Перекрестив издали несчастного князя, попадья побежала к попу с рассказом о том, кого он благословлял у себя доме.

Обоз тронулся в путь. Шесть дней спустя Давыд Игоревич вернулся со своим уловом во Владимир-Волынский.



8



Сгоревший менее года назад Суздаль отстроился заново. На посаде ровными улицами встали дворы торговых людей и усадьбы ремесленников. Вокруг детинца зарябили теремными маковками хоромы суздальского боярства. Воздвиглись церкви, даже прибавились в числе после того, как местный люд прознал о гибели волхва, колдовавшего в лесу во время сражения двух ратей под градом.

Приехавший князь Владимир Всеволодич нашел, что город стал краше, посвежел и омолодился, возрос и попышнел, как тесто с закваской. Внимательно осмотрев его изнутри и снаружи, князь, однако, счел, что для лелеемой им грезы о стольном граде в северных землях Руси Суздаль все же не годится. Город, подобный Киеву, и задумываться изначально должен как новый Царьград, воссоздание, продолжение и обновление прежнего. Суздаль же – старая боярская вотчина, крепок своими корнями, уходящими в племенное прошлое Руси. Здешние бояре не отдадут князю своего прошлого ради великого нового, сколько б церквей ни построил он здесь, сколько б попов и книжников ни поселил тут, сколько б ни возвел вокруг Златых ворот, подобных киевским, и сколько б ни трудился для украшения града.

Ростов, еще более древний, заросший язычеством как мхом, вовсе не подходил для задуманного.

Утвердившись в этом мнении, князь отложил на время труды и думы и поехал в монастырь за рекой. Потревоженных монахов смиренно попросил проводить его к книжнику Нестору – но вдруг получил отказ. Чернецы, назвав Нестора отшельником, объяснили, что он ископал в лесу пещеру – затворяется там иногда по целой седмице. И нынче ушел туда.

– Нельзя ли послать за ним? – удивленно спросил князь.

– Невозможно. Сбросить монаха с высоты молитвенного делания – все равно что князя скинуть за ногу с коня.

Вняв сравнению, Мономах уехал и вернулся через три дня. Книжник сам встретил его в монастырском дворе, низко поклонился.

– Не держи на меня зла, Нестор, – покаянно молвил князь. – Если из-за обиды на меня ты не идешь в Киев, то я на колени перед тобой встану и при всех буду просить тебя вернуться в Феодосьеву обитель.

Разглядывая монаха, Владимир Всеволодич отметил, как тот изменился. Очи глубоко запали и смотрели с каким-то иным выражением, прибавилось складок на лице, но при том черты не обострились, как у аскета, а напротив, стали мягче. Князю подумалось: это лицо человека, кротко сострадающего миру.

– Прости меня, князь, – сказал Нестор, – за то, что невольно заставил тебя думать, будто я обижен на тебя. Никакого зла ты мне не сделал. А на колени я сам перед тобой встану, чтобы ты не просил меня вернуться в Киев. Нет мне туда дороги.

– Слышал я от боярина Яня Вышатича о твоей причуде, – ответил князь, – но не верил. Пригласи, что ли, меня в свою келью. Хочу беседовать с тобой, Нестор.

– Келья моя убога для тебя, князь.

– А мне и не нужно от тебя палат каменных.

Рубленая камора, служившая книжнику жильем, едва вмещала лавку и крошечный стол со свечой. Коротко оглядевшись, Владимир Всеволодич явно не обнаружил того, что рассчитывал увидеть.

– Не ищи пергаменов и чернил, князь, – качнул головой Нестор.

– А я-то хотел спросить тебя, намерен ли ты продолжить труд игумена Никона – летописец русский, – слегка разочарованно проговорил Мономах. – Вижу, что и помыслов у тебя таковых нет. А ведь были?

– Что было, того уж нет. Летописец мнился мне орудием для поучения власть преимущих. Хотел я с князьями говорить как стоящий над ними, обличающий злые дела, восхваляющий великие. А сам-то нищ духом, погряз в смертной гордыне, – каялся Нестор.

– И чем теперь тебе мнится летописец?

– Когда игумен Никон писал свой труд, – не сразу ответил монах, – то и сам он хоронился от князей, и летописец держал подалее от них. Думаю, если продолжить его дело, то и меня станете раздирать – делить, как столы княжеские. Ты, князь, потянешь в одну сторону, Святополк Изяславич в иную, Олег Святославич в третью… Вот чем мнится мне нынче летописец.

– Нет нам более нужды выдирать друг у дружки столы, – возразил Владимир Всеволодич. – В Любече поклялись, что каждый держит свою землю и в чужую не лезет. Русь поделили между собой, чтобы не рвать ее с кровью!

