Тут же увидели и голову.

Голова лежала посреди пятна, словно плавая в нем. Мужчина казался довольно молодым — определить возраст мешало изуродованное лицо, однако тело было мускулистым, а одежда — такого рода, какую люди в возрасте носят редко: тяжелые черные ботинки, черные джинсы, белая футболка, обилие серебра — на шее, запястьях, пальцах.

Свен Сундквист постарался сосредоточиться на пистолете в правой руке.

Если долго смотреть на пистолет и отсечь все остальное, может быть, удастся не увидеть отвратительной смерти, которой ему никогда не понять.

Пистолет черно поблескивал; калибр — девять миллиметров; а вот такую марку не часто встретишь на месте преступления — «радом», польское оружие. Свен наклонился к технику-криминалисту — подальше от жизни, которая вытекла из тела, оставив темное пятно на дорогом ковре. Затвор словно застрял в переднем положении; Свен как будто видел патрон, досылаемый в патронник, он тщательно рассматривал дуло, рукоятку, шпильку предохранителя, искал, за что зацепиться взглядом, лишь бы не смотреть на смерть.

Нильс Кранц стоял в стороне. Рядом — двое коллег помоложе. Втроем они обыскали здесь каждый угол. Один из криминалистов что-то снимал на стене, на белых обоях. Свен отвернулся от головы и стал рассматривать камеру. Объектив был направлен на маленькое пятнышко — совершенно безопасное, оно располагалось достаточно далеко от безжизненных глаз.

— В черепе жертвы одно входное отверстие от одной пули.

Кранц неслышно зашел за спину своему коллеге с камерой и оказался возле Сундквиста.

— Но два выходных отверстия.

Свен отвернулся от пятна на обоях и вопросительно посмотрел на старшего криминалиста.

— Входное отверстие больше обоих выходных, потому что выстрел сделан в упор.

Свен слушал Кранца, но слов не понимал. Однако решил не переспрашивать, чтобы не знать подробностей, а просто следил за пальцем криминалиста, указывавшего на пятно.

— К тому же вот это — то, что мы засняли и на что ты сейчас смотришь, — брызнуло из головы убитого. Мозги.

Свен задышал медленнее. Он так хотел не смотреть на смерть, придумал сосредоточиться на пятнышке на обоях — а получил смерть в еще большем объеме, в максимальной концентрации. Он опустил взгляд и услышал, как Эверт входит в комнату.

— Свен!

— Что?

— Тебе разве не надо поговорить с теми, кто принял вызов? С теми, кого здесь нет?

Свен с благодарностью взглянул на шефа и заторопился прочь от темных пятен на ковре и от пятнышка на обоях, а Гренс присел на корточки, чтобы быть поближе к безжизненному телу.

* * *

Они снова выясняли, кто главнее. Не в последний раз. И ему всегда нужно выходить победителем.

Играй свою роль. Иначе тебе конец.

Он стоял между Мариушем и Ежи возле круглого кухонного стола в «Хоффманн секьюрити», надо было опустошить две тысячи семьсот пятьдесят капсул с амфетамином. Последняя партия с фабрики в Седльце. Сначала белые медицинские перчатки вылавливали коричневую резину, которая защищала желудок «верблюда» на случай, если капсула лопнет, потом, ковырнув центр капсулы ножом, следовало ссыпать порошок в большие стеклянные миски и смешать его с глюкозой. Одна часть амфетамина из Восточной Польши на две части глюкозы из магазина «Консум», что на Оденгатан. Двадцать семь килограммов чистого наркотика превратились в восемьдесят один килограмм наркотика, который можно продавать на улице.

Хоффманн поставил металлическую банку на кухонные весы и насыпал в нее ровно тысячу граммов амфетаминовой смеси. Над порошком аккуратно легла полоска фольги, а на фольгу — нечто вроде куска сахара. Хоффманн поднес спичку к пластине сухого спирта, и, когда белый квадратик загорелся, Хоффманн крепко завинтил крышку банки; когда кислород кончится, пламя тут же погаснет, а килограмм амфетамина окажется в вакуумной упаковке.

Хоффманн проделал эту операцию восемьдесят один раз подряд.

— Бензин?

Ежи открыл бутылку с очищенным бензином, полил бесцветной жидкостью крышки и стенки банок и хлопчатобумажной тряпкой размазал бензин по металлу. Еще спичка, еще огонь, синеватое пламя, которое он через десять секунд потушил тряпкой.

Все, отпечатки пальцев уничтожены.

* * *

Кровавые пятна — поменьше на обоях в прихожей, побольше на стенах в другом конце большой гостиной, еще больше на обеденном столе; самые большие растекались по полу вокруг перевернутого стула. Чем ближе к трупу, тем темнее и гуще становились пятна, а самым отчетливым было большое пятно на ковре, на котором покоилась безжизненная голова.

Гренс сидел так близко, что расслышал бы, шепни вдруг мертвец что-нибудь. Но безымянный мертвец молчал.

— Эверт, входное отверстие. Вот.

