя тишайше, не скандалили, не смеялись, даже костров на берегу не разводили, видно, были готовы в любой момент уйти. Выставили сторожу, а как же, двух молодых воинов. Один забрался на высокую сосну, другой – в заросли дрока, что желтели на вершине холма. Оба были хорошо видны из засады, и Хельги порадовался, что приплыл сюда загодя, иначе его небольшой отряд нипочем не остался бы не замеченным. Еле слышно бились о низкий берег светлые речные волны, небо стремительно синело, окрашиваясь на западе алым. Наступили сумерки – короткие, быстро перешедшие в ночь, такую же спокойную, безмятежную, теплую. Тишина вокруг стояла мертвая – даже с ладей не доносилось ни звука, узкий золотистый месяц плыл над черной рекой в окружении желтых мигающих звезд, казавшихся такими близкими, словно их можно было легко достать, стоит только вытянуть руку. В воздухе надоедливо пищали комары, тихонько потрескивал сверчок где-то совсем рядом. Вдруг послышалось резкое хлопанье крыльев. Хельги насторожился. Что это? Утки? Скорее всего – да. Но тогда, значит, их кто-то спугнул? Спугнул там, у реки… Так и в самом же деле! Ярл с досадой хлопнул себя по лбу. Как же он не догадался раньше! Ведь людокрады вовсе не шли сюда по берегу, рискуя напороться на буреломы, вовсе нет, они спокойно приплыли на узких долбленых челнах.

– Быстро к реке! – громко шепнул Хельги. – Никифор, ты останься. Мало ли что.

Бесшумно, словно тени, люди ярла скользнули между деревьями и затаились в темных зарослях ив.

А пара узких, низко сидящих в воде однодеревок, между тем, медленно подошла к одной из ладей.

– С миром к тебе, Игнатий-гость, – прозвучал над рекой чей-то приглушенный голос.

С ладьи тут же откликнулись, словно ждали:

– Мир и тебе, Харинтий. Привез ли товар?

– Обижаешь. Зря, что ли, плыл?

С ладьи послышался смех. Хельги собрался было подобраться поближе, да вовремя вспомнил про двух сторожей – на сосне и в кустах. Оглянулся на Снорри. Тот понял без слов – кивнул и, сбросив тунику, бесшумно нырнул в воду. Теперь оставалось только ждать его возвращения – Хельги и Ирландцу с их убежища были видны лишь расплывчатые, шатающиеся по лодке, тени. И это еще хорошо, что ночь выдалась ясной.

– Что будем делать, если Ладия там? – поинтересовался Ирландец.

– Будем брать, – пожал плечами ярл. – Если они поставят парус – вряд ли мы их догоним берегом.

Ирландец кивнул и положил руку на колчан. Он не очень любил пользоваться мечом, не было у него такой, воспитанной с самого детства, сноровки, как у Хельги и Снорри, поэтому бывший друид предпочитал кинжал и стрелы. По той же причине бывший раб Никифор отдавал предпочтение праще, хотя, казалось бы, уж совсем детское оружие, однако в умелых руках…

– Где у нас острога, Харинтий? – неожиданно спросили в лодке. Одна из теней задержалась у борта ладьи, что-то буркнула.

– Да нету там, я смотрел.

– Так на носу поищи, далась тебе она на ночь глядя!

– Так рыба ж! Вон, плеснула, у самой лодки. Здоровенная!

Вся эта беседа была хорошо слышна на берегу, словно говорили где-то здесь, рядом.

Хельги переглянулся с Ирландцем. Рыба? Не Снорри ли был этой рыбой? А вдруг этот безымянный собеседник Харинтия найдет-таки острогу? Как бы тогда не пришлось худо Снорри.

– Иди к Никифору, Конхобар. Пошумите там, да смотрите, осторожнее. – Ярл положил руку на плечо Ирландцу.

– Сделаем, – кивнул тот и исчез за деревьями.

– Вон она, вон! Под лодкой! – заорали с реки. – Бей, Тихомир, бей! Да бей же, уйдет!