– Братская любовь от клятв не родится. Ваши отцы, сыновья Ярослава Мудрого, клялись в любви друг к другу у гробниц святых Бориса и Глеба, а через полгода от этой любви не осталось и следа. Где любовь, там сейчас же влезает сатана.

– Это верно, – озадаченный напоминанием, сказал Мономах. – Но разве не для того ты писал житие Бориса и Глеба, а Никон – летописец, чтобы не повторялись на Руси прежние порухи? Ты должен перенять у Никона его труд!

– Летописец не учит не повторять ошибок, – возразил Нестор. – Да род людской и нельзя этому научить. Летописец рассказывает, как Бог исправляет людские ошибки и наказывает преступления… А Русь будет тяжко страдать от своих ошибок и грехов, от княжьих раздоров. Послушай, князь, что мне открылось в тот день, когда твой сын Мстислав бился под Суздалем с войском Олега. Видел я, как земля наша гибла от нашествия неведомого и беспощадного народа, все сметавшего на своем пути. В градах, через которые проходила бесчисленная рать, не оставалось ни князя, ни мужа, ни жены, ни младенца. Все было предано огню и смерти… Хотел я некогда возвеличивать Русь своими писаниями. Да не хочет Господь ее возвеличить за злые обычаи наши, за грехи неисчислимые. И мне с Богом не тягаться.

– От княжьих раздоров, говоришь, погибнет Русь, – удрученно повторил Владимир Всеволодич. – Прошу тебя, Нестор, держи в уме то, что скажу тебе. Не свора князей должна править Русью, а один – самовластец державный, как у греков царь. И клятвы тогда будут нелицемерные, и любовь неложная, и меньше места, где влезть сатане.

– Когда евреи потребовали у Бога поставить над ними царя, это значило, что вера в них ослабела и одна лишь десница Божья не удерживала их более от зла и бесчинств.

– Хочешь сказать, что сейчас на Руси сильна вера? – Мономах не понимал, к чему ведет речь книжник, и потому говорил раздраженно.

– Зависть будет всегда, – вздохнул Нестор. – Если самовластцем станет Святополк Изяславич, покоришься ему, князь?

– Покорюсь.

– А если кто из его сыновей? Покоришься младшему родичу?

Мономах смолчал.

– Любовь никакой властью не водворишь, князь, а род человеческий призван к святости, к высшей любви, – продолжал книжник. – Пускай Русь хотя б попытается стать святой…

– Сам же ты сказал – погибнет от ненависти и раздоров! – вспыльчиво бросил князь.

На этот раз промолчал Нестор.

– Не можешь возвеличивать Русь, – сердился Владимир Всеволодич, – пиши как есть: о злых делах, о беззакониях, о невежестве, о всех бедах русских. Пиши, как и за что страдает наша земля, отчего кровью напитывается и стонет. Господь дал тебе говорить книжными словесами, а ты молчишь, будто глухонемой!

– Не молчу я, князь. Богу молюсь. Молюсь, чтобы не сбылось мое видение. Но ты правду сказал: хотя и молюсь, и под землей себя изнуряю, а гордыню смирить не могу. О ничтожестве Руси писать душа не лежит. Отпусти меня, не томи, – с печалью попросил книжник.

Мономах встал. На лице у него была написана сильная досада.

– Еще перед Любечем был я в Печерском монастыре, видел там иконописца Алипия. Он подошел ко мне и сказал, чтобы я передал тебе его слова. Я не придал тем словам значения. А сейчас вспомнил. Вот что говорит тебе богомаз Алипий: «Молюсь, чтобы мое видение сбылось». Я не знаю, что это значит. Только верю, что Русь не погибнет и будет славна в веках. А ты не веришь!

Князь хотел уже пойти, стукнув дверкой, как снаружи затопало и загрохало. В келью просунулся озабоченный чем-то боярин Судила Гордятич.

– Епископ Ефрем, князь…

– Приехал?!

– Не доехал. Помирает в лесу.

С криком «Коня и лекаря!» Мономах ринулся во двор.



9



До Суздаля оставалось ехать всего ничего – несколько верст. Дружина, сопровождавшая старого епископа от самого Переяславля и порядком отсыревшая в пути от холодных дождей, уже предвкушала тепло хором, обильные снеди, пировальные меды и ласковые взоры суздальских девок. В голове дружины ехал княж муж Олекса Попович. Он если и думал о девках, то не о суздальских, а о ростовских, до которых отсюда, как и до родительского дома, было рукой подать. Вспоминалась беспутная юность, щемило сердце при мысли об отце с матерью и хотелось поворотить коня, ворваться на улицы родимого города, проскакать по ним с великим шумом, чтоб рассмотрели его со всех сторон и изо всех окон, чтоб узнали в нем того самого поповского сына, которого отец прилюдно наказывал рукоприкладной епитимьей за драки, набеги на чужие огороды, а потом и за девок.