Нильс Кранц снимал на видео, фотографировал, ползал вокруг трупа на четвереньках; он был одним из немногих профессионалов, которым Гренс доверял. Снова и снова Кранц доказывал: он не из тех, кто хватается за простой ответ, чтобы на час раньше уйти домой и усесться перед телевизором.

— Дуло пистолета прижали к голове. Поэтому давление газов между дулом и виском оказалось колоссальным. Сам видишь. Полголовы разнесло.

Кожа лица уже стала сероватой; глаза пустые, рот — прямая черта — уже никогда не заговорит.

— Не понял. Одно входное отверстие. И два выходных?

Кранц поднес руку к огромной, размером с теннисный мяч, дыре в правом виске.

— За тридцать лет я видел подобное всего пару раз. Но такое бывает. Вскрытие подтвердит, что был всего один выстрел. Я уверен.

Он потянул Гренса за рукав белого халата, в голосе звучало чуть ли не воодушевление:

— Один-единственный выстрел в висок. Пуля в мягкой оболочке, половина — свинец, половина — титан, разделилась, когда попала в черепную кость.

Кранц встал и указал вверх. Квартира была старая, потолки — три метра двадцать сантиметров. С места, где стоял криминалист, была видна пара тонких трещин на гладком чистом потолке — глубокая рана в побелке.

— Оттуда мы достали одну половину пули.

На полу лежали бетонные крошки — они просыпались, когда осторожные пальцы доставали твердый металл.

Чуть поодаль в мягком дереве — еще одна рана, побольше.

— А это — вторая половина. Значит, дверь в кухню была закрыта.

— Нильс, мне трудно сказать.

Гренс все еще сидел возле головы, в которой было слишком много отверстий.

— Позвонивший сказал, что это казнь, карательная акция. Но я вот смотрю… с тем же успехом речь может идти о самоубийстве.

— Кто-то постарался, чтобы все выглядело как самоубийство.

— Что ты хочешь сказать?

Ботинок Кранца оказался возле руки, сжимавшей пистолет.

— Все как будто подстроили. Думаю, его застрелили и потом вложили пистолет ему в руку.

Криминалист скрылся в прихожей и почти сразу вернулся, неся черную сумку.

— Я этим займусь. Проверю его руки. Потом узнаем.

Эверт прикинул в уме, покосился на Херманссон — она тоже явно вела подсчет.

После вызова прошло час сорок минут — время есть, на труп еще не успело осесть столько посторонних частиц, чтобы анализ кожи рук стал бессмысленным.

Кранц расстегнул сумку, вытащил тубус, в одном конце которого лежал скотч для снятия отпечатков пальцев, несколько раз прижал клейкую ленту к руке мертвеца, особенно старательно — между указательным и большим пальцами. Потом переместился на кухню, к микроскопу, ждавшему возле мойки, положил кусочек скотча на предметное стекло и принялся изучать.

Ему хватило нескольких секунд.

— Следов пороха нет.

— Как ты и думал.

— Значит, рука, которая держит пистолет, не стреляла.

Он повернулся.

— Это убийство, Эверт.

* * *

Он поднес левую руку к правому плечу, ослабил кожаный ремень; давление на плечи ослабло, и он одной рукой взялся за кобуру, достал пистолет марки «Радом», калибр — девять миллиметров. Оттянул затвор, вставил в магазин последний патрон; теперь все четырнадцать были на месте.

Пит немного постоял неподвижно, слушая свое громкое дыхание.

Он был один в комнате и в квартире, окна которой выходили и на Васагатан, и на Кунгсбрун. Два часа назад последний «верблюд» сел в поезд, направлявшийся на юг, Мариуш и Ежи недавно тронулись на машине в том же направлении.

Длинный день перевалил за середину; Хоффманну предстоит бодрствовать еще много часов.

Оружейные шкафы стояли позади письменного стола. Два одинаковых шкафа, несколько метров в высоту, несколько метров в ширину, верхняя секция пустая, в нижней, попросторнее, — по винтовке. Хоффманн положил пистолет в верхнюю секцию первого шкафа, а полный магазин — в верхнюю секцию второго.

Он прошелся по комнатам, которые уже два года были офисом акционерного общества «Хоффманн Секьюрити». Одного из множества филиалов головной компании, «Войтек Секьюрити Интернешнл». Хоффманн уже успел посетить большинство филиалов, а те, что располагались на севере — в Хельсинки, в Копенгагене и в Осло, — даже не по одному разу.

Красивый камин — темный кирпич, белая отделка. Хоффманн знал: Софья давно хотела такой же. Он вытащил горсть сухих щепок со дна дровяного короба и разжег огонь; дожидаясь, пока загорятся пристроенные сверху поленья потолще и побольше, он разделся. Пиджак, брюки, рубашка, трусы, носки исчезли в желтоватом пламени. Следом отправилась одежда Ежи и Мариуша; теперь языки пламени были красными, мощными; Хоффманн стоял перед ними голый, наслаждаясь приятным теплом. Потом пламя утихло, и можно было закрыться в ванной, встать под душ и смыть с себя этот паскудный день.

Человеку прострелили висок.