Послышался шумный всплеск, затем чей-то хохот.

– Вы можете не орать, а? – недовольно пробурчал кто-то, видимо, сам Харинтий. – Не то схлопочете по шеям оба. Рыбаки, шило вам в задницу.

– Удачно ли продал, Харинтий?

– А ты как думал?

– А чего тех двоих не взял, забыл, что ли?

– Не твоего ума дела. Давайте быстро, отплываем.

– Так, может, сначала рыбу? Вон она, играет… Сейчас мы ее, в три руки… Мы с Харинтием острогой, а ты, Тиша, веслом тресни… И – рраз… И…

В этот момент с вершины сосны громко закричала какая-то птица.

– Сматывайся, Харинтий! – закричали с ладьи. – Мой человек знак подает, знать – чужие.

– Отчаливаем, ребята! Бросайте свою рыбу…

Снова плеснула вода, и весла с шумом вспенили воду. Они отошли почти разом – однодеревки людокрада Харинтия Гуся и ладьи Игнатия Евпатора. Однодеревки быстро убрались прочь, а купеческие ладьи остановились на середине. Было слышно, как звякнуло огниво, и над черной водой затрепетало желтое пламя. Свеча или небольшой факел. Кто-то – возможно, сам купец – загородил огонь полой плаща. Подождал немного, затем открыл. И так три раза.

– Условный знак, – передернул мокрыми плечами выбравшийся из воды Снорри. – Ответим, ярл?

Хельги отрицательно покачал головой и тихо спросил:

– Ну, как?

– Ладии там нет, – отозвался Снорри и поморщился – на плече его тянулась узкая кровавая полоса. – Чуть не достали острогой, – пояснил он. – Хорошо, что где-то за холмом появились чужие, а то пришлось бы утопить всех этих рыбаков… Нам бы тоже не мешало выяснить, кто это сюда прется?

– Это свои, Снорри, – усмехнулся ярл. – Никифор и Ирландец. Не могли же мы позволить, чтоб тебя треснули острогой либо поймали в сети. Пришлось пошуметь немного.

– Могли б и не отвлекаться, – обиженно отозвался юноша. – Я бы легко справился со всеми этими нидингами. Ишь, за рыбу приняли, тролли!

Дождавшись, когда ромейские суда, перестав сигналить, скроются за излучиной, Хельги собрал своих людей вместе. Прежде всего выслушали сообщение Снорри. Тот внимательно рассмотрел всех тех, кого известный киевский людокрад Харинтий Гусь сегодняшней ночью продал ромеям. Двух девок и одного молодого парня. Судя по отдельным репликам Харинтия, все трое были челядинами какого-то важного боярина, словленными на удачу на мостках у Почайны-реки. Девки стирали белье, а парень начищал песком медное блюдо. Впредь наука боярину, не посылай слуг белье стирать на ночь глядя, так можно и всей челяди лишиться, запросто! Еще, по словам Снорри, в лодке было двое отроков – рыбаков, взятых людьми Харинтия уже по пути на тайную встречу. Однако их людокрад почему-то не стал продавать.

– Шепотом упоминал людей какого-то господина Лейва, которые дадут за отроков больше, – пояснил Снорри.

– Лейва? – насторожился ярл. – Не тот ли это Лейв, что так портил нам кровь в Хазарин?

– А что ему тут делать? – вопросом на вопрос ответил Ирландец. – Не забывай, Хельги-ярл, Лейв – человек Скьольда Альвсена и обязан отчитаться перед ним за все сделки. А если не отчитается, то… Ты знаешь Скьольда.

– Да, тогда бедняге Лейву лучше не показываться в Халогаланде, – со смехом произнес Снорри.

– Так, может, он и решил не показываться? – задумчиво переспросил ярл. – Светает. Пора в обратный путь, други.

