– Хорошенький, правда? – добавила я.

Мы могли говорить только о нем. Нашим друзьям уже не терпелось познакомиться с Плясуном. Мы решили переименовать его и назвать Сэмом.

Мы прочитали об акита в Интернете все, что только можно, и в канун Нового года купили Сэму лежак, игрушки, корм и клетку, но решили сажать его в нее, только если он сам захочет – чтобы в доме он чувствовал себя в безопасности. Мы проводили старый год в оживленном настроении. От предвкушения чувствовали себя как на иголках; нам не терпелось забрать Сэма и скорее привезти его домой. И вот на следующий день это событие произошло – нам вручили нашего Сэма и заодно кучу брошюр от «Баттерсийского дома» и книгу с рекомендациями по уходу за щенком.

По пути Сэма стошнило в машине, но я решила, что это от нервов и перевозбуждения.

Мы принесли его домой, посадили в ванну, и он покорно, как ребенок, разрешил себя помыть. А когда я смывала пену с его мягкой шерстки теплой водой, посмотрел на меня и завилял хвостиком. Он словно хотел сказать: спасибо, мамочка! Он шевельнулся лишь затем, чтобы укусить струю воды. Это было так мило, что мне захотелось потрепать его чудесную мордочку!

Я уже давно не купала детей, а щенков вообще никогда не купала, но это вызвало во мне такие знакомые эмоции! Это был чудесный момент, и я постаралась его запомнить.

Однако на следующий день у Сэма поднялась температура. Его лихорадило, и он выглядел вялым. У него подкашивались лапы, и я позвонила в «Баттерсийский дом». Там мне посоветовали привезти его на осмотр в клинику.

Я боялась, что у него жиардиаз, и мы с Терри помчались в Лондон.

В клинике «Баттерсийского дома» Сэму измерили температуру. У него был жар.

– Что с ним? – спросила я.

Врач ответил, что у Сэма признаки обезвоживания, и ему нужно поставить капельницу.

– Сколько времени это займет? – спросила я.

– Боюсь, придется оставить его на ночь, – ответил ветеринар.

У меня в животе ухнуло, как при съезде с крутой горы. Уже три раза в своей жизни я приходила в ветеринарную клинику с собакой и уходила одна. Неужели и на этот раз дело кончится трагедией?

Я даже думать об этом не могла.

Я не смогла заставить себя попрощаться с Сэмом и ушла, упрямо надеясь на то, что вернусь за своим щенком. И это случится скоро.

Всю ночь я переживала и почти не спала.

Но я знала, что в клинике приюта Сэм в надежных руках, и повторяла это про себя каждый раз, когда живот скручивало от страха и тревоги.

Рано утром я позвонила в клинику, чтобы узнать новости.

– После капельницы Сэму стало лучше, – сообщила медсестра. – Температура спала.

Последовала пауза, и у меня перехватило дыхание.

– Он такой хулиган! – вдруг выпалила сестра.

Я вздохнула с облегчением.

– Пусть хулиганит, сколько влезет, – ответила я, еле сдерживая слезы, – только бы можно было забрать его домой!

Медсестра ответила, что Сэма можно забирать, и мы снова отправились в Лондон.

Когда его вывели, он бросился ко мне в объятия. Я обняла его и уже не отпускала.

Перед уходом медсестра дала нам совет.

– У меня такая же смышленая и озорная собака, – сказала она, – и мы с ней играем в одну игру. Попробуйте – Сэму наверняка тоже понравится.

Она рассказала про игру, и я пообещала, что мы обязательно попробуем.

Когда мы вернулись домой, я положила на стол лакомый кусочек и, усадив Сэма на колени, накрыла кусочек небьющейся пластиковой тарелкой. Затем перевернула еще две такие же, но пустые, тарелки и, как фокусник, быстро поменяла их местами.

Затем Сэм протянул лапу и постучал по правой крайней тарелке.

Я подняла ее, и оказалось, что лакомство там!

– Какой ты умный мальчик, Сэм! – похвалила его я.

Это стало его любимой игрой. Потом я поняла, что Сэму нравится играть и без лакомства. Главное было дотянуться до тарелки!

Я заменила пластиковые тарелки на миски из нержавеющей стали, и стоило Сэму добраться до одной из них, как он хватал ее и начинал носиться по всему дому. Он гонял миску по полу и переворачивал ее. А иногда, чересчур раззадорившись, загонял миску под диван. Тогда он отправлялся искать меня или Терри и жалобно скулил, пока мы не шли за ним и не доставали потерянную «игрушку». Это случалось так часто, что мы договорились делать это по очереди!

Медсестра из «Баттерсийского дома» оказалась права: Сэм был настоящим хулиганом. Когда я надевала халат со свисающим пояском, он подпрыгивал и кусал его. Стоило оставить без присмотра тапку или валяющиеся носки, и Сэм тут же накидывался на них. У нас в доме словно завелся маленький ребенок, и нам это очень нравилось.

Глядя на Сэма, я вспоминала дни, когда Дерек с Дэвидом только начали ходить и болтать с нами на своем премилом детском языке.

Зияющая пустота, которую мы ощущали после смерти Тэмми, осталась в прошлом. Вся наша жизнь закрутилась вокруг Сэма. Дом наполнился весельем и красками, разбросанными повсюду игрушками. Иногда он спал в клетке, которую мы поставили на кухне, но обычно любил ночевать на своем месте в нашей спальне. Пока мы с Терри чистили зубы, он ждал на кровати, а потом пытал счастья.

Мы забирались под одеяло, и если Сэм к тому времени не уходил на свой лежак между шкафом и прикроватным столиком, я спрашивала:

– Сэм, ты собираешься идти на свое место?

Сначала он делал вид, что ничего не понимает, но мы-то знали, что он очень умен. И тогда я говорила:

– Иди на свое место, а то придется спать на кухне.

Тут он и уходил. Это срабатывало каждый раз. И снова я вспоминала детство Дерека и Дэвида: те всегда пробирались в нашу кровать, когда им снились кошмары или просто так.

Всю зиму Терри вставал посреди ночи, чтобы вывести Сэма на улицу. Я с улыбкой смотрела, как он натягивает брюки прямо поверх пижамы, потом надевает свитер и пальто. Мы знали, что Сэм и ночью не будет торопиться вернуться в дом. Он не очень любил снег и лужи, но мог быть довольно упрямым – типичная черта акиты. Если ему не хотелось домой, он садился на тротуар и отказывался сдвинуться с места. Когда они наконец возвращались, Сэм забирался в кровать рядом с подушкой Терри, и поначалу мы не возражали. Но потом он подрос, и я поняла, что в один прекрасный день он может скинуть меня с кровати. Поэтому я просила его передвинуться – или уйти на свое место.

После этих слов он сразу прекращал наглеть.

Наступила весна, и я решила записать Сэма на собачьи курсы, чтобы он научился себя вести. Ему нравилось общество других собак, но в конце занятия, когда собакам разрешали поиграть, Сэм всегда был зачинщиком неприятностей. Ведущая курсов сказала, что он немного задиристый, и меня это встревожило.

Я позвонила в «Баттерсийский дом собак и кошек», чтобы поговорить о своих сомнениях со специалистом по поведению собак. Меня направили к женщине-кинологу, которая дрессировала собак для телешоу. Она приехала к нам и познакомилась с Сэмом лично. Я рассказала ей о том, что меня беспокоило, и заметила:

– Если у Сэма действительно проблемы, мне бы хотелось пресечь их в корне.

– Понимаю, – отвечала она, – но давайте сначала посмотрим, как он ведет себя в присутствии других собак.

Кинолог взяла с собой свою собаку – красавицу-колли, и мы вместе пошли в парк и отпустили собак. Те начали бегать кругами и прекрасно играть вместе.

– Он ведет себя совершенно нормально, – сказала кинолог. – У Сэма все будет в порядке. Продолжайте заниматься.

Убедившись, что мы все делали правильно, я вздохнула с облегчением. И очень порадовалась, что позвонила в «Баттерсийский дом».