Человеку, у которого, вероятно, было такое же задание, как у него самого, но который хуже подготовил легенду.

Хоффманн повернул кран; струи горячей воды ударили по коже, еще чуть прибавить — и будет больно; но, если выдержать, потерявшее чувствительность тело расслабится и наполнится странным покоем.

Он слишком долго играл в эту игру. Он забыл, кто он, и пугался, когда какая-то другая жизнь срасталась с его жизнью мужа, отца, с днями в большом белом доме, где соседи стригут траву и ухаживают за клумбами.

Хуго и Расмус.

Он обещал забрать их в начале пятого. Хоффманн выключил воду и взял с полки возле зеркала свежее полотенце. Стрелка часов приближалась к половине пятого. Хоффманн торопливо прошел в кабинет, убедился, что пламя угасает, открыл гардероб и вытащил белую рубашку, серый пиджак и потертые джинсы.

— Пожалуйста, покиньте квартиру в течение шестидесяти секунд.

Хоффманн дернулся — он так и не сумел привыкнуть к электронному голосу, раздавшемуся из динамика у входной двери, когда Хоффманн ввел шесть нужных цифр.

— Сигнализация будет активирована через пятьдесят секунд.

Надо бы связаться с Варшавой. Он уже должен был позвонить туда, но специально выжидал, хотел сначала убедиться, что с доставкой партии все пройдет гладко.

— Сигнализация будет активирована через сорок секунд.

Он запер решетку и массивную входную дверь акционерного общества «Хоффманн Секьюрити». Охранное предприятие. Так работает эта организация. Так работает вся восточноевропейская мафия. Пит вспомнил, как год назад ездил в Санкт-Петербург: восемьсот охранных предприятий, основанных бывшими служащими КГБ и офицерами контрразведки, — разные фасады, одна и та же деятельность.

Хоффманн успел спуститься до половины лестницы, когда зазвонил один из двух его телефонов.

Тот самый, с единственным номером.

— Подожди.

Машина была припаркована чуть дальше по Васагатан. Он открыл дверцу, сел в машину и продолжил разговор с собеседником, который мог и не дождаться его.

— Да?

— Тебе нужна моя помощь.

— Вчера была нужна.

— Я заказал билеты и завтра прилечу в Стокгольм. Увидимся в «пятерке» в одиннадцать. И я думаю, что до этого ты кое-куда съездишь. Убедительности ради.

* * *

Когда он встал ближе, дыры в голове мертвеца показались ему еще больше.

Эверт пошел было за Кранцем на кухню, но вернулся и стал рассматривать человека, лежавшего рядом с перевернутым стулом и у которого в правом виске было одно входное отверстие, а в левом — два выходных. Гренс распутывал убийства столько же времени, сколько этому, на полу, было отпущено дышать, и крепко усвоил одно: каждая смерть единственная в своем роде, у каждой своя история, свой сюжет, свое продолжение. Снова и снова Гренс сталкивался с чем-то, чего еще не видел, и, приближаясь к пустым глазам, уже знал: они смотрят туда, куда ему путь заказан.

Гренс задумался, где закончилась именно эта смерть, что видели эти глаза и на что продолжают смотреть.

— Тебе интересно или нет?

Кранц сидел в кухне на корточках — он уже заждался.

— У меня ведь и другие дела есть.

Он оперся на мраморный пол рядом с трещиной. Эверт кивнул — «я слушаю».

— Пятно. Видишь?

Гренс посмотрел на что-то белесое, с неровными краями.

— Это из желудка. Могу сказать точно — меньше двенадцати часов назад. И здесь таких пятен несколько.

Криминалист очертил в воздухе небольшой круг.

— У всех одинаковое содержимое. Остатки пищи, желчь. И кое-что поинтереснее. Фрагменты резиновой массы.

Гренс наклонился. Такое белое с неровными краями виднелось как минимум в трех местах.

— Резиновая масса частично растворилась, вероятно под действием желудочного сока.

Кранц поднял глаза.

— А что означают следы резины в рвоте, ты и сам знаешь.

Эверт Гренс тяжко вздохнул.

Резиновая масса означала человека-контейнер. Люди-контейнеры означали поставку наркотиков. Мертвый человек в сочетании с поставкой наркотиков означал убийство, связанное с наркотиками. А убийство, связанное с наркотиками, почти всегда означало долгое расследование, массу времени и массу ресурсов.

— «Верблюд», человек, который перевез наркотики прямо сюда, в кухню.

Гренс кивнул в сторону гостиной:

— А он? Что мы знаем о нем?

— Ничего.

— Ничего?

— Пока ничего. Но ты же что-нибудь сделаешь, Гренс.

В гостиной Гренс подошел к человеку, жизнь которого закончилась, и посмотрел на него. Двое мужчин взяли мертвеца за ноги и за руки, подняли, перенесли в черный прорезиненный мешок, застегнули толстую молнию и положили мешок на железную каталку, которая еле-еле поместилась в тесной прихожей. Все это время Гренс смотрел на мертвеца.