Восходящее солнце золотом заливало восток, плавилось в волнах реки, ярким пламенем горело в вершинах сосен. По голубому утреннему небу медленно плыли узкие перистые облака, белые, полупрозрачные, чуть подсвеченные снизу желтым солнечным светом. От реки поднимался туман, густой, холодный, плотный, словно разлитый на землю кисель. Туман затягивал камыши, ивы и, поднимаясь выше, к соснам и дроку, таял, змеясь в лощинах длинными белыми языками. Четверо всадников, подгоняя коней, неслись вдоль реки, на скаку перепрыгивая наполненные туманом овраги.



– Харинтий Гусь не продал ромею отроков? Странно. – Тайный осведомитель ярла Ярил Зевота почесал подбородок. Был как раз конец недели, время, установленное ярлом для тайных встреч с агентом, и Ярил не опаздал, явился вовремя, помнил, о том, что клок его волос остается во власти варяжского колдуна – ярла, к тому же знал, что за важные вести получит, по меньшей мере, гривну. Правда, особо важных вестей пока не было. Ильман Карась ничем необычным себя не проявлял, так, лиходействовал помалу, даже, наверное, меньше, чем прежде.

– С чего бы это? – спросил Хельги.

– Вот и я думаю – с чего бы? – эхом откликнулся Зевота. В серозеленых пройдошистых глазах его мелькнула искорка страха, что не укрылось от наблюдательного ярла.

– Может, ты чего-то не договариваешь, Ярил? – сощурил глаза Хельги. – Помни, у меня найдутся средства развязать тебе язык.

– О, нет, боярин! – с мольбой воскликнул агент. – Не надо. Поверь, я и так говорю все, что знаю, клянусь Перуном.

– Но ты, похоже, сильно боишься Ильмана… или – не только Ильмана?

Парень вздрогнул:

– Поистине, от тебя ничего не скроешь, ярл. – Он передернул плечами и, схватив стоящую на узком столе деревянную чашу с квасом, принялся жадно пить. Узкий кадык заходил на тощей шее, и Хельги на миг стало жаль этого нескладного хитрована, на поверку оказавшегося не таким уж и хитрым и вынужденным жить между двух огней: Хельги и Ильманом… или?

– Так кого ты боишься? Говори! – Ярл хлопнул ладонью по столу. – Говори же!

– Я и сам не знаю… – Опустив глаза, пробормотал Ярил Зевота. – Ильман Карась – он обычный лиходей, каких много. Ну, шею может свернуть, или, там, замучить лютой смертью. Но объявился у него дружок, тоже вроде бы простой человечишко, хоть и душегуб изрядный, однако ж есть еще кто-то, кого и дружок этот и сам Ильман Карась боятся… Не знаю, кто он, но боятся его, точно. Думаю, это он и приказывает Карасю бесчинствовать. Ну, там, где можно было б и не лишать живота, убивать, да пострашнее, да опосля подбрасывать убитых на людные улицы.

– Он – это кто?

– Не знаю, ярл. Клянусь кровью отца!

– Узнай, – посоветовал ярл. – И этот, вот, дружок Ильмана Карася… Он что, тоже без имени?

– Нет, ну этого я хотя бы видел. Раза два, правда. Смуглый, голова, как бубен, сам тощий, но жилистый, сильный, хотя на вид – мозгляк мозгляком. Да его так и кличут – Истома Мозгляк.

– Что?! – переглянувшись, разом воскликнули Хельги и до того сидевший молча Ирландец. – Что ж ты раньше о нем не рассказывал?

– Да он недавно и объявился, – пожал плечами Ярил. – Но Карасем крутит, как хочет, а тот его слушается. Ну, пойду я, пожалуй, а то Карась меня хватится, где, мол?

– Иди. – Хельги махнул рукой. – К следующей встрече вызнай все об Истоме Мозгляке. Все, что сможешь, понял?

Зевота кивнул.

– Стой! – неожиданно крикнул Ирландец. Подбежал к застывшему на пороге парню, заглянул в глаза и неожиданно напомнил:

– Ты говорил – очень странно то, что Харинтий Гусь не продал ромеям отроков, так?

– Ну, так.

– А почему это для тебя странно?