После окончания первого цикла занятий мы взяли несколько дополнительных уроков. Кроме того, мы часто ездили куда-нибудь с Сэмом на целый день. От нашего дома в Суррее было недалеко до нескольких парков и заповедников, и Сэм отлично ладил со всеми собаками, которые ему там встречались. Все мои тревоги насчет его поведения испарились: он с каждым днем вел себя все лучше и лучше.

Сэм был очень послушной собакой и очень красивой: где бы мы ни оказывались, прохожие останавливались и говорили нам об этом. Я очень им гордилась. Мы с Терри рассказывали всем о том, как Сэм попал в «Баттерсийский дом» под самое Рождество и как оказался у нас.

– Он изменил нашу жизнь, – признавались мы.

И мы говорили чистую правду. Теперь мы вставали в семь утра и вели Сэма на утреннюю прогулку. Во время прогулок знакомились с новыми людьми и общались с другими владельцами собак. Однажды я поведала историю Сэма Рите – одной из собачниц, с которой мы гуляли, и та воскликнула:

– А это не про вашего Сэма писали в газете на Рождество?

Я ничего об этом не знала!

– В «Дейли Мейл» напечатали заметку о красивых щенках акиты, которые в Рождество искали новый дом, – сказала Рита. – У одного была серая мордочка. Наверное, это и есть Сэм!

Вернувшись домой, я включила компьютер, и мы вместе с Терри принялись искать ту статью. И вскоре заметили ссылку: «Мохнатые помощники Санты».

Мы прошли по ссылке и увидели фото восьми чудесных маленьких щенков. Среди них был и Сэм. Тогда я подумала: а что случилось с его братьями и сестрами? К кому они в итоге попали?

Я отправила фото Сэма в журнал «Дай лапу»[4], который издает «Баттерсийский дом собак и кошек». Фотографию опубликовали. Вскоре две семьи, забравшие двух братьев Сэма – Купидона и Прыгуна, тоже связались с журналом. Хозяева одного из щенков даже провели платный анализ на ДНК и выяснили, что щенки были помесью акиты, английской паратой гончей и стаффордширского терьера.

Мы были очень рады узнать о Сэме что-то новое. Теперь, зная его родословную, мы понимали, откуда в нем взялись те или иные черты. Порой он бывал очень ласковым и милым – это давал о себе знать характер стаффорда. Когда мы были дома и кто-то стучал в дверь, он бросался ко входу, чтобы посмотреть, кто это – типичное поведение преданной охранницы акита. Что до паратой гончей… эта порода проявлялась в его страсти к приключениям.

Выходя на прогулку, Сэм первым делом бежал к кафе рядом с нашим домом. Мы знали, чего он хочет, поэтому всегда заходили туда выпить кофе с круассаном и угощали Сэма лакомым кусочком. Вскоре он понял, что полноценный завтрак полагается ему только после прогулки, и по утрам отказывался выходить из дома, пока мы его не покормим!

Он был очень умен, и это шло на пользу и ему, и нам.

Каждый день ровно в четыре, не дожидаясь урчания в животе, он начинал рычать и скулить, привлекая к себе внимание. Приходил и гнал меня на кухню. Там сверлил взглядом ящик, где хранился корм. И если я не давала ему то, о чем он просил, или забывала дать лакомство, принимался лаять на меня.

Чтобы Сэм не скучал, раз в неделю мы отдавали его в «детский сад» для собак, где у него была возможность побегать с другими собаками. Он обожал это место, и когда мы садились в машину и сворачивали на знакомую улицу, принимался повизгивать и скулить в предвкушении любимого времяпрепровождения. Сэму радость, и нам с Терри польза: в его отсутствие мы могли заняться делами или встретиться с друзьями.

В другие же дни мы повсюду брали его с собой, как прежде брали Тэмми, а до нее – Венджера и Бастера. Мы путешествовали по живописным местам побережья, где ходили в пешие походы, ездили в Глостер и Котсуолдские холмы. Сэм обожал валяться в грязной колее, оставленной трактором, и мы ему не мешали. После он всегда покорно замирал и разрешал себя вымыть, не возражая ни капельки.

Ближе к концу года мы с Терри решили продать дом и переехать в прекрасный коттедж в Западном Суссексе – бывшую ферму. Мы купили половину дома, для Сэма там был садик, а гулять ему предстояло по сельским просторам. К Рождеству мы были готовы переезжать. Я купила новую елку и елочные игрушки и упаковала их, чтобы поставить елку сразу после прибытия в новый дом. Заказала еду по Интернету на вечер Рождества и дала новый адрес.

Наш старый дом был заставлен коробками – только в гостиной их стояло сорок одна штука. А потом, всего за несколько дней до переезда в Саут-Даунс, продавец передумал. Мы такого не ожидали, но вместо того, чтобы расстраиваться, я достала елку и поставила ее в гостиной прямо среди коробок. У меня нашлись силы на это лишь благодаря Сэму. Теперь, когда он был с нами, мы радовались наступлению Рождества, и неудача с переездом не могла испортить нам праздник.

В Рождество мы проснулись рано, сели среди коробок под нашу красавицу елку и вручили друг другу подарки. Правда, нас с Терри интересовало лишь одно – мы хотели посмотреть, как Сэм будет открывать свои. Ему очень понравилось разрывать оберточную бумагу, а уж когда он увидел, что ему подарили новый мячик, то был счастлив и не расставался с ним до конца дня.

Чуть позже мы с Терри пошли в паб с соседями – их дети тоже жили далеко. Сэм составил нам компанию и тоже сидел в баре. В какой-то момент я толкнула Терри локтем и заметила:

– Не сравнить с прошлым Рождеством, правда?

Он кивнул – понял, что я вспомнила о Тэмми.

– Время лечит, – задумчиво проговорил он.

Сейчас Сэму уже три года, и он не сознает, каким большим стал. Каждое утро запрыгивает к нам на кровать, как в щенячестве, и ложится на меня сверху, видимо, воображая, что он легкий, как перышко, – а на самом деле он размером с меня! У него бывают причуды, но в целом он ведет себя хорошо и слушается нас. Сейчас у него, можно сказать, переходный возраст: он вырос и стал очень добродушным, самостоятельным, многое узнал и понял об этом мире. У него появились новые друзья, совсем как у Дерека и Дэвида в том же возрасте. Стоит нам не явиться на ужин с соседями и вместо этого пойти гулять, как те звонят и спрашивают: а где Сэм? Почему не возьмете его с собой? Мы по нему соскучились!

Порой я ощущаю гордость сродни родительской, потому что собака во многом похожа на ребенка. С появлением собаки ты испытываешь похожие эмоциональные переживания. А Сэм очень ласковый и мягкий, и не только на вид. Мы с Терри очень рады, что у нас есть такой друг. Благодаря Сэму мы меньше сидим на месте. Когда пенсионеры заводят собаку, их образ жизни сразу меняется, и в этом большой плюс такого питомца, как Сэм.

Мы поняли, что ничто не может дать нам столько радости, любви и дружеского общения, сколько дарит Сэм. Мы завели его, когда нас настигло несчастье, но благодаря ему снова зажили полноценно и перестали унывать. И все это стало возможным лишь стараниями «Баттерсийского дома собак и кошек». Мы приходили туда трижды, прежде чем встретили нашего Сэма, но специалисты по поиску нового дома для животных хотели убедиться, что мы найдем подходящую собаку.

Никогда не пойму, как можно любить собаку много лет и заботиться о ней, а потом отдать. Но я рада, что существуют такие места, как «Баттерсийский дом». Благодаря этому приюту люди, готовые подарить животным свою безусловную любовь, имеют возможность завести собаку, и та отблагодарит их сторицей.

И это бесценно.

8

Поворот судьбы





Милашка

Совершая утренний обход вольеров «Баттерсийского дома собак и кошек», я обратила внимание на маленькую лохматую белую собачку. Из описания на клетке я узнала, что щенку всего четыре месяца, и это помесь джек-рассел-терьера. Заглянув в грустные щенячьи глаза, я почувствовала, как в груди потеплело, и это тепло разливается по телу, заполняя меня до кончиков пальцев. В тот самый момент я поняла, что Чарли – моя собака.