* * *

Он выехал с Васагатан и увяз в пробке на Сёдерледен где-то в районе Слюссена. Скоро пять; он должен был заехать в детский сад почти час назад.

Пит Хоффманн сидел в машине, пытаясь справиться со стрессом, жарой и раздражением из-за вечерних пробок, с которыми он ничего не мог поделать. Три намертво застывших ряда тянулись куда-то в глубину туннеля — так далеко, что и не видно куда. Обычно Пит спасался от агрессии мегаполиса, думая о мягком лице Софьи, вспоминая, какие глаза бывают у Хуго, когда он катается на велосипеде, как торчат во все стороны волосы Расмуса, склонившегося над тарелкой фруктового супа или стаканом апельсинового сока. Сейчас воспоминания не помогли. С кем ты сидел? На образы тех, кого он любил, снова и снова наплывало одно и то же: попытка продать наркотики в квартире на Вестманнагатан обернулась гибелью человека. Сконе. Мио. Юсеф Ливанец. Виртанен. Граф. Скольких тебе назвать? Другой агент, с тем же заданием, что у него самого. С кем еще? Другой полицейский агент сидел напротив Пита, только играл похуже. С кем еще? Пит как никто знал, как должно выглядеть фальшивое прошлое, легенда, знал, как ее создать, какие вопросы тебе зададут, чтобы разрушить ее. Они оба работали на полицию, каждый по-своему, и вот им довелось встретиться лицом к лицу. У него не было выбора, иначе умереть пришлось бы ему. Жизнь одного из них оборвалась, и этим одним оказался не он.

Пит и раньше видел человеческую смерть. Но она была не такая. Смерти требовали его будни, она была нужна ему для достоверности, и он привык отделываться от мертвецов, с которыми его ничто не связывало. Но за эту операцию отвечал он. Умышленное убийство. Ему могло грозить пожизненное тюремное заключение.

Эрик звонил из аэропорта Джэксонвилла. Пит Хоффманн девять лет числился в неофициальной ведомости Главного полицейского управления и привык считать себя ценным сотрудником. Раньше Управление волшебным образом ликвидировало все проступки Хоффманна — и служебные, и в частной жизни. Эрик Вильсон должен и этот случай превратить в небывший, в полиции такое хорошо умеют — обычно хватало пары-тройки секретных донесений, попавших на правильный начальственный стол.

Жара в стоящем неподвижно автомобиле усилилась, Хоффманн вытер пот, ливший за шиворот; проклятая пробка между тем начала рассасываться. Хоффманн сосредоточился на номере машины, которая тащилась в двух-трех метрах перед ним, и усилием воли заставил себя думать о Хуго и Расмусе, о настоящей жизни; двадцать минут спустя он уже вползал на парковку детского сада Хагторнсгорден в большом, застроенном многоквартирными домами районе Эншедедалена.

Хоффманн подошел к двери и вдруг замер, пальцы застыли, не дотянувшись до ручки. Он услышал голоса играющих, бурно веселящихся, шумных детей и улыбнулся, желая хоть немного продлить лучшее мгновение дня. Открыл дверь, но снова замер — плечи словно что-то сдавило; сунул руку под пиджак — долгий выдох облегчения: кобуры нет.

Пит открыл дверь. Пахнуло свежей выпечкой, двое-трое малышей сидели в столовой за поздним полдником. Шум доносился из большой комнаты в глубине дома, из игровой. Хоффманн присел на низенький стульчик в прихожей. Маленькие ботинки, яркие куртки на вешалках с именами детей и нарисованный детской рукой слоник.

Кивнул молодой женщине. Какая-то новая воспитательница.

— Добрый вечер.

— Вы папа Хуго и Расмуса?

— Откуда вы знаете? Я не…

— Почти всех уже забрали.

Она исчезла за шкафом с основательно потертыми пазлами и деревянными кубиками и тут же вернулась, ведя двух мальчиков, трех и пяти лет, при виде которых у Пита радовалось сердце.

— Привет, папа!

— Привет-привет, папа!

— Привет-привет-привет, папа!

— Привет-привет-привет…

— Привет, мальчишки. Победила дружба. Больше «приветов» мы сегодня сказать не успеем. Завтра. Завтра попробуем снова. Согласны?

Он снял с вешалки красную куртку, натянул рукава на вытянутые руки Расмуса, потом привлек его к себе — снять тапочки и надеть ботинки на ножки, которые никак не хотели стоять смирно. Нагнувшись, Хоффманн случайно глянул на собственные ботинки. Проклятье. Он забыл бросить их в огонь. Это черное, блестящее могло оказаться пространством смерти, фрагментами кожи, крови и мозга. Он сожжет ботинки, как только приедет домой.

Хоффманн потрогал детское кресло, стоящее задом наперед на пассажирском сиденье. Закреплено надежно, и Расмус, как всегда, проковыривает узор, отрывая кусочки обивки. Кресло Хуго — с высоким квадратным основанием, пожестче; Пит проверил ремень безопасности, одновременно поцеловав мягкую щечку.

— Я только позвоню. Сможете посидеть тихо минутку? Честное слово, я закончу до того, как мы проедем под Нюнесвэген.