Не впрок шли те епитимьи. Зато теперь и отцу было б не стыдно поглядеть на сына, везущего к князю епископа и громкие киевские вести. Княж муж хотел даже предложить владыке после праведных трудов в Суздале заехать и в Ростов. Но только он открыл рот, чтоб сказать это, как Ефрем захрипел, стал задыхаться и заваливаться с коня. Олекса подхватил сухопарое владычное тело, крикнул отрокам. Епископа приняли на руки, уложили на брошенный при дороге мятель.

Ефрем судорожно дышал, закатывал очи и, казалось, готов был отойти на вечный покой. Княж муж перепугался не на шутку. Плохая служба князю – вместо того, чтоб доставить владыку в целости и сохранности, привезти лишь его тело, потеряв в дороге душу. В Суздаль немедленно полетел гонец. Олекса стоял над епископом на коленях, вливал ему в рот по капле грецкое красное вино и кричал в ухо, едва соображая:

– Я те помру, владыко!! Ты что ж делаешь-то со мной? Как я князю в глаза посмотрю, если ты даже не поздороваешься с ним?!

Ефрем вытолкал изо рта язык, силясь что-то сказать.

– Врешь, не помрешь! – скрежетал зубами попович. – Захотел раньше времени в рай попасть? Не выйдет, владыко. Не пущу! Вот довезу тебя до князя, тогда делай что хочешь. Хоть на огненной колеснице на небо поезжай.

Епископ, содрогнувшись всем телом, закрыл глаза. Попович выронил корчагу с вином и взревел:

– А ну исповедывай меня, владыко! Если помрешь и не снимешь с меня грехи, Бог тебя не помилует за мою погибшую душу!

Этот рев не дотягивал до того трубного гласа, который в конце времен подымет всех мертвых. Однако Ефрему хватило и его, чтоб ожить. Отворив очи, он страдающе посмотрел на поповича.

– Пере… стань так орать, – слабым голосом вымолвил он. – Бог тебя услышал, а я оглох… В тороке… достань епитрахиль.

Попович бросился к епископову коню, развязал торок, вытянул холщовую с золотым шитьем епитрахиль, без которой священник не может служить. Вернувшись, надел ее на шею Ефрему.

– Давай сюда свои грехи. – Владыка утомленно прикрыл веки, словно устал за всю свою жизнь сбрасывать с плеч кающихся каменную тяжесть их прегрешений.

Попович оглянулся на дружину. Трудно ему было облегчать душу, тем паче что владыко и помирать уже вроде не собирался. Да ничего не поделаешь – сказав «аз», говори и «буки».

– Ну чего встали? Отошли все!

Подождав, когда отроки разойдутся, он вздохнул:

– Грешен, владыко. – И стал небыстро перечислять: – Блудил. Воровал. Убивал. Пьянствовал. Завидовал. Возлюбил серебро и почесть. Не питал алчущих и жаждущих, не одевал нагих…

Накинув ему на склоненную голову епитрахиль, Ефрем прочел разрешительную молитву.

– Много накопил. Не тяжко носить было?

Попович, расчувствовавшись, припал губами к владычной длани.

– Неправильно живу, владыко, – пробормотал он. – Не в тех девок влюбляюсь… А как правильно, не знаю.

– Чего тут не знать. Женись. Князю служи. Русь береги. Для Христа сердце не запирай… – Ефрем с помощью поповича сел на мятле. – Ты вот что сделай. Когда станешь говорить князю о киевских делах, не руби с плеча. Зло содеялось, то несомненно. Однако не столь просто все. Клевета может и самое благое дело порушить. А тут клевета легла на вспаханную землю. Разобраться бы, кто изначальный ее сеятель. Князь же Владимир нравом горяч и чрезмерно доверчив – слух имеет отверстый для всякого навета. Сколько раз сам я видел, как он творил княжий суд и приговаривал людей своих по наговорам лукавых человеков. Если твердо скажешь ему, что Святополк ослепил теребовльского князя, Мономах примет твои слова глубоко в душу и уж ничем их оттуда не достанешь. Потому и прошу – остерегись, чтобы слова твои не стали ключом, которым откроется ларец Пандоры.

– Какой ларец? – не понял попович.

– Ларец, из которого выпрыгивают большие беды, если его открыть, – улыбка тронула губы владыки. – Когда греки поклонялись идолам, у них были весьма искусные на разные выдумки боги. Тех богов давно нет, а ларец остался.

– Где? – не понял Олекса.

– На языке. Все людские распри слетают сперва с языка, потом уже их несут на копьях и мечах… Святополк, конечно, виновен в жестоком и гнусном злодеянии. Но если сейчас не умирить князей, то горшая беда подымется – кровавая заря встанет над Русью. С волынским Давыдом не так сложно разобраться – не велик князь. Святополк иное дело. Нынче нужно взвешивать каждое слово. Сумеешь?