В приюте я отвечала за прием и оценку состояния животных. За три года работы через мои руки прошли сотни питомцев, и бывало, что кто-то из них, что называется, западал в душу. Уже несколько месяцев, как я нацелилась на породу паттердейл-терьер – энергичных, активных собак, и ждала, когда к нам попадет собака этой породы. Но сейчас, увидев этого щенка, который дрожал и выглядел немного виноватым, я отбросила все сомнения и решила, что ему суждено стать моим питомцем.

Я поздоровалась с ним. А он посмотрел на меня взглядом, в котором читалось: «Лиз, забери меня отсюда!»

Я была сражена.

Чарли поступил к нам за несколько дней до этого и числился как бродячая собака. Его нашли привязанным у Лондонского городского аэропорта, а рядом стояла пустая миска с едой. Тот, кто бросил его там, явно все еще чувствовал какую-то ответственность за эту собаку, но я не понимала, как можно было оставить щенка. К счастью для Чарли, его нашел прохожий, забрал к себе и держал неделю, а потом отвез к нам, чтобы мы подыскали щенку новый дом.

Я мечтала стать новой хозяйкой Чарли, но возникла одна проблема. Чарли уже отобрали как потенциального кандидата для участия в программе подготовки служебных собак. Сотрудники этой программы находят «работу» для некоторых наших собак, чей темперамент подходит для выполнения служебных обязанностей. Такие собаки могут, к примеру, работать в полиции и искать наркотики, беглых преступников, оружие, сигареты и наличные деньги. А Чарли приглянулся кинологу, который работал с собаками на телевидении и в кино. Поскольку я хотела забрать щенка к себе, это могло ухудшить мои шансы, но я надеялась на лучшее. Не повезет – значит, не повезет. Поскольку Чарли был еще совсем маленьким, я предложила подержать его у себя дома до истечения семи дней – срока, в течение которого он все еще считался бродячим псом. Потом собака официально переходила в собственность «Баттерсийского дома», и можно было начинать поиски новых хозяев.

В тот вечер Чарли вернулся со мной домой и, оказавшись в квартире, преобразился до неузнаваемости. Это была уже не забитая дрожащая собачка из приюта. Он вел себя уверенно, даже нагловато, и расхаживал по квартире так, как будто она принадлежала ему!

В этого маленького хулигана невозможно было не влюбиться, хотя временами и мороки с ним хватало. Чарли был обаятельным проказником и даже задирой иногда, но мне это в нем нравилось. Я брала его с собой на работу, и он умудрялся отыскать еду в непосредственной близости от моего поста – то куриное крылышко, которое кто-то выбросил, то жвачку. Все это съедалось моментально. Он обладал удивительной способностью унюхивать то, что считал съедобным, за сто шагов, а уж стоило лакомому кусочку попасть ему в зубы, отнять его было уже невозможно – Чарли умел глотать, не жуя.

Я решила надевать ему шлейку с намордником – и не потому, что он вел себя агрессивно, а потому, что так у меня был шанс достать у него из пасти все объедки, которые он находил на полу!

Познакомившись с Чарли поближе, я поняла, почему прохожий, который нашел его в аэропорту, принес его в приют, а не оставил у себя. Видимо, все дело было в том, что, эта собачка любила похулиганить. Я понимала, что, если Чарли не станет служебной собакой и попадет в семью, есть вероятность, что рано или поздно его вернут в приют из-за плохого поведения. С другой стороны, если у нового хозяина будет опыт общения с терьерами, если он будет понимать, что по природе своей эти собаки склонны идти наперекор, возможно, Чарли и спустят с рук его проделки. У меня, например, они вызывали лишь умиление. Но человека, который решился бы впервые завести собаку и купился бы на очаровательную и обманчиво невинную мордашку Чарли, ждало бы настоящее потрясение! Вот о чем я думала, пока Чарли жил у меня. Мне очень хотелось, чтобы он все-таки остался со мной, но решать было не мне.

Всю неделю в обеденный перерыв я водила Чарли на прогулку в парк Баттерси. Он был счастлив оказаться на улице и беззаботно носился, не замечая ничего вокруг.

Но вот неделя подошла к концу, и я услышала радостную новость.

Кинологу с телевидения нашли другую собаку, и Чарли снова поместили в реестр собак в поисках новых хозяев. Услышав об этом, я тут же отправилась в офис и подписала документы, согласно которым становилась официальным владельцем Чарли.

Вскоре выяснилось, что у Чарли весьма горячий темперамент. В основном он проявлялся в вопросах обладания предметами. Случись так, что к нему в лапы попадал теннисный мячик или другая игрушка, он смотрел на меня предупреждающим взглядом, словно хотел сказать: только посмей его у меня отнять! С людьми он также вел себя любопытным образом. В целом он не проявлял к ним интереса, но очень любил дразнить. Например, на пути на работу в электричке он махал хвостиком и смотрел на пассажиров своим неотразимым взглядом. Но стоило кому-нибудь наклониться к нему, чтобы познакомиться поближе, как он тут же отворачивался и уходил! Это было его любимое занятие: завлечь человека, чтобы тот обратил на него внимание, а после наотрез отказаться общаться. Мне постоянно приходилось объясняться и извиняться за его поведение, говоря его «жертвам»: «Простите, Чарли сегодня не в настроении». Не могла же я признаться, что эта очаровательная маленькая собачка на самом деле ужасный манипулятор.

Чарли освоился в нашем офисе: он находил себе стул или уголок и дремал там. На работе и во время обеденных прогулок он вел себя довольно спокойно. Но иногда все же скакал по моему столу, садился на клавиатуру и печатал тарабарщину своей пятой точкой. Когда мне нужно было встать из-за стола и уйти, я всегда предупреждала: «Чарли, мое кресло не занимать!» Но он меня, естественно, не слушал. Стоило мне скрыться за углом, как в кабинете раздавался стук маленьких лапок, и я слышала, как он запрыгивает на кресло.

При этом он как-то предугадывал мое возвращение (по запаху или по звуку), потому что стоило мне приблизиться к двери кабинета, как кресло начинало вращаться, Чарли спрыгивал и бежал на свое место. Я часто спрашивала у него: «Если ты такое умеешь вытворять лапами, представь, что бы ты устроил, будь у тебя руки?»

Он не отвечал мне, но я и так знала ответ. Чарли нравилось выставлять людей и собак дураками, и ему не нужны были друзья – ему вполне хватало одной меня. В глубине души я гордилась тем, что лишь на мою долю выпала эта привилегия.

Других собак он «терпел» и больше всего на свете любил их дразнить. К несчастью для большинства четвероногих, которым выпало с ним пообщаться, Чарли был намного умнее их. Я не уставала поражаться его фантазии в изобретении новых способов одурачить своих товарищей.

Когда моя соседка по квартире завела стаффордширского терьера, Чарли взял на себя роль его наставника. Он бегал вокруг кофейного столика с игрушкой в зубах, подначивая стаффика сыграть с ним в догонялки. Так они и бегали кругами, пока стаффорд не начал хватать Чарли за пятки. Тогда Чарли нырял под стол и выныривал с противоположной стороны, оставляя бедного щенка в полном недоумении.

Спустя некоторое время я поняла, что хитрости Чарли можно найти полезное применение. Когда в приют поступали новые собаки, темперамент которых требовалось оценить – к примеру, борзые или шотландские овчарки, что раньше участвовали в забегах, – Чарли отлично выполнял роль подсадной утки. Мы выпускали собак по разные стороны от проволочного забора, а потом Чарли принимался бегать туда-сюда, проверяя охотничий инстинкт новичков. Этот тест помогал нам понять, не станет ли сильный охотничий инстинкт собаки проблемой для нового владельца, и дать хозяевам верный совет.

Бывало, что я просто подводила Чарли к забору, по ту сторону которого стояла «новенькая» собака, и наблюдала за его поведением. Обычно он вел себя заносчиво, и если вдруг начинал пятиться, это был тревожный знак. Значит, с этой собакой следовало быть настороже: она излучала некую энергию, которую мы, люди, не могли уловить.