Амфетамин в капсулах, детские сиденья, которые надо закрепить как следует, ботинки, на которых блестят частицы смерти.

Ему до сих пор не верилось, что все это — элементы его обычного дня.

Пит выключил телефон в тот момент, когда машина пересекала запруженную въездную дорогу. Он успел сделать два звонка, два коротких разговора, первый — с бюро путешествий (заказать билет на последний рейс «Скандинавских авиалиний», на 18.55, в Варшаву), второй — с Генриком, представителем головной конторы; они договорились встретиться в Варшаве через три часа.

— Я успел. На этой стороне дороги я все закончил. Теперь давайте болтать.

— Ты разговаривал с работой?

— Да. С работой.

Три годика. И уже различает языки и когда на каком папа говорит. Пит погладил Расмуса по голове, почувствовал, как Хуго у него за спиной нагнулся, чтобы что-то сказать.

— Я тоже умею по-польски. Jeden, dwa, trzy, cztery, pięć, sześć, siedem…[7] — Он замолчал, потом закончил — уже не так бойко: — Восемь, девять, десять.

— Здорово. Вон ты уже сколько знаешь.

— Я хочу научиться дальше.

— Osiem, dziewięć, dziesięć.[8]

— Osiem, dziewięć… dziesięć?

— Вот ты и научился.

— Вот я и научился.

Они проезжали мимо цветочного магазина. Пит остановил машину, потом дал задний ход, вышел.

— Подождите минутку. Я сейчас.

Пластмассовый пожарный автомобиль стоял метрах в двухстах от гаража, посреди узкой подъездной дорожки. Хоффманну удалось не столкнуться с ним ценой того, что он слегка ободрал правое крыло машины о забор. Пит отстегнул ремень безопасности, снял детские сиденья и постоял, глядя на маленькие ножки, бегущие по темно-зеленой лужайке. Мальчики упали на землю и поползли сквозь низкий кустарник к соседскому дому. Сколько же в них энергии и радости. Иногда все так просто.

Держа в руках букет, Хоффманн отпер дверь темного дома; утром пришлось уходить второпях, все немножко опаздывали. Надо было бы помыть тарелки, оставшиеся на столе после завтрака, а потом убрать валявшуюся во всех комнатах первого этажа одежду, но Хоффманн сразу спустился в подвал — в бойлерную.

Стоял май месяц, и автоматика бойлера будет выключена еще долго. Хоффманн запустил бойлер вручную, нажал на красную кнопку, открыл дверцу, послушал — агрегат вздрогнул, когда в нем загорелось пламя. Пит наклонился, развязал шнурки, снял ботинки и бросил их в огонь.

Три красные розы на кухонном столе в тонкой вазе, они купили ее как-то летом на фабрике «Куста Буда».[9] Тарелки Софьи, Хуго и Расмуса на местах, определенных еще в квартире, из которой они уехали тем же летом. Полкило размороженной говядины с верхней полки холодильника, обжарить мясо, — соль, перец, сливки для соуса и две банки рубленых помидоров в собственном соку. Вкусно пахнет; палец в сковородку, — на вкус тоже отлично. Полкастрюли воды с каплей оливкового масла, чтобы макароны не слиплись.

Хоффманн поднялся на второй этаж и в спальню. Постель осталась неубранной, и он зарылся лицом в подушку, хранившую запах Софьи. Собранная сумка, как всегда, в платяном шкафу — два паспорта, бумажник с евро, злотыми и американскими долларами, рубашка, носки, белье и туалетные принадлежности. Хоффманн взял было ее, но поставил в прихожей — вода закипела, полпачки ломких спагетти сквозь влажный пар. Он посмотрел на часы. Полшестого. Придется спешить, но он успеет.

На улице было еще тепло, последние лучи солнца скоро исчезнут за крышей соседского дома. Пит подошел к живой изгороди (этим летом надо будет подстригать ее вовремя), увидел по ту сторону мальчишек, которых узнал бы с закрытыми глазами, позвал — ужинать! Немного погодя услышал, как по узкой улочке приближается такси — повернуло, остановилось на дорожке, ведущей к гаражу, красная пожарная машинка снова устояла.

— Привет.

— Привет.

Они обнялись; он, как всегда, подумал, что не сможет разжать руки.

— Я не успею поесть с вами. Вечером надо в Варшаву. Срочное совещание. Но завтра к вечеру вернусь. Ладно?

Она пожала плечами:

— Не ладно. Я так ждала, что мы проведем вечер все вместе. Но — ладно.

— Я приготовил ужин. Все на столе. И позвал пацанов, они идут домой. Во всяком случае, должны.

Короткий поцелуй в губы.

— Еще один. Ты знаешь.

Еще один. Всегда четное число. Его рука на ее щеке, еще два поцелуя.

— Теперь три. Еще один.

Пит поцеловал еще раз. Они улыбнулись друг другу. Он взял сумку и пошел; глянул на изгородь, на дыру посредине — наверное, мальчишки пролезли там.

Что-то их не видно. Он не удивился.