– Святополк труслив, жаден и коварен, – рубанул Олекса.

– Князь Владимир отважен, щедр и благороден, – подхватил епископ. – Но подняв меч на брата, он посеет и взрастит гибель своей земле. Если князья не берегут землю и не блюдут ее в чистоте, значит, не дорога им и жизнь их. Господь вскоре посыплет такую землю пеплом, произрастит на ней терние.

– Поедем, владыко, – отведя взгляд в сторону, сказал попович. – Належался ты уже на грязи. Сможешь на коня сесть?

– Помучаюсь еще немного, – со вздохом рек Ефрем. – Недолго осталось.

Когда навстречу отряду выломился из-за поворота лесной дороги князь Мономах со своими дружинниками, владыка прочно сидел в седле и вел с поповичем беседу о греческих богах, вызвавших у того сильнейшее любопытство. С князем прискакал лекарь – страдальчески сморщенная от бешеной тряски физиономия торчала над мордой коня.

– Мне повестили, будто ты при смерти, владыко! – в недоумении крикнул Владимир Всеволодич. – Боялся, что не застану тебя среди живых.

– В этот раз Господу нужна была не моя душа, князь, – радуясь встрече, поспешил объяснить епископ, – а вот этого праведного мужа.

Со смеющимся взором он кивнул на поповича. Олекса, фыркнув, не стал оправдываться за свой давешний испуг, но кинул на епископа подозрительный взгляд. Ведь не притворялся же владыка, когда хрипел и закатывал очи, чтоб вытянуть из него исповедь со всеми смертными грехами? Для этого надо быть то ли святым прозорливцем, то ли ловким хитрецом…

Ничего не поняв из их переглядки, князь склонил перед Ефремом голову для благословения.

– Слава Богу, ты наконец приехал, владыко, – разворачивая коня, нетерпеливо завел он речь. – Дел много, и все не ждут. Завтра же поутру освятишь закладку Рождественской церкви. Потом надо ехать в Ростов, хочу там ставить в камне кафедральный Успенский собор, а меру для него взять ту же, что в церкви Печерского монастыря…

Пополнившаяся дружина продолжала путь. Черный голый лес не издавал ни звука, только громкий голос князя тревожил его сонное безразличие. На одежды людей оседали первые робкие снежинки. Скоро завьюжит, заметет все своей метлой белая зима. Земная круговерть идет своим чередом. И только кресты на церквах, множившихся по Руси, напоминали, что круговерть эта не вечна.

Олекса, оттертый от владыки князем, ехал невеселый. Даже желание Мономаха ехать в Ростов не обрадовало. Не до Ростова станет князю, едва услышит, какие вести привезли ему. Голову поповичу ломили думы о том, как исполнить поручение епископа. Шутка ли – найти такие слова, чтоб выгородить злодеев и мира на Руси не порушить. А если порушить, то совсем чуть-чуть. От такого задания он сам себя ощущал злодеем.



10



Как ни старался в уме взвешивать каждое слово, как ни удерживал язык за зубами, чтоб не портить торжество закладки нового Божьего храма, все-таки прорвало:

– Не в Ростов тебе надо, князь, а в Киев, где совершено преступленье. Давыд волынский и князь Святополк захватили в плен теребовльского Василька и ножом вынули ему очи, чтоб взять себе его землю. Давыд увез его на Волынь, а киевский князь готов ополчиться против тебя.

На праздничном пиру, где было это сказано, водворилось гробовое молчание. Стихли гудки и гусли, оборвались речи, смех и песни. Епископ Ефрем, сидевший возле князя, посерел лицом. Сам он с Владимиром не разговаривал о киевских делах – берег силы для освящения церковного строительства.

Поборов внезапную немоту, Мономах поднялся из-за стола.

– Как могли они, на кресте клявшись не искать зла для братии? – дрогнувшим голосом вопросил он.

– Возвели клевету на Василька и на тебя, князь. Объявили всему Киеву и под тем предлогом – будто вы, сговорившись, первые нарушили клятвы – пролили кровь.

– Святополк хотел отпустить Василька, – попытался смягчить епископ, но не смог сказать это громко. Снова начав хватать ртом воздух и схватившись за грудь, он привалился к столу.

– Со времен Святополка Окаянного не бывало еще на Руси такого зла. – На лице Мономаха медленно проступал ужас от услышанного. – Но тот просто убил братьев, а эти… – Его передернуло от омерзения. – Как и додумались до такого… резать глаза…

– У Святополка был пример, – подсказал боярин Судила, не менее ошеломленный. – Брат его, Мстислав Изяславич, таким же способом учинил расправу над киевскими людьми – тому лет уже тридцать будет. Сколько безглазых тогда по Киеву на ощупь ходило! Даже Бог услышал вопли киевской черни и скоро забрал Мстиславову душу.