Итак, постепенно Чарли освоился дома и у меня на работе и начал показывать свое истинное лицо.

Днем, в перерывах между прогулками, он копил силы, а как только возвращался домой, в течение пяти минут носился по квартире, как угорелый. Я называла эту пятиминутку «танцем кружащегося дервиша». После этого он падал на диван рядом со мной и лежал там уже весь вечер. Но по ночам он занимался какими-то своими делами. Посреди ночи часто рыскал по квартире, и я начала воображать, чем занимается Чарли, когда его никто не видит. Я была убеждена, что он втайне разрабатывал планы мирового господства, причем с самого детства. Когда люди замечали, какой он хулиган, я отшучивалась: «Наверняка его первым словом было ругательное». И узнав его поближе, они со мной соглашались.

Со временем стало ясно, что Чарли больше не вырастет, но свой малый рост он компенсировал недюжинным умом и отвагой. Он унюхивал теннисный мячик за километр и, чтобы добыть его, готов был продираться сквозь живую изгородь. Для него не существовало слишком сложных препятствий, и любую преграду он встречал в лоб. Как же случилось, что этот маленький задира завоевал мое сердце и поселился в моем доме? У него была удивительная способность обаять любого, и он заводил себе друзей повсюду. Те, кто постоянно ездил с нами в электричке в одно и то же время, стали уступать ему место, хотя мне приходилось стоять! Поскольку обычно Чарли демонстрировал полное равнодушие к ним или в прошлом даже отворачивался от них на сто восемьдесят градусов, они очень удивлялись, когда он забирался к ним на колени. Изумленно взирая на него, осторожно пробовали погладить, потом поворачивались ко мне и произносили: «Смотрите! Так значит, я все-таки ему нравлюсь!»

Чарли же смотрел на меня с лукавым блеском в глазах, и я понимала, что на самом деле у него на уме. Но мне не хватало духу признаться, что этого маленького пройдоху интересует только одно: место поближе к окну. А пассажиры продолжали умиляться Чарли и даже приглашали его на летние барбекю и дни рождения. На Рождество его личный фан-клуб забросал его вкусняшками в праздничной обертке, носками, набитыми подарками, и даже открытками! Мне, разумеется, никто ничего не подарил. Чарли сидел, окруженный друзьями и подарками, а я думала: ах ты, маленький подлец! Но я горячо любила эту вздорную собачку со всеми ее достоинствами и недостатками.

Если Чарли решал быть очаровательным, перед ним никто не мог устоять. К счастью, мордочка у него была из тех, что вызывает в людях жажду потискать собаку, и в этом он недостатка не испытывал.

Но я научилась распознавать его настроение. Если он перекатывался на спину и притворялся миленьким тихоней, я предупреждала: «Не поддавайтесь на его уловки. Он притворился лапочкой, но не хочет, чтобы его трогали». Когда он сидел на своем любимом кресле в нашем офисе, мы, наученные горьким опытом, даже и не пытались прогонять его с места. Часто он делал вид, что очень хочет, чтобы его погладили, но если человек тянулся к нему, кусал его, не давая дотронуться. Все это было частью его коварного плана!

Думаю, замышляя свой план покорения мира, Чарли разработал целый арсенал секретного оружия, стратегий и амуниции. Его проделкам не было конца, и он страдал манией величия, которая проявлялась очень забавным образом: поймав свое отражение в зеркале, он выпячивал грудь! Готова поспорить, в этот момент он воображал, что видит в зеркале не свою симпатичную лохматую мордочку, а как минимум гигантского ротвейлера!

Пожалуй, этим и объяснялась растерянность, отражавшаяся на его лице всякий раз, когда я подхватывала его на руки и несла куда-нибудь. Он измерял взглядом расстояние до земли, потом смотрел на меня и словно спрашивал: как тебе это удалось? Наверное, ты очень сильная!

Он был тем еще пройдохой, но я обожала его со всеми его странностями. Мы очень привязались друг к другу и в выходные дни отправлялись на долгую прогулку по парку вокруг Хрустального дворца (мы жили неподалеку в Пендже, на юго-востоке Лондона).

Как-то раз в субботу стоял прекрасный солнечный денек – идеальная погода, чтобы собака могла погонять белок и побегать. Я взяла поводок.

– В парк, Чарли! Пойдем.

В парке мы свернули на извилистую тропинку. У одного из помойных баков что-то заставило меня остановиться – к вящему неудовольствию Чарли. Готова была поклясться, что слышала какое-то шуршание! Я замерла, прислушалась и уже собиралась пойти дальше, как шуршание раздалось снова. На этот раз его услышал и Чарли. Оно исходило из большого помойного бака слева от нас. Бак был закрыт крышкой, но Чарли принялся кружить вокруг него и проявлять неподдельный интерес, и тогда я попыталась заглянуть внутрь в одно из четырех отверстий по бокам. Шуршание не умолкало, а внутри бака я разглядела острые рыжие уши – как у лисы. Судя по размерам животного, это был лисенок.

В тот момент рядом остановилась женщина с лабрадором. Она, видимо, подумала, что у меня не все дома, и я объяснила:

– Там в баке какое-то животное.

Ее собака тоже начала проявлять любопытство, и поскольку я была уверена, что эти уши мне не привиделись, когда следующие прохожие решили бросить в бак мусор, я их остановила.

– Там кто-то есть! – сказала я. – Выбросите в другой.

Вокруг нас уже собралась небольшая группа людей. Мы вместе пытались решить, что же делать. Прошло несколько минут, и я поняла, что в баке вряд ли сидит лиса. Кто бы там ни прятался, его должен был просунуть внутрь через отверстие человек – сам бы он туда не забрался. Ни одно животное такого размера, дикое или домашнее, не смогло бы подпрыгнуть так высоко и забраться в бак под таким странным углом.

Я прицепила Чарли поводок. Он помрачнел, как грозовая туча – ведь его прогулка прекратилась, не успев начаться. Я велела прохожим присмотреть за баком, а сама решила вернуться к входу и найти смотрителя.

– Скорее всего, это белка, – сказал тот. – Просто оставьте ее в покое.

– Ах, белка? – ответила я. – Разве у белок бывают большие рыжие острые уши?

Этот аргумент привлек его внимание.

Мы с Чарли вернулись к баку пешком, а буквально через полминуты приехал смотритель на своем лендровере. Накануне помойные баки в парке выносили, и крышки были заперты на замок. На цепочке у смотрителя висел миллион ключей, но он никак не мог подобрать нужный. В конце концов он просто сорвал крышку голыми руками.

Наконец-то я смогла как следует рассмотреть того, кто сидел внутри.

Там, в куче пакетиков от чипсов, бумажных салфеток и пустых бутылок сидел красивый ярко-рыжий зверек. Был лишь один способ узнать, лисенок это или щенок. Я наклонилась и взяла его на руки. Он был на удивление спокоен и дружелюбен, и тогда я поняла, что это не лисенок. Будь это лиса, инстинкт заставил бы ее укусить меня и попытаться вырваться. Этот же малыш ни капли не возражал, когда его взяли на руки и стали гладить.

Когда прохожие поняли, что перед ними щенок, многие сразу же стали предлагать забрать его к себе. Но я сказала, что работаю в «Баттерсийском доме кошек и собак» и хочу отнести его туда, ведь там он окажется в надежных руках.

Мы пошли к машине – Чарли с очень недовольным видом. Он и так-то не любил щенков, а этот малец испортил ему прогулку.

Мы вернулись в квартиру, и я посадила щенка на ковер. Я прозвала его «Питом из парка». Щенок обнюхал все вокруг и захотел поиграть с Чарли. Тот подошел ко мне и ткнул меня носом. «Пусть он уйдет», – умоляли его глаза.

Пока Пит бегал по квартире, я попросила коллегу, которая жила этажом ниже, дать мне кошачью переноску, чтобы отвезти Пита в «Баттерсийский дом». Переноска оказалась ему как раз по размеру. Он охотно забрался внутрь, и я поставила ее в машину. Чарли запрыгнул на пассажирское сиденье и с равнодушным видом уставился прямо перед собой.