Снова улыбнулся и завел мотор.

* * *

Эверт Гренс шарил по коврику, уходящему под пассажирское сиденье и ноги Свена Сундквиста. Под сиденье он спрятал две кассеты. В бардачке лежали еще две. Скорее забрать, уложить в коробку, забыть про них.

Двое молодых полицейских — кажется, уже не такие бледные — стояли на тротуаре между капотом автомобиля и дверью дома номер семьдесят девять. Херманссон завела машину и дала задний ход, но тут один из полицейских постучал в окошко, и Свен опустил стекло.

— Как по-вашему, что это?

Гренс наклонился вперед с заднего сиденья.

— Как вы и говорили. Расправа.

В Крунуберге начался ранний вечер, и найти свободное место на Бергсгатан было нелегко. Херманссон трижды объехала блеклые полицейские здания и, несмотря на протесты Эверта, остановила машину на Кунгсхольмсгатан, возле входа в полицейский участок Норрмальма и Управление уголовной полиции лена. Гренс чуть заметно кивнул дежурному и вошел в дверь, мимо которой не проходил уже много лет — он давно научился любить рутину и крепко держался за нее, чтобы не упасть. Коридор, узкая лестница — и вот они в Единой диспетчерской службе, куда поступают звонки со всего лена, — в сердце огромного дома, в зале величиной с небольшое футбольное поле; за каждым вторым компьютером полицейский или гражданский служащий следит за тем, что происходит на трех маленьких экранах перед ним и на экранах гораздо больших, покрывающих стены от пола до потолка. Началась обработка четырехсот вызовов, поступивших в этот день на номер 112.

Взяв по стаканчику кофе, Свен, Мариана и Гренс уселись рядом с женщиной лет пятидесяти, гражданской служащей; она оказалась из тех, кто кладет руку собеседнику на плечо.

— Во сколько?

— В двенадцать тридцать семь. И на несколько минут раньше.

Женщина, так и держа руку на плече Эверта, другой рукой набрала на клавиатуре «12.36.00»; последовавшая за этим тишина показалась всем долгой, как всегда во время совместного ожидания.

— Twelve thirty-six twenty.[10]

Вслед за электронным голосом, говорившим по-английски, как во всех полицейских участках мира, раздался живой — молодая женщина, плача, сообщала о драке в подъезде дома на Мариаторгет.

— Twelve thirty-seven ten.[11]

Какой-то ребенок закричал, что папа упал с лестницы, у него очень-очень-очень много крови из щеки и волос.

— Twelve thirty-seven fifty.[12]

И какой-то скрежет.

Звонок явно из дома. Вероятно, с мобильного телефона.

На экране анонимный номер.

— Незарегистрированная сим-карта.

Женщина-оператор убрала руку с плеча Гренса; Гренс промолчал, ему не хотелось, чтобы его снова трогали. Его уже много лет никто не касался, и он не знал, как быть, чтобы не чувствовать себя скованно.

— Единая дежурно-диспетчерская служба.

Снова скрежет. Потом жужжание, помехи. И мужской голос — напряженный, нервный, хотя звонивший притворялся спокойным. Он почти шептал:

— Убит мужчина. Вестманнагатан, семьдесят девять.



Говорит по-шведски. Без акцента. Но разобрать последнюю фразу из-за жужжания было трудно.

— Я хочу послушать еще раз.

Оператор немного сдвинула назад курсор на таймкоде, который черным червяком растянулся вдоль экране компьютера.

— Убит мужчина. Вестманнагатан, семьдесят девять. Пятый этаж.

Всё. Жужжание сошло на нет, звонок завершился. Электронный голос монотонно произнес «Twelve thirty-eight thirty»,[13] и взволнованный пожилой мужчина сообщил о разбое в табачном киоске на Карлавэген. Эверт поднялся и поблагодарил за помощь.

Они все втроем прошли по длинному коридору управления до следственного отдела. Свен замедлил шаг, чтобы поговорить с шефом. Гренс с каждым годом хромал все сильнее, но ходить с палкой не желал.

— Насчет квартиры. Домовладелец говорит, что ее снял два года назад гражданин Польши. Я попросил Енса Клёвье из Интерпола найти его.

— «Верблюд». Труп. Поляк.

Эверт Гренс остановился перед длинной лестницей, по которой ему предстояло подняться на два этажа, и посмотрел на коллег.

— Значит — наркотики, значит — насилие, значит — Восточная Европа.

Свен с Марианой смотрели на него, но он больше ничего не сказал, а они не стали спрашивать; возле кофейного автомата они разошлись, каждый унес с собой стаканчик. Гренс открыл дверь, по привычке направился к стеллажу у письменного стола и потянулся было к полке, но отдернул руку. Полка была пуста. Ровные пыльные контуры, отвратительные прямоугольники разных размеров — здесь стоял магнитофон, здесь — кассеты, а там (два больших четырехугольника, чуть поодаль) — колонки.

Гренс провел рукой по тому, что осталось от всей его жизни.