Увидев наконец, что епископу худо, Мономах велел кричать лекаря. Ефрема взяли на руки, понесли из палаты. Князь в страшном волнении сел на скамью, сжал виски руками и скорбно затосковал.

Веселье пира кончилось, едва начавшись, но никто из дружинников не уходил. Вполголоса переговаривались, решали, большой ли быть войне, по-тихому тянули хмельной мед из чаш. Кравчие и стольники рушили жареных поросят и дичину, нагружали блюда едоков снедью.

– Давно ли случилось это? – спросил поповича суздальский посадник Георгий Симонич.

– В пути мы были три седмицы, а узнали проезжая через Киев.

– Нельзя тебе медлить, князь, – сказал посадник. – Три седмицы уже прошло, и пока сам будешь ехать, еще большее зло может совершиться.

– Князь! – выкрикнул кто-то в хмельном задоре. – Теперь твоя совесть будет чиста, если ссадишь Святополка с киевского стола. Он переступил через свою клятву, а ты исполни свою!

Дружина загомонила, соглашаясь. Но смотрели на Мономаха с недоверчивым ожиданием: не отступит ли от правой мести и возмездия, как в распре с Олегом, простив тому гибель сына?..

Не отступил.

– Судила, – поднял голову князь, – тотчас снаряди гонцов в Чернигов к Святославичам. Грамоту напишу, чтобы они собирали свои дружины и выступали к Городцу под Киевом, куда и я приду с ратью. Но пускай и на словах скажут им так: «Нужно исправить зло, случившееся в Русской земле, какого еще не бывало у нас. Среди нас, братьев, ввержен нож, – Мономах помедлил, нечаянно вспомнив сон, рассказанный Янкой в Любече, – и кровь полилась, наполнив чаши, из которых нам пить. Если не пресечем сейчас это зло, то нам перед Богом отвечать, когда начнет брат брата закалывать и когда придут половцы взять Русь, радуясь нашим бедам, и погибнет страна Русская». Так, мужи бояре?

– Справедливо, князь, – подтвердила дружина.

– В Переяславль также гонцов, – добавил Мономах, – чтобы рать была в сборе у Городца, когда приду…

Епископ Ефрем занедужил так сильно, что лекари не чаяли его выздоровления. Владыка и сам понимал, что земной путь его пройден, и отвергал все заботы о своем бренном теле. Только попросил перевезти его в монастырь и там готовился отойти в иные обители. Перед отъездом Владимир Всеволодич пришел попрощаться с тем, кто заменил ему в последние годы отца. В сильной кручине опустился на колени возле ложа. Слабой рукой владыка в последний раз благословил его.

– Володьша, – епископ впервые назвал так князя, – перед вратами смерти стою и молю тебя: не погуби труда своего, трудов отцов ваших и дедов. Они собирали Русь и орошали ее своим потом, чтобы процвел на ней всякий добрый злак. Ты сам немало пота утер, продолжая их дело. Твое имя ведомо уже и в иных землях, а будет звучать еще громче, и вся Русь прославит тебя со временем… если только не станешь пить ту чашу с кровью…

– Янка и тебе рассказала, владыко?.. – вымученно спросил Владимир.

– Я ведь и ей был как отец, – попытался улыбнуться епископ. – Прощай, князь. Мои труды окончены. Теперь у меня есть дело важнее всех земных. Ступай.

Мономах, не скрывая слез, прижался губами к его руке.

– Прости, отче…

После почти что бегом выбежал из клети. За монастырскими воротами ему подали коня. Дружина в сотню воинов ждала у реки. Но путь князю преградил ждавший у ворот чернец.

– Пришел попрощаться, Нестор? – от горя почти равнодушно спросил Мономах.

– Я пришел просить тебя, князь, чтобы мне ехать с тобой в Киев.

– Передумал?

– Владыка Ефрем поведал мне об ослеплении теребовльского князя, – горестно сказал Нестор.

– Да, ведь ты пророчил, что так все и случится, – безучастно промолвил Владимир Всеволодич.

– Не пророчил я, князь, – печально смотрел Нестор. – Мой учитель игумен Никон сказал мне однажды: что было прежде, то будет и впредь. В потоке земных лет и людских дел все повторяется. И двадцать пять лет назад было то же. Трое братьев Ярославичей клялись в любви, а вскоре клевета сделала их врагами друг другу. Но тот, кто посеял между ними ложь, вскоре сам погиб.

Князь велел отроку пригнать коня для монаха.

– За твоими словами стоит нечто, чего ты не можешь объяснить просто и ясно? – спросил он книжника. – Тогда не объясняй ничего. Просто садись в седло.