– Ну… – Зевота задумался, пощелкал пальцами, видно, не сразу сообразил, как лучше сказать. – Ведаете ль, Харинтий Гусь – ушлый, как леший. И тут вдруг отказывается от мзды. Ни с того ни с сего. Ведь отроков-то он, знамо дело, не на базаре купил – украл, похитил – с чего б от них побыстрей не избавиться, ведь у них, поди, и родичи есть, на худой конец – боярин, если те челядины аль холопи? А Харинтий, вишь, их не продал. Значит, кто-то может предложить больше. И куда как больше! Вот только кто – не знаю.

– Узнай, – коротко приказал Хельги, и Ярил Зевота покинул гостиный двор. В душе его давно уже поселился страх. Нет, Ярил, ничуть не страшась, сразился бы с любым человеком, именно – с человеком, а не с колдуном, каковыми он, ничтоже сумняшеся, считал Хельги… и того неизвестного, что приказывал Истоме и Карасю.



Лето выдалось сухое, жаркое, стоял уже июль – червень или страдник – вокруг Киева колосились поля, а тихими вечерами девки с Подола выходили смотреть на месяц – казалось, будто он, прячась за облака, меняет цвет с золотистого на серебряный, словно бы играет, а это хорошая примета, недаром говорят – «месяц играет – урожай обещает». Весь день, с раннего утра, крестьяне и свободные – «люди», и почти свободные – смерды, и попавшие в боярскую кабалу закупы и рядовичи, работали в поле. Работали все – и мужики, и бабы, а как же, ведь в страдник на дворе пусто, да в поле густо, а известно, что в это время не топор да охота мужика кормит, а работа. То и про баб сказано – «плясала бы баба, плясала, да макушка лета настала». Ну да попляшут еще, потешутся, Перунов день впереди, а за три дня до него молились о дожде.



Ладислава проснулась первой – едва светало, и запертые в амбаре девушки еще спали, подложив под себя прошлогоднюю слежавшуюся солому. Рыжая Речка, дочка бондаря, словно малое дите, крепко прижалась к Любиме, чьи волосы цвета воронова крыла в беспорядке разметались по земляному полу. Рядом с ними, в углу, спали еще две девушки – Малуша и Добронрава – недавно похищенные в древлянской земле. Древляне жили отсюда не так и далеко, за лесом. Впрочем, тут везде был лес. Деревья росли густо – березы, осины и липы перемежались с сумрачными елями, высокими корявыми соснами и рощицами могучих дубов – деревьев Перуна. Сквозь щель в дверях в амбар проникал дрожащий утренний свет. Ладислава встала и, подойдя к двери, припала к щели, чувствуя как земляной пол холодит босые ноги. Сквозь щель видны были кусок частокола, высокий, не перепрыгнешь, и башня, замаскированная сосновыми ветками. Несколько жилых изб находились с другой стороны амбара, похоже, что там уже встали – резко потянуло дымом. Оттуда же донеслось звяканье железа, похоже – кузня. Проснулась Любима, потянулась, осмотрелась вокруг, непонимающе хлопая ресницами, села, подтянув под себя ноги, и тяжко вздохнула, погладив по рыжей голове все еще спящую Речку. Девушки – древлянки – Добронрава с Малушей – тоже еще спали, обе они были постарше остальных года на три, помощнее, настоящие деревенские женщины, привыкшие к тяжелой крестьянской работе. Интересно, зачем их всех похитили? С целью выкупа? Может быть, но тогда зачем увозить так далеко? Можно было б спрятать и поближе к Киеву, мест вокруг хватало. Может, похитители заранее сговорились с купцами-работорговцами и теперь их поджидали? Пожалуй, что так… А если так, то – по крайней мере, пока – девушкам ничего не грозило. Ладислава улыбнулась, села рядом с Любимой, утешила. Та повеселела, растолкала Речку, смешную, конопатую, рыжую, словно восходящее солнышко:

– Вставай, Реченька, просыпайся, милая!

Речка встрепенулась:

– А что, уже кушать скоро?

– Вот уж про то не ведаем.

– И долго мы еще тут сидеть будем?

– И про это не скажем.