Музыка, которую он заклеил в коробку и которая никогда больше не зазвучит в этом кабинете, была из другого времени. Он чувствовал себя обманутым. Он попробовал приноровиться к тишине, которой здесь никогда не было.

Ему не понравилось. Тишина злобно рычала на него.

Гренс уселся за стол. «Верблюд», труп, поляк. Он, Гренс, только что видел человека с тремя большими дырами в голове. Значит — наркотики, значит — насилие, значит — Восточная Европа. Тридцать пять лет полицейской службы в этом городе — и с каждым годом все серьезнее, все тяжелее преступления. Значит, организованная преступность. Неудивительно, что иногда ему хотелось вернуться в прошлое. Значит, мафия. Когда Гренс начинал — юный полицейский, который надеялся во всем разобраться, мафия царила где-то невообразимо далеко — в Южной Италии, в американских городах… В наши дни расправы вроде этой, жестокость — все стало таким непонятным. Полицейские в хоть сколько-нибудь крупных округах молча смотрят, как преступные организации делят деньги, вырученные от торговли наркотиками, оружием, людьми. Каждый год всё новые наркоторговцы вторгаются в районы, находящиеся в юрисдикции городской полиции Стокгольма, и в последние месяцы Гренсу случалось охотиться и за мексиканской, и за египетской мафией. С этой — польской — он еще не сталкивался, но составные элементы все те же: наркотики, деньги, смерть. Полиция разрывалась, но не успевала опередить преступников, каждый день полицейские рисковали, не щадя себя, — и с каждым днем все меньше контролировали ситуацию.

Эверт Гренс сидел за столом, глядя на коричневые коробки.

Ему не хватало звуков.

Звуков Сив. Звуков Анни.

Звуков того времени, когда все было гораздо проще.

* * *

В зале прилета варшавского аэропорта имени Шопена всегда была толчея. Количество прилетающих и улетающих самолетов возрастало по мере того, как огромный аэропорт перестраивался, и в прошлом году Хоффманн уже дважды терял багаж в хаосе заблудившихся пассажиров и огромных, снующих туда-сюда автопогрузчиков.

Пит с легкой дорожной сумкой в руках миновал ленту багажного транспортера и вышел в город, куда больше Стокгольма, покинутого два часа назад. Темная кожаная обивка в такси пахла табаком, и Хоффманн на миг снова стал маленьким, он с мамой и папой ехал к бабушке, все теснились на заднем сиденье, а за окнами проплывал невероятно изменившийся город. Хоффманн позвонил в «Войтек» Генрику, сказал, что прилетел вовремя и встречу можно провести в двадцать два часа, как договорились. Он уже готов был нажать кнопку отбоя, когда Генрик сообщил, что на встрече будут еще два человека. Збигнев Боруц и Гжегож Кшинувек. Второй заместитель директора и Крыша. Последние три года Хоффманн появлялся в штаб-квартире «Войтек Интернешнл» каждый месяц, встречался с Генриком, чье доверие ему удалось завоевать и чья надежная рука помогала Хоффманну подниматься вверх по иерархической лестнице «Войтека». Генрик был одним из многих, кто доверял Хоффманну — и в ответ получал ложь, не подозревая об этом. Со вторым заместителем Хоффманн до этого встречался лишь однажды. Тот был из отставных военных, спецслужбист, он и подобные ему основали эту фирму и управляли ею из черного здания в центре Варшавы — армейская выправка майора контрразведки угадывалась под тщательно продуманным имиджем коммерсанта: этим людям почему-то крайне важно именоваться именно бизнесменами. Зачем понадобилась встреча со вторым заместителем и Крышей? Хоффманн откинулся на прокуренное сиденье, в груди ворочалось нечто, что, вероятно, было страхом.

Такси скользило вперед в неплотном потоке вечернего транспорта, обширные парки и красивые посольские особняки мелькали за немытым стеклом — машина приближалась к Мокотуву.[14] Хоффманн похлопал водителя по плечу и попросил остановиться — ему надо было сделать два звонка.

— Выйдет дороже.

— Остановите, пожалуйста.

— Тогда еще двадцать злотых. Вы заказывали машину без остановок.

— А ну останови!

Хоффманн наклонился вперед и зашептал шоферу на ухо, небритая щека влажно блестела, когда машина съехала с улицы Яна Собеского и остановилась между газетным киоском и пешеходным переходом на аллее Винценты Витоса. Хоффманн стоял посреди холодного вечера и слушал усталый голос Софьи — Хуго и Расмус, взяв каждый свою подушку, уснули на диване возле нее, завтра утром рано вставать, их детский садик везут на экскурсию в заповедник Накка — что-то на тему леса и весны.

— Слушай…

— Да?

— Спасибо за цветы.

— Я люблю тебя.

Он так любил ее. Ночь без нее — вот что ему сегодня предстоит пережить. Раньше, до Софьи, он не чувствовал, как одиночество затягивает удавку у него на горле в гадком гостиничном номере, не знал, что нет смысла дышать, если тебе некого любить.

Хоффманну не хотелось нажимать «отбой», он все стоял с телефоном в руке и рассматривал какой-то дорого отделанный дом, надеясь, что голос Софьи еще побудет с ним. Однако этого не случилось. Хоффманн взял другой телефон и набрал еще один номер. На востоке США скоро будет пять часов дня.