– Я все же хочу, чтобы ты меня понял, князь.

– Для чего? Ты вернешься в Киев и приступишь к летописцу. Большего мне не нужно, – все тем же бесцветным голосом говорил Мономах.

– Это и тебя, князь, касаемо. Потому выслушай, – кротко просил Нестор. – Давеча твои слова глубоко запали мне в душу. Ведь не маловер я! Грешник, но не маловер. Хочу верить, что Господь благословит Русь и велика она будет среди стран и народов. Все у нее для этого есть… Однако главного не хватает!

– Чего ж, по-твоему?

– Смиренья, князь. Ты и сам о том знаешь – как хрупок мир между вами, князьями русскими. Да что князья. У чернецов смиренья не достает, и у меня первого. Хотел я от гордыни своей писать о русском величьи. А не надо, князь, чтоб от оных писаний прониклась гордыней вся Русь! Ибо чрез это она впадет во многие беды, ведь Бог гордым противится. Надо ей для пользы в уничиженьи побыть, а книжникам – говорить о том правдиво. Давеча ты, князь, изрек истину, хоть, может, и не во всей глубине постиг ее. И Алипий прежде мне о том же толковал. Но сердцем я не принимал этой истины. А теперь знаю, чему мне должно послужить: тому, чтоб Русь со смиреньем и покаянием видела свои язвы. Когда б уметь нам по-христиански претерпевать бесславие, тогда и слава недалека будет. Тогда-то и тайна откроется: что Бог в силе из гибельной тьмы произвести свет преображенья. Вот моя вера отныне, князь, а ты прости меня, грешного.

Книжник пал на стылую твердь в земном поклоне, затем поднялся и без видимого усилия забросил свою облегченную постом плоть в седло поданного коня.

– Это ты прости меня, Нестор, – отрешенно промолвил Мономах, – за то, что слушаю тебя и не слышу… Не учить Русь гордыне, говоришь. Но я лишь хочу научить ее быть сильной и стойкой. Учить правде – твоя забота да митрополита с епископами. – Тронув коня, князь обернулся: – А что ты говорил про повторенье? Для чего все повторяется – богословствовал ли о том Никон?

– Для того, что Господь – терпеливый учитель. Он будет учить, пока не научит.

– А разве люди не сами наступают на одни и те же грабли?

– Сами мы давно бы разбили себе головы.

Приблизясь к ждавшей дружине, они разделились – князь направил коня вперед, книжник предпочел ехать в хвосте, перед обозом.



11



Тень великого междоусобия накрыла Киев, словно черная туча во все небо, и сотворила в городе затишье, какое бывает перед бурей. Торги притихли, улицы онемели, усадьбы наглухо позакрывали воротины, у пристаней в устье Почайны тревожно скучали приезжие купцы. Стража на запертых городских воротах лютовала – кого хотела впускала, кого не хотела – гнала прочь и на серебро в руках не смотрела. Казалось, даже кузнечный перестук на Кузнечной улице Подола был не так звонок, как всегда, и от запаха вынутого из печей хлеба в Хлебопеках не так обильно текли слюнки. Градские простолюдины, злые на князя, ждали только била, чтобы высыпать на площади и излить накопившееся. Житьи люди с осторожностью пересылались друг с другом посыльными, шептались за закрытыми дверьми и окнами.

Настал день, когда натянутая струна ожидания лопнула. Еще не перешли Днепр стоявшие у Городца дружины ополчившихся на Святополка Изяславича князей, еще не побывали в Киеве и послы этих князей, чтобы открыто объявить о войне, а чернь на улицах уже воинствовала и кричала, что прогонит Святополка из Киева. Ручей ненависти плеснул из Подола в верхний город, потек по ярам, достиг Копырева конца. В добежавший до Жидовских ворот ручей словно кто-то влил смесь для греческого огня – запылал один иудейский двор, другой. Спасавших свое добро хазар обороняли конные сторожи. Отроки топтали негодующую чернь копытами, били кулаками в зубы, самых буйных усмиряли мечами.

К ночи дружина утихомирила город. Надолго ли, не знал никто.

Наутро перед Золотыми воротами Киева протрубил рог. Суровостью лиц княжьи послы мало не походили на перуновых идолов, каких еще помнили киевские старожилы. За этой суровостью и нарочитой простотой воинских одежд мало кто из теснившихся на Софийской улице горожан разглядел чернеца, который замыкал дружинную свиту.

Святополк Изяславич, извещенный о послах скорым гонцом, метался по терему. С горящими очами забегал в светлицы и палаты, выбегал обратно, хватал за грудки бояр. Наконец велел облачить себя в доспех, препоясать мечом и надел на голову великокняжью шапку с золотым крестом в навершии. В такой наружности успокоился, сел в высокое кресло и застыл. Одни черты лица еще двигались, пока не обрели выражение бесстрашия.