Пусть сегодня Чарли лишился прогулки, но, когда я опустила окно и мы тронулись с места, он подставил мордочку теплому ветру, и я поняла, что он почти готов мне все простить.

Я позвонила и предупредила о своем приезде команду сотрудников приюта. Когда мы приехали, те уже гадали, какой породы Пит. В конце концов ветеринар пришел к выводу, что это точно не лиса. Пит определенно был щенком, несмотря на «лисий» окрас и характерные остроконечные уши. Скорее всего, он был помесью терьера в возрасте от восьми до десяти недель. Поскольку чувствовал он себя вполне нормально, его тут же отвели в вольер для малышни, чтобы не допустить инфицирования. В «Баттерсийском доме собак и кошек» обычно находится около четырехсот собак, и риск подхватить инфекцию – трахеобронхит или парвовирус – довольно велик. Эти болезни могут привести к летальному исходу, а щенки заражаются особенно часто.

Из-за юного возраста Пита (как и Чарли когда-то) быстро оформили в реестр собак, ищущих новых хозяев. Мы ничего не знали о его прошлом, но одно было ясно – он не мог залезть в помойный бак сам. Кто-то выбросил его, как мусор. И если бы его не нашли, он наверняка умер бы от голода и обезвоживания – ведь выбраться сам он бы никак не смог.

Прошла неделя, и никто не пришел его искать. Тогда мы официально приступили к поискам новых хозяев для Пита. У нас было трое желающих, но лишь когда мы познакомились с Джеммой, то поняли, что нашли нужного человека.

Новый друг

Мы – я и муж Дейв – распаковали последнюю коробку и плюхнулись на диван. В другом углу гостиной нового дома наш бордер-терьер Тед (семи лет от роду, «спасеныш» из приюта) выбрал местечко на полу и тоже плюхнулся без сил. В этот жаркий июльский день мы с утра до вечера перевозили вещи из старого дома в новый – просторный, для большой семьи – и вконец умотались. Зато теперь, распаковав коробки, я поняла, что наши усилия были не напрасны. Комнаты на втором и первом этаже были просторнее, чем в старом доме, плюс здесь было на одну комнату больше. А еще – пять акров земли: превосходный участок для осуществления наших планов.

Мы с Дейвом всегда знали, что, поселившись в большом семейном доме, заведем еще одну собаку – товарища для Теда. В течение полутора лет мы жили с родителями Дейва, и Тед очень подружился с их лабрадором Уиллоу. Мы хотели, чтобы у него появился друг. Поскольку мы и сами планировали в скором будущем завести ребенка, то решили, что лучше всего взять щенка. Мы с радостью взяли бы еще одну собаку из приюта, но поскольку о прошлом приютских собак часто было не все известно, я бы предпочла взять щенка. Ведь чем меньше возраст собаки, тем больше вероятность повлиять на формирование ее поведения.

Мы взялись за ремонт, и через год все наконец было готово к появлению долгожданных новых жильцов. Я стала искать подходящего щенка в местных центрах помощи бездомным животным, но поиски не увенчались успехом. Я расстроилась и даже приуныла. А потом узнала, что жду ребенка, и у меня появился новый стимул сосредоточиться на поисках. Если мы хотели завести собаку до появления малыша, нужно было действовать немедленно. Теда мы взяли из «Баттерсийского дома собак и кошек». Поначалу он вел себя немного агрессивно, но мы были подходящими хозяевами для «проблемной» собаки, поскольку я работала ветеринарной медсестрой, а Дейв – ветеринаром. Кое с кем из сотрудников «Баттерсийского дома» мы продолжали общаться, и хотя те, с кем мы подружились, уже работали в другом месте, они поделились контактами бывших коллег.

Так я и узнала о щенке по имени Пит.

Я позвонила в «Баттерсийский дом» и поговорила со специалистом по переселению собак. Мы обсудили, какая именно собака мне нужна. Я не призналась, что знаю о Пите, надеясь, что сотрудница предложит нам именно его, пользуясь своим методом отбора. Ведь если бы это произошло, значит, он действительно нам подходил.

Она сказала:

– Джема, у нас есть щенок, который не очень хорошо чувствует себя в вольере. Одна из наших сотрудниц по вечерам забирает его домой, но ему очень нужны настоящие хозяева.

Речь шла о помеси терьера по имени Пит.

Я поняла, что это он!

На следующий день мы с Дейвом взяли Теда и отправились в «Баттерсийский дом». Нас провели в большую комнату ожидания наверху, а сотрудница пошла за Питом. Она вернулась вместе с ее коллегой Хелен. Они посадили Пита на пол. Это был очаровательный малыш: заостренные ушки, пушистая рыжая шерсть и мордочка, которую так и хотелось расцеловать. Тед и Пит «поздоровались», не особенно заинтересовавшись друг другом, и не успели мы с Дейвом подоспеть, как Пит отправился обнюхивать все углы.

Хелен шагнула нам навстречу.

– Пит жил у меня дома, и я хочу рассказать, что успела о нем узнать.

– Было бы здорово, – хором ответили мы с Дейвом.

Она улыбнулась.

– Пит отлично поладил с моим котом, и, думаю, проблем с другими животными у него не возникнет.

Я вздохнула с облегчением: у нас тоже был кот.

– Но вы все же присматривайте за ним, потому что, как и все маленькие собачки, он задиристый. Следите, чтобы он не хулиганил, и плохое поведение пресекайте сразу.

Хелен продолжила рассказывать, что успела узнать о Пите, а я тем временем почувствовала, как меня отпускает напряжение, и вздохнула свободно. Обычно о бездомных собаках или «спасенышах» известно очень мало, и то, что Хелен смогла составить целый «психологический портрет» Пита на основе своих наблюдений и рассказать о его пребывании у нее дома, было бесценным. Именно поэтому мы обратились в «Баттерсийский дом» – чтобы услышать рекомендацию специалиста. Когда мы взяли Теда несколько лет тому назад, сотрудники приюта приложили все усилия, чтобы снабдить нас всей необходимой информацией и рекомендациями. Тогда они нас не подвели, и я знала, что на этот раз мы тоже сделали правильный выбор.

Я выслушала все, что сказала Хелен, а затем проговорила:

– Меня беспокоит только одно. Пит такой маленький, а у нас большая территория. Боюсь, как бы он не пролез под забором и не убежал. – Еще я рассказала, что у нас овцы, и спросила Хелен, что та думает. Но ее ответ меня успокоил:

– Он все еще очень мал, но уже размером с чихуахуа, а когда подрастет, будет слишком крупной собакой, чтобы пролезть через дырку в заборе!

В тот момент я поняла, что хочу его забрать – и неважно, какого он размера!

Мы надели Питу и Теду поводки и вывели их на прогулку. Они смирно вышагивали бок о бок, не обращая друг на друга особого внимания. А я-то надеялась, что они сразу проявят взаимную симпатию.

– Но это же лучше, чем если бы они друг друга невзлюбили? – спросила я Дейва.

Тот улыбнулся:

– Ну да, могло быть и хуже. Наверное, со временем подружатся.

Я вспомнила, как мы жили у родителей Дейва: тогда Тед тоже не сразу подружился с Уиллоу. И я приняла решение.

– Мы заберем Пита, – сказала я Хелен и ее коллеге.

Они очень обрадовались, и Хелен особенно. Было ясно, что за короткое время опеки над Питом она успела привязаться к нему и искренне хотела, чтобы он попал к хорошим людям.

Интересно, как сотрудникам приюта удавалось выполнять свою работу изо дня в день и не забирать себе всех животных, которые проходили через их руки?

Через два дня мы с Дейвом вернулись за Питом. Тогда как раз решался вопрос, будет ли Чарли – джек-рассел-терьер, который нашел Пита – сниматься в телешоу Пита О’Грейди «Ради любви к собакам». Героями телешоу были собаки из «Баттерсийского дома», и мы попали в кадр, пока подписывали документы и Пита передавали нам на руки! Чуть позже мы узнали, что Чарли взяли в программу.