— Паула встречается с ними через тридцать минут.

— Хорошо. Но, кажется, ничего хорошего.

— У меня все под контролем.

— А вдруг они потребуют ответить за неудачу на Вестманнагатан?

— Неудачи не было.

— Погиб человек!

— Здешним это не особенно интересно. А вот что с доставкой партии все в порядке, им интересно. Партия кое-что значит. Последствия стрельбы мы уладим.

— Ну смотри.

— Когда мы встретимся, получишь подробный отчет.

— В одиннадцать ноль-ноль в «пятерке».

Хоффманн раздраженно махнул сигналящему шоферу. Еще пара минут в одиночестве на холодном воздухе. Он снова сидел между мамой и папой, и они ехали из Стокгольма, из Швеции погостить в Бартошице — несколько миль от советской границы, от города, который теперь называется Калининград. Они никогда не произносили этого названия. Упорно. Для мамы с папой существовал только Кенигсберг. Какой дурак придумал этот Калининград; Пит улавливал презрение в их голосах, но ребенком не мог понять, почему родители покинули место, по которому так тоскуют.

Таксист сигналил и громко ругался, выезжая с аллеи Винценты Витоса; потом они быстро ехали мимо нарядных зеленых районов и зданий, где размещались крупные фирмы. В этой части города жило не слишком много людей: завышенная цена за квадратный метр мало соответствовала спросу.

Хоффманны уехали в конце шестидесятых. Пит часто спрашивал отца — почему, но так и не получил ответа; он приставал к матери и по ее рассказам представлял себе: вот пароход, беременная мать, темная ночь, бушующее море (мать была уверена, что они погибнут), вот отец с матерью сходят на землю возле города под названием Симрисхамн, шведского города.

Направо, на улицу Людвика Идзиковского, еще один квартал.

Последнее время Хоффманн часто бывал в этой стране, в своей стране. Он мог бы родиться здесь, вырасти, стать кем-нибудь вроде тех, из Бартошице, которые после смерти родителей долго пытались связаться с ним, но он не отзывался, и они отступились. Почему он не ответил родственникам? Он не знал. Не знал он и того, почему, оказавшись возле Бартошице, никогда не давал о себе весточку, почему никогда ни к кому не заезжал в гости.

— Шестьдесят злотых. Сорок за поездку и двадцать за ту идиотскую остановку, о которой мы не договаривались.

Хоффманн положил на пассажирское сиденье сотню и вылез из машины.

Большой старый черный дом посреди Мокотува. Такими старыми могли бы стать дома, построенные в настоящей Варшаве — той, которая кончилась семьдесят лет назад. Генрик ждал на крыльце; они с Хоффманном поздоровались, но без лишних слов — оба не умели болтать.

Зал совещаний находился на одиннадцатом этаже в конце коридора. Слишком светло, слишком тепло. Второй заместитель и человек лет шестидесяти (Хоффманн предположил, что он и есть Крыша), ждали возле дальнего торца длинного стола. Хоффманн ответил на их необоснованно цепкие рукопожатия и пошел к уже отставленному от стола стулу. На столе стояла бутылка минеральной воды.

Он не стушевался под устремленными на него взглядами. Опусти он глаза, решив сбежать из-под этих взглядов, для него все было бы кончено.

Збигнев Боруц и Гжегож Кшинувек.

Он все еще ничего не понимал. Сидят ли они здесь потому, что ему суждено умереть? Или потому, что именно сейчас он еще немного продвинется в глубь организации?

— Господин Кшинувек посидит, послушает. По-моему, вы еще не встречались?

Хоффманн поклонился элегантному костюму.

— Не встречались. Но я вас узнал.

Он улыбнулся человеку, которого много лет видел в польских газетах и по польскому телевидению, предпринимателю, чье имя, он слышал, иногда произносили шепотом в длинных коридорах «Войтека», возникшего из того же хаоса, что и все новые организации в странах Восточной Европы, когда перегородки рухнули, и экономический интерес перемешался с уголовным в драке за капитал. Все эти организации были детищем военных и милиции, во всех была одинаковая иерархическая структура, и все они упирались в Крышу. Гжегож Кшинувек был Крышей «Войтека», идеальной Крышей. Покровитель в самом центре, экономически могущественный, безупречный в глазах требующего законности общества, гарант, соединивший финансы и уголовщину, фасад, за которым скрывались деньги и насилие.

— Партия?

Второй заместитель долго рассматривал Хоффманна.

— Да?

— Полагаю, с ней все в порядке?

— В порядке.

— Мы это проверим.

— И выясните, что с ней все в порядке.

— Тогда продолжим.

Всё. Поставка стала вчерашним днем.

Сегодня вечером Пит Хоффманн не умрет.

Ему хотелось рассмеяться; тревога отпустила его, и внутри словно что-то запузырилось, устремясь наружу. Однако его ждет кое-что еще — не угроза, не опасность, но некий торжественный ритуал.