Послы тем временем достигли княжьих хором и были спрошены, с чем пожаловали к великому князю. После ответов и приличествующего промедления трех бояр ввели в палату для княжьих приемов. Перед входом заметили наконец шествовавшего за послами монаха, отодвинули.

– Чернец с нами, – обернулся боярин Судислав Гордятич.

Войдя в палату, наполненную киевскими боярами, посольские мужи на мгновенье пришли в замешательство от необычного облика князя. Однако скрыли недоумение поклонами.

– Светлые князья Владимир Всеволодич, Олег Святославич и Давыд Святославич шлют тебе, великий князь, пожелание здравствовать на многие лета во всяком благочестии и праведном устроении.

– А то я не знаю, чего они мне желают, – тиснул сквозь зубы Святополк. – Как и отца моего, в своем граде обложили ратью, крови моей хотят. А если ждут, что я сам сбегу, – вдруг крикнул он, сорвавшись на взвизг, – так не дождутся! – Он соорудил пальцами шиш и поочередно показал каждому из послов. – Я вам не батюшка, меня так просто не сгонишь. Обороняться буду до последнего отрока!

– Так ты, князь, признаешь свою вину в том, что сотворил с теребовльским Васильком? – уточнил Судислав Гордятич. – Признаешь, что виновен в порухе клятвы, которую ты дал своей братии в Любече?

– Ничего не признаю, – быстро отверг Святополк. – Нет никаких моих вин. Теребовльский получил по заслугам, и Мономаху то ведомо. Пускай лучше свои вины поищет, – прошипел он, разозлясь.

– Не Мономах приказал вырезать глаза своему родичу, а ты, князь, – обличил его боярин Иванко Чудинович. – Тебе и отвечать за содеянное. А чем должно тебе отвечать – знаешь. В той клятве все было оговорено. По твоей вине теперь погибнут воины, если сам, по правде, не сделаешь того, что следует.

– Ничего не знаю, – снова торопливо отрекся киевский князь. – Знаю только, что Владимир с Васильком друг другу тайно клялись, чтобы меня извести из Киева, а может и убить, и земли мои отнять. Я свою голову поневоле берег, и ответ за это держать не мне, а Мономаху!

Князь, покраснев от ярости, люто брызгал слюной.

– Мономах виновен, что Василько лишился глаз, – подтвердили некоторые из Святополковых мужей. – И что воины теперь погибнут на рати, он виновен.

– Чем докажете? – тут же запальчиво спросил Судислав Гордятич.

– А что, разве Мономах не грезит киевским столом? – в ответ вопросили те.

– Это вам грезится, будто он грезит, – отрезал Судила. – А грезы не свидетельство.

– Если бы у тебя, князь, было какое обвинение против Василька, – заговорил третий посол, боярин черниговского Давыда Ратимир Силич, – то обличил бы его перед всеми князьями Руси и, доказав вину, тогда бы поступал с ним так, как поступил. Но ты не сделал этого. Теперь братья твои требуют от тебя: назови вину Василька, за которую ты так жестоко расправился с ним, и представь свидетелей.

– Вину Василька? – глаза Святополка беспокойно забегали. – Волынский Давыд мой свидетель. Он сказал: Василько убил моего брата Ярополка, а Мономах – отца, и теперь вдвоем хотят убить меня самого. И не я Василька ослепил, а Давыд, когда забрал его из Киева и повез к себе.

– Поверить этой лжи мог только тот, кто хотел верить, – молвил в изумлении Судислав. – Будто ты, князь, не знаешь, как погиб твой отец.

Киевские бояре в оторопи переглядывались – такой поворот дела им и присниться не мог.

– Своими глазами не видел, – Святополк пытался вернуть себе злую уверенность, но у него не получалось, – зато слышал, что Володьша в том бою подослал к отцу убийцу.

– Скажи нам, кто тот убийца, чтобы он подтвердил твои слова, князь, – потребовал Судислав. – Или признай, что это поклеп!

– У Давыда спрашивайте, – стушевался Святополк.

Высказав то, что лежало камнем на сердце, наружно он сделался ко всему безразличен, как хворый кот. Но в уме проклинал волынского князя, втравившего его в смертельную схватку с Мономахом. Володьша ни за что не простит такого обвинения – и если оно ложно, а тем паче когда неложно.

– Не отговаривайся Давыдом, князь, – почти не тая презрения, сказал Иванко Чудинович. – Не в Давыдовом граде схвачен и ослеплен Василько, а в твоем.

– Ополчай дружину, княже, – жестко молвил Ратимир Силич. – Мы тебя выслушали и не нашли оправданий.

– Я сам видел, как Мономах оплакивал на погребении твоего отца, – с жалостью прибавил Судислав Гордятич. – Его горе не было поддельным.