Дома Тед с Питом не обращали друг на друга ни малейшего внимания. Учитывая, что пришлось пережить Питу в самом начале его жизни – его выбросили в помойный бак и оставили умирать, – перемена места жительства, кажется, совсем его не смутила. Он проводил весь день, разнюхивая и исследуя все вокруг. Было очевидно, что он очень любопытен: он перевернул все подушки и обследовал все углы. А когда устал, завалился на лежак Теда, ничуть не поинтересовавшись мнением последнего. И уснул.

Мы с Дейвом сели выбирать имя. Нам нравилось имя Херби и еще несколько, но все они не очень подходили малышу.

– Хм, его нашли в помойном баке, и вид у него немножко ободранный… Может, Скраппи – ободрыш?

Дейв рассмеялся, но прозвище «Скраппи» сразу прилипло к щенку, и другие имена уже не казались такими удачными.

Первые несколько дней Тед не понимал, что делать со Скраппи, и не пытался подружиться с ним. Но однажды я занималась домашними делами и вдруг услышала, как что-то упало, лязгнуло, а потом раздался веселый негромкий лай. Я узнала тявканье Теда. А потом услышала пронзительный щенячий лай: тяв-тяв-тяв!

Я вошла на кухню и увидела, что Тед схватил лежак Скраппи в зубы и тащит его по полу. Сначала Скраппи, который был довольно ленивым и упрямым, никак не отреагировал, но потом неожиданно для Теда выпрыгнул из лежака и обежал вокруг него, весело виляя хвостиком. Впервые я видела, как они играли вместе. Я поняла, что это начало прекрасной дружбы!

Потом Тед принялся из кожи вон лезть, чтобы заинтересовать Скраппи игрой в перетяг, а когда у него не получилось, применил более прямолинейную тактику: стал гоняться за Скраппи вокруг кофейного столика. Это помогло, и смотреть на этих проказников было одно удовольствие. Я особенно радовалась тому, что Теду весело. Когда Скраппи побежал в другую сторону и стал гоняться за Тедом, победив его в придуманной им же игре, я поняла, что мы сделали правильный выбор. Ведь мы завели щенка именно для того, чтобы у Теда появился друг.

Запасы энергии у Скраппи были неисчерпаемы. Поначалу он дразнил Теда, притворяясь, что не хочет играть, но когда соглашался, их игры продолжались несколько часов. Со временем я заметила, что в их отношениях сложилась определенная динамика. Тед уступал Скраппи по части сообразительности, но проявлял огромное дружелюбие. К примеру, Скраппи садился у шкафа, где хранились лакомства, и лаял, чтобы я его угостила. А вот Теда скорее можно было обнаружить в саду у соседей, где он поедал птичий корм. Малыш Скраппи любил охотиться за всякой живностью и устраивать игру в догонялки. Носился на улице, лаял на белок, а потом гонял их вдоль забора и продираясь сквозь кусты. Наши собаки оказались совсем разными по темпераменту, но это было и хорошо: им не из-за чего было ссориться.

Не успели мы опомниться, как наступило Рождество. Мы не ставили елку и не вешали носки с подарками. Завернув подарки, мы загрузили их в машину, взяли Теда и Скраппи и поехали к родителям Дейва в Девон.

Я была уже на седьмом месяце беременности, и все мои мысли были о предстоящих переменах. У нас был прекрасный новый дом, и Скраппи очень полюбилось жить с нами. Они с Тедом стали добрыми приятелями. А мы с Дейвом недавно узнали, что у нас будет мальчик. Мысли о том, какой удивительный год нам предстоит, не укладывались в голове. Но не успела я погрузиться в размышления, как передо мной возникла маленькая мордочка. Скраппи с хитрым видом смотрел на меня: ему не терпелось поиграть. Я пощекотала его и бросила мячик. Он вытаскивал его из-под стола и нес обратно ко мне. Так он мог играть до бесконечности.

Рождественским утром я вручила собакам их подарки. Позвала Теда и положила перед обоими нашими питомцами длинный и пухлый сверток. Скраппи тут же схватил его за один конец, а Тед – за другой. Через несколько секунд все вокруг было усыпано клочками оберточной бумаги, а Скраппи и Тед уже играли в перетяг мягким канатом с узлами. Хорошо, что у них появилось развлечение, потому что Скраппи с самого нашего приезда повадился рыскать под елкой, выискивая вкусняшки среди завернутых подарков.

После праздничного ужина, который собаки благополучно проспали, мы приготовились идти гулять. В нашей семье была рождественская традиция: мы гуляли на соседнем пляже с Тедом и Уиллоу. Скраппи пришел в восторг, увидев на пляже множество собак; ему хотелось поиграть со всеми сразу. Но как только его лапы коснулись холодной воды, он завизжал и отскочил со скоростью звука. В отличие от Теда, море ему совсем не понравилось. Скраппи носился от собаки к собаке и был совершенно уверен, что все они мечтали с ним поиграть. Когда он лаял, Тед тоже подавал голос. Скраппи вовлекал Теда во все свои игры, и через некоторое время я попросила Дейва взять собак на поводки, и мы пошли домой.

После праздников мы вернулись домой, в Гемпшир. Днем собаки играли на нашем участке, а по утрам мы вместе ходили проверять овец. У нас было двадцать пять овец и пять ягнят. К счастью, Тед «показал» Скраппи, как вести себя с овцами, и проблем не возникло. Правда, собаки повадились есть овечий помет, и меня каждый раз передергивало! Но я радовалась, что мы смогли подарить Скраппи такую счастливую и беззаботную жизнь.

Роды начались в срок, и вскоре я вернулась домой с малышом на руках. Когда мы вернулись из роддома, то поставили автокресло с нашим малышом Оливером на ковер в гостиной. Мы не хотели слишком сильно акцентировать внимание собак, но Тед и Скраппи должны были понять, что в доме появился новый человек. Они подбежали к нему, виляя хвостиками, и обнюхали малыша и его кресло. А когда поняли, что перед ними настоящий ребенок, их разобрало любопытство. Впрочем, вскоре они потеряли к нему интерес. Мы никогда не оставляли Оливера наедине с собаками, а когда они находились рядом, не отходили от него ни на шаг. По ночам собак закрывали на кухне, чтобы те не пробирались наверх, в комнату Оливера, если тот вдруг заплачет.

И у нас была на то причина: когда Оливер плакал, Тед всегда очень переживал. Он даже к телевизору бежал, когда на экране кто-то плакал, а теперь это происходило в его собственном доме! Он бросался к Оливеру, потом ко мне и умолял меня скорее бежать к малышу. Когда я подходила к кроватке, Тед путался у меня под ногами, но я его не ругала. Он же беспокоился за ребенка! Но постепенно он перестал так переживать. Лишь через несколько недель до Теда дошло, что Оливер не просто останется с нами навсегда, а будет плакать довольно часто! Скраппи понял это гораздо раньше него. И постепенно они перестали обращать внимание на плач малыша.

Сейчас, если я беру Оливера на руки или усаживаю на колени, Тед подходит и нюхает его ножки. Скраппи же полностью к нему равнодушен. Зато он неравнодушен к Теду! Они по-прежнему устраивают игры на кухне, а когда никто не смотрит, спят рядышком в гостиной, свернувшись калачиком. Скраппи оправдал все наши ожидания и стал для Теда настоящим другом. Поскольку мы с Дейвом теперь постоянно заняты ребенком, Скраппи для нас – истинное благословение.

Я очень рада, что мы вернулись за второй собакой в «Баттерсийский дом» и нам подобрали такого отличного питомца. Когда мы встретили Хелен и она рассказала нам о Скраппи, мы уже не сомневались в своем выборе. Я благодарна ей и «Баттерсийскому дому собак и кошек» за то, что их стараниями наша семья обрела такое чудесное пополнение. В свою очередь, мы рады обеспечить Скраппи условия, которых он заслуживает, и подарить теплый и любящий дом, в котором он смог забыть об ужасных происшествиях своего детства.

9

Главное – решиться





Толпа обступила меня со всех сторон. Я наклонилась и подхватила на руки маленький пушистый комочек. Надежно укрыв своего джек-рассел-терьера под курткой, я запела в унисон с несколькими сотнями людей.