Где-то за амбаром вдруг залаял пес. Надрывно, злобно, словно почуял близкого волка.

– Вот, и собака здесь, – погрустнела Речка. – Пожалуй, и не убежишь, не выберешься.

– Убежать? – Ладислава покачала головой. Эта идея пока не приходила ей в голову – да и не было такой возможности. Вот если б их из амбара выпустили на прогулку, там, или по естественной надобности, вот тогда… Хотя, конечно, стеречь и тогда будут.

Снаружи послышались чьи-то тяжелые шаги. Скрипнул засов, дверь отворилась, и Ладислава вздрогнула, увидев старого своего знакомца Истому Мозгляка в сопровождении двух окольчуженных воинов с мечами и короткими копьями. В руках у Мозгляка был кнут.

– Выходите, – исподлобья оглядев девушек, бросил Истома. – Да по одной, не торопясь. – Сначала ты. Он указал на Любиму.

Девушка испуганно попятилась.

– Да не боись, не обидим, – ухмыльнулся он и шутливо хлопнул кнутом Любиму. Та вскрикнула – не от боли, от неожиданности. Воины обидно засмеялись.

– Вот ржут, жеребцы, – вцепившись в руку Ладиславы, жалобно прошептала Речка. – Зачем они ее увели, а?

Глава 4

Продолжение

– Не знаю, – покачала головой Ладислава, предполагая лишь самое худшее. Малуша с Добронравой заплакали, видно, им еще не приходилось попадать в подобные переделки, чего нельзя было сказать о Ладиславе, кое к чему привыкшей за последний год.

– Не плачьте. Может быть, ее скоро приведут, – сказала она и оказалась права. Снаружи снова раздались шаги, послышался смех воинов. Дверь распахнулась, и в амбар втолкнули Любиму, скованную по рукам новенькой звенящей цепью. Так вот зачем ее забирали! Видно, за амбаром и вправду кузница.

Следующей увели Ладиславу. По знаку воинов она вышла из амбара и на миг закрыла глаза – двор оказался залит ярким солнечным светом. Желтое жаркое солнце, пожаром пылало на толстых бревнах частокола, золотило солому крыш, теплыми зайчиками отражалось в колодце. День начинался чудный – солнечный, синий, теплый, с клейким запахом сосновой смолы и тихим ласковым ветерком, пахнущим медом. Казалось, уж в такой хороший день ну никак не может случиться ничего плохого, только – хорошее, счастливое, веселое, как и сам день.

Следуя за воинами, Ладислава вошла в кузню. Кузнец – угрюмый узкоглазый мужик с опаленной искрами бородищей – завел руки девушки за спину, надел на запястья холодные наручья и, ловко соединив их железными шипами, сковал прочной цепью. Вся операция заняла один миг, видно, кузнец был настоящим мастером своего дела. Не успела Ладислава опомниться, как ее, уже скованную, грубо вытолкнули из кузни и повели обратно. Девушка едва успела рассмотреть амбары, избы, двор, зачем-то изрытый ямами… Вот из крайней избы выбежали светловолосые отроки, выстроились в ряд, понукаемые молодым варягом в красном плаще – к ужасу своему, Ладислава узнала Лейва Копытную Лужу, которого, правда, она мельком видела и во время похищения, но решила, что показалось. Лейв прохаживался перед строем, гордый и напыщенный, словно петух. Обозвал нехорошим словом кого-то из отроков, кого-то пнул в бок, кому-то ударил в морду, да так, что несчастный пацан, зажимая окровавленный подбородок, повалился, словно сноп, наземь.

Странные были отроки – еще совсем дети, но уже какие-то смурные, угрюмые, с лицами, словно у маленьких старичков. Странные…

Подойдя к амбару, Ладислава обернулась к ним, но один из стражников грубо схватил ее за волосы и втолкнул внутрь. Пролетев несколько локтей, девушка упала, ударившись головой об стену, и заплакала от обиды и боли. Любима бросилась к ней с утешением, воины увели в кузницу Речку. Вскоре все узницы были скованы и, сидя на старой соломе, гадали о своей участи.