Звезда на северо-запад вела,Над Вифлеемом она замерлаИ указала волхвам на ясли,Где кротко лежал младенец прекрасный.Рождество, Рождество,Пришло Рождество.

Это был мой любимый рождественский хорал. Несмотря на мороз, люди собрались у торгового центра, чтобы спеть вместе на благотворительном концерте в пользу приюта для бездомных. Изо рта вырывались клубочки пара, пальцы болели от холода, но, встречаясь взглядом с соседями, мы улыбались. И неважно, что холодно: ведь наступило Рождество, и вокруг царила атмосфера праздника. В центре города поставили огромную елку – она сияла и поблескивала разноцветными огнями и украшениями.

Мы продолжали петь, завороженно глядя на открытый двухэтажный автобус. На втором этаже стоял архиепископ Кентерберийский и пел гимны. Что за прекрасный способ создать рождественский настрой! Зрители подпевали местному хору, и наши голоса взмывали к самому небу.

Я особенно радовалась всему происходящему, потому что мой терьер Джонни Регги спокойно сидел на руках, терпеливо слушал и оглядывался кругом. Глаза у него от изумления стали как блюдца, и он впитывал все запахи, картины и звуки. Я видела, что праздник нравился ему не меньше моего.

Мы с моим мужем Ником взяли Джонни из «Баттерсийского дома собак и кошек» всего месяц тому назад. Ему было уже семнадцать лет, и в жизни он повидал всякое. Но мы твердо решили окружить его старость комфортом и заботой.

Ник работал адвокатом по бракоразводным делам, а я – маркетинговым консультантом. Мы уже давно собирались завести собаку, и анкета Джонни Регги попадалась мне на сайте «Баттерсийского дома» несколько недель подряд. Тогда я и поняла, что хочу забрать его домой. Поселившись у нас, Джонни сразу же стал центром нашей вселенной. Мы – да и все наши знакомые – души в нем не чаяли.

Пение гимнов зарядило меня рождественским настроением, и через несколько дней мы собрали вещи, взяли Джонни Регги и отправились на праздники в Ливерпуль, к родителям Ника. Мои родители тоже приехали, но новый член нашей семьи воспринял такое скопление народа совершенно невозмутимо.

В Рождество все только и делали, что отвешивали Джонни комплименты и называли его лучшей собакой на свете.

– Я не могу судить объективно, но вы совершенно правы! – отвечала я.

Джонни знал толк в этой жизни и всегда поступал правильно. Если я закрывала дверь, он знал, по какую ее сторону нужно оказаться. Если с одной стороны была кухня, он оказывался именно там, потому что любил покушать и слушался своего нюха!

На Рождество Джонни закормили кусочками и вкусностями с праздничного стола. Мои родители его обожали – особенно мама. Стоило ей увидеть его, как она говорила: «Привет, моя дворняжечка!» Она звала его так по-доброму, потому что мы не знали всех подробностей его родословной.

Рождественским утром мы с моими свекрами, родителями и Ником собрались в гостиной под нарядной елкой, украшенной в красно-золотой гамме. Нас поджидала груда подарков. Я взяла мягкий сверток, который приготовила для Джонни Регги. Развернула его, и все рассмеялись: внутри был миниатюрный костюмчик Санта-Клауса с красной накидкой и отороченным мехом капюшоном.

– Прости, Джонни, – сказала я, – но я не удержалась!

Я посадила его на колени и аккуратно надела костюм, а потом повернула мордочкой к родным. Все заулыбались до ушей.

– Да ты просто красавец! – воскликнула я.

Но Джонни повернулся ко мне и недовольно зарычал. Он застыл на месте, и я видела, что костюм ему совсем не нравится. Я сфотографировала его, но он явно чувствовал себя не в своей тарелке. Бедняжка!

Тогда он рычал на меня в первый и единственный раз. Джонни был совершенно безобидным. Из-за инфекции он лишился многих зубов, и они шли через один. Рычанием он просто выражал свое мнение насчет костюма. Я подозвала его, и пока снимала костюм, он не шевелился, а в нужный момент даже поднимал лапку.

Когда наряд сняли, он еще несколько минут со мной не разговаривал, но вскоре Джонии Регги меня простил. Этот забавный случай только добавил веселья.

Со временем я поняла, что Джонни не любил, когда с ним возились. Он терпеть не мог, когда его причесывали, и уж точно не был «карманной» собачкой. Но у него получалось очаровать любого безо всяких усилий. Даже Ник, серьезный парень из Йоркшира, рядом с Джонни становился шелковым, и оба они это знали.

Стоило Нику вернуться с работы, как Джонни тут же несся к кладовке, где хранились собачьи лакомства. У него были проблемы с позвоночником, и из-за этого он не мог вилять хвостом, а вилял всем телом – из стороны в сторону. Угощая его, Ник всякий раз признавался:

– Может, это глупости, но я не могу устоять перед этой мордочкой!

Постепенно мы разглядели истинную натуру Джонни за его милыми проделками. Несмотря на артрит, он любил гулять дважды в день и с удовольствием семенил за нами на прогулке.

По выходным мы ездили за город или на пляж. При этом Джонни всегда выглядел очень недовольным: природа его не впечатляла. Хотя он жил в Лондоне и, как нам казалось, никогда не бывал в тех местах, куда мы его возили, они его совершенно не интересовали.

Если у Джонни Регги имелось свое мнение, он не стеснялся его высказывать. Допустим, ему не хотелось идти гулять – тогда он прирастал к полу у входной двери и отказывался сдвинуться с места. Со временем у него ухудшилась подвижность суставов, он стал неважно слышать и видеть и большую часть дня предпочитал проводить в саду. Мы установили перегородки, чтобы он не укололся о розовые кусты. Он отыскивал местечко на солнцепеке и жарился там до одури.

Одним словом, у Джонни не жизнь была, а мечта, что бесконечно меня радовало. Да и Джонни понимал, как ему повезло, и радовался своему счастью. А нам казалось, что это мы счастливчики. Мы с Ником много лет строили карьеру и искали идеальный дом. Мы неслись по жизни с такой огромной скоростью, что порой у нас даже не оставалось времени насладиться простыми вещами, которые мы воспринимали как должное: прогулкой в солнечный день или отдыхом в домашней обстановке.

Лишь когда у нас появился Джонни Регги, мы поняли, чего нам не хватало. Я сократила количество рабочих часов, а Ник по возможности работал дома.

Мы старались больше времени проводить дома на случай, если Джонни что-то понадобится. Мы предпочитали не тискать его – он терпеть этого не мог, – а угощать всякими вкусностями. Например, полезной для суставов жирной рыбой.

У Джонни был волчий аппетит, и он заглатывал еду, не жуя. Чтобы он не набирал вес (а у него была такая склонность), я выгуливала его вокруг Кентерберийского собора. Жили мы совсем недалеко. Мне нравился живописный сад на территории собора, а иногда я даже тихонько прокрадывалась внутрь с Джонни на руках послушать вечерню. Я прижимала его к груди и наслаждалась чудесным пением – оно производило на меня очень сильное впечатление. Джонни закрывал глаза и тоже слушал. Хор пел громко, и Джонни все слышал и все чувствовал. После службы мы садились на скамейку в прекрасном огороженном саду и ловили последние лучи заходящего солнца. Сад при соборе цвел круглый год.

Мы пытались обеспечить Джонни Регги лучшие условия для жизни, но и наша жизнь с его появлением начала меняться. Я стала смотреть на вещи под другим углом и оценивать их по-новому, замечать то, что раньше ускользало от моего внимания – то же пение хористов или красивые цветы в саду.

Потом Джонни совсем ослеп. Мы выносили его по лестнице в сад и сажали на мягкую траву, а потом ставили у ступенек горшки с цветами, чтобы он не поднялся наверх сам. Постепенно он привык.

Наше второе Рождество с Джонни прошло не так весело, как первое. Он был безразличен ко всему, и сил у него совсем не осталось. Я уже не дразнила его костюмчиком Санта-Клауса. Что бы мы ни делали, как бы его ни угощали – ничто не могло пробудить в нем интерес. В канун Нового года я оставила все приготовления и повела его к ветеринару.

– Стефани, у Джонни нарушена работа печени, – сказал ветеринар. – Но эти таблетки должны помочь.

Я купила таблетки по рецепту и отвезла Джонни Регги домой.

Шли недели, месяцы, а Джонни лучше не становилось.

После поездки в Ливерпуль к родителям Ника мы снова повели его к ветеринару.

Тот осмотрел его.

– Кажется, у него небольшое обезвоживание. Вы не передвигали его миску с водой?

Пока мы гостили у родителей Ника, Джонни забыл, куда поставили его миску, и не видел ее, поэтому и не пил. Я чувствовала себя виноватой, что не заметила этого, и боялась, что моя ошибка дорого обойдется Джонни. Мы взяли его, отдавая себе отчет в том, что он не проживет с нами долго, но теперь мне казалось, что я совершенно не готова попрощаться с ним.

Джонни Регги поставили капельницу, а когда я забрала его на следующий день, он просто преобразился. У него появились силы и снова проснулась жажда жизни. Какое же это было облегчение! Целыми днями Джонни ковылял по саду, жарился на солнышке или разнюхивал что-то по углам. Гулять он не хотел, и я его не заставляла. Мы с Ником были согласны исполнять все его желания.

Одним сентябрьским днем Джонни сел в саду, а встать уже не смог. Я подошла к Нику – тот работал с ноутбуком на улице.

– Видишь?

Ник посмотрел туда же, куда я. А потом произнес срывающимся голосом, пытаясь сдержать подкативший к горлу комок:

– Если и завтра так будет, надо что-то делать.

Я ничего не ответила – лишь кивнула.

– Если он мучается, это несправедливо по отношению к нему, – добавил Ник.

Не знаю, кого он пытался убедить – себя или меня.

На следующий день Ник уехал в суд. В три часа я вынесла Джонни Регги в сад, спустилась по лестнице и посадила его на солнышко. Задние лапы у него тут же обмякли, и он упал. Попытался оттолкнуться и подняться, но лишь вздохнул и лег на том же месте. В тот момент я все поняла.

Я отправила Нику сообщение: «Собаке совсем плохо, нужно везти ее в клинику. Будешь дома к семи?»

Я нервно расхаживала по саду, а Джонни грелся на осеннем солнышке. Почему Ник не звонит? Я взяла телефон и стала посылать Нику мысленные сигналы, чтобы он ответил. Одной мне было не справиться.

Но Ник не отвечал, и я пошла к соседке, Салли. Очутившись у нее перед дверью, я заплакала, и когда она открыла, у меня вырвалось что-то нечленораздельное. Салли присматривала за Джонни Регги в те дни, когда мы с Ником постоянно работали, и очень его любила. Наконец разобрав, что я хочу сказать, она сама заплакала. Взявшись под руку, мы вернулись в наш сад, сели на скамейку, и я взяла Джонни на руки. Тот впервые в жизни не попытался вырваться, а лишь прижался ко мне.

Мы с Салли вместе поплакали, а потом позвонили ветеринару и записались на вечер. Салли пообещала поехать со мной, если Ник так и не ответит. Я поблагодарила ее и сказала, что дам ей знать, когда пора будет ехать. А потом отнесла Джонни Регги на кухню и положила его на лежак. Он не отрывал от меня глаз, а я достала из холодильника пачку сосисок и пожарила их все. Это был последний ужин Джонни, и мне хотелось приготовить его любимое блюдо.

Я села на пол и скормила ему половину сосисок. Если бы он мог вилять хвостом, то наверняка сделал бы это: он обожал сосиски.

Я упаковала остатки еды, и мы почти собрались выходить, как пришло сообщение от Ника: «я уже еду, подождите».

Он приехал, и мы вместе отправились в клинику. Перед тем, как Джонни усыпили, я дала ему еще одну сосиску и погладила его по голове.

– Ты такой хороший мальчик, Джонни Регги. Мы тебя очень любим.

Джонни было девятнадцать лет, когда он закрыл глаза и уснул навсегда.

Я заплакала, а Ник обнял меня. Я не могла поверить, что собаки, благодаря которой у меня выросли крылья и я научилась ценить жизнь, больше нет. Мы решили кремировать Джонни Регги. Ветеринар предложил индивидуальную кремацию, и мы согласились.

Мы пошли в регистратуру, и Ник спросил, сколько стоит эта услуга. Оказалось, дорого, и я думала, что он будет недоволен, но он лишь глубоко вздохнул и ответил:

– Хорошо. – А потом обо всем договорился, и мы поехали домой.

Прежде чем даже разуться, я убрала все вещи Джонни Регги. Я просто не могла смотреть на них, но знала, что утром мне и подавно не захочется их убирать.

Я даже представить не могла, что спущусь вниз поутру и увижу на кухне его пустой лежак. Лучше уж покончить с этим сейчас.

Я собрала оставшийся собачий корм, чтобы отдать его знакомым собачникам, и с ужасной тяжестью на душе пошла спать.

Два дня я была сама не своя, а потом нам привезли маленькую деревянную коробочку. Простая медная табличка с гравировкой гласила: «Джонни Регги».

Я подержала коробочку в руках, и мне стало чуть лучше. Я поставила ее на каминную полку в гостиной и, каждый раз, проходя мимо, посылала Джонни воздушный поцелуй. И не могла сдержать слезы. Я не думала, что буду так горевать, и мне казалось, что никто меня не поймет. Но, к моему удивлению, я оказалась неправа. Соседи, друзья и даже родители друзей присылали открытки с искренними соболезнованиями. В одной из них говорилось: «Джонни Регги был такой прекрасной собакой! Какую потрясающую жизнь вы подарили ему на закате лет. Его никто никогда не забудет».

Тогда я поняла, сколько людей любили его. Их доброта для меня много значила. Но мне не становилось лучше. На Рождество я завернула подарок для Ника и положила его под елку.

Рождественским утром он развернул его. Внутри была картина – портрет Джонни Регги. Ник не проронил ни слова, потом посмотрел на меня – глаза его блестели от слез.

– Он был необыкновенной собакой, – проговорил он.

Мое лицо, должно быть, засияло, потому что Ник улыбнулся сквозь слезы. Мы вспоминали Джонни Регги, и я сказала:

– Удивительная была собака, да?

Близился Новый год, и я начала думать о том, что здорово было бы снова завести собаку. Мы могли бы начать с начала и сделать доброе дело, взяв из приюта брошенную собаку. В январе мы решили заглянуть в филиал «Баттерсийского дома собак и кошек» в Брэндс-Хэтче и посмотреть на тамошних обитателей. Тогда я и увидела маленькую собачку, готовую к переселению в новый дом. Это был джек-рассел-терьер в возрасте девяти лет, девочка по имени Мегги с обаятельной мордочкой. Я позвонила заранее и договорилась о встрече.

Когда мы приехали в приют, находившийся в живописной сельской местности недалеко от трассы Брэндс-Хэтч, сотрудник «Баттерсийского дома» рассказал нам историю Мегги, и я тут же поняла, что эта собака не для нас. Ее нельзя было оставлять дома одну. Я все равно познакомилась с Мегги – не зря же я проделала такой путь, но пришлось ответить:

– Мегги нам не подходит. Если мы ее возьмем, это будет несправедливо по отношению к той семье, которая могла бы обеспечить ей лучшие условия.

Сотрудник приюта отнесся с пониманием.

– Не волнуйтесь, мы найдем ей новый дом.

Два дня спустя я просматривала сайт «Баттерсийского дома» и увидела напротив анкеты Мегги красный флажок: «передана новым хозяевам».

Прошло три недели, и мне позвонили. Я ответила, и это оказался тот самый сотрудник «Баттерсийского дома» в Брэндс-Хэтч, с которым я общалась в прошлый раз.

– К нам поступила помесь джек-рассел-терьера, и мне кажется, эта собака вам подойдет.

Я удивилась звонку, но поблагодарила его и обрадовалась, что он вспомнил обо мне.