Трое послов холодно откланялись. Пришибленного Святополка, оплывшего на сиденьи, казалось, держит только доспех, не давая совсем растечься по креслу.

– Зря, князь, сказал им, что Мономах убил твоего отца, – кашлянув, проговорил Иван Козарьич. – Тяжкое обвинение и предъявлять надо, нелегкомысленно рассудив.

– Что сделано, того не воротишь, – поддержал Святополка тысяцкий Коснячич.

– Не воротишь, – потерянным эхом отозвался князь.

Он стащил с головы шапку с крестом и, положив на колени, вцепился в нее обеими руками. Подковылявший ключник хотел было забрать ее, вернуть в казнохранилище. Некоторое время оба тянули шапку каждый в свою сторону.

– Схороню в скрыне, княже, – упрашивал ключник. – Целее будет.

Святополк, привстав, сунул кулаком ключнику в нос. Тот отпустил шапку, всхлипнул и повалился на пол.

– Мономахом подкуплен, раб?! – в гневе загремел князь. – Рано вздумали шапку у меня отбирать!

– Помилуй, князь… ни сном ни духом, – ключник в ужасе пятился на четвереньках. – Богами клянусь…

Бояре выпроваживали его из палаты пинками.

– Никто у тебя шапку не отбирает, князь, – успокаивали Святополка княжи мужи. – Но надо думать, как сохранить ее на твоей голове.

Оружничие помогли ему освободиться от меча и брони. Им же князь, будто в забытьи, отдал шапку.

– Чернь не сегодня завтра снова заволнуется. И среди житьих людей многие против тебя, князь.

– Если сядем в осаде, градские предадут.

– В осаде? – Святополк сделался мертвецки бледным и затряс головой. – Нет… не хочу… Не бывать тому!

– Осады не избежать, князь, если не хочешь загубить дружину в прямом бою.

– Это вы… вы все… – Запустив руки в волосы, Святополк озирал бояр полубезумным взором. – Вы желаете моей погибели… Вы все и чернь заодно против меня… О! Я и впрямь погиб! Все меня предали… Матушка! Где ты, матушка! Ты одна у меня осталась…

Сорвавшись с кресла, всклокоченный князь зашагал к дверям, но у самого выхода остановился. Постоял с опущенной головой. Тихо, будто покорившись, вернулся на место.

– Матушка слаба после хвори, – сказал он негромко. – Не нужно ее беспокоить… А вы ступайте, мужи братия. Готовьте дружину. Завтра Мономах придет воевать со мной.

Князь сидел неподвижно, пока слышны были шаги покидавших палату дружинников. Когда стихли последние звуки в сенях, он поднял взор и узрел перед собой чернеца. Все это время после ухода послов монах пребывал в палате, не таясь, но и не вызвав ни у кого внимания к себе.



12



– Ты?

Князь не удивился чернецу. Однако и узнать его не мог. Все монахи, одетые в черные рясы с клобуками, были для него на одно лицо.

– Откуда взялся, чернец?

– Пришел.

– Зачем?

– Чтобы ты мог заточить меня в поруб, князь. Ты хотел сделать это четыре лета назад.

– А за что? – вяло заинтересовался Святополк.

– За повесть о нахождении поганых на Русь, писанную мною. Я Нестор, книжарь Печерского монастыря.

– Пойди прочь, – отмахнулся князь. – Не до тебя нынче, чернец.

– Выслушай меня, князь, прошу, – терпеливо настаивал книжник. – А после, если будет тебе угодно, велишь посадить меня в яму.

– И велю, если сейчас не уйдешь с глаз моих.

– Знаю, князь, как сохранить тебе киевский стол, – сказал монах.

Святополк посмотрел на него с досадой.

– Откуда тебе знать, чернец, когда и мои бояре не ведают?

– Бояре твои готовятся к войне, а остаться в Киеве тебе можно только миром.

– Да если б можно было теперь замириться с Володьшей, сам бы к нему пошел! – простонал Святополк. – Поздно!

– Слышал ли ты, князь, что Господу подвластно сделать бывшее никогда не бывшим? Так и эту вражду Бог в силах упразднить как не случившуюся.

– Ты можешь сотворить для меня такое чудо? – осведомился Святополк.

– Не могу. Ты должен сделать это сам.

– Ты пришел посмеяться надо мной, чернец? – разочаровался князь.

– Разве ты видишь меня смеющимся?

– Нет, от твоего вида хочется удавиться. Говори, что у тебя на уме.

– Не своею волей говорю, князь, но Господней. – Нестор в смирении опустился на колени. – Перед тобой оклеветали невинных. Ты и сам это знаешь. От такой же клеветы пострадал твой отец, по навету изгнанный братьями из Киева. Присмотрись получше – ты увидишь, что хотя шашки на доске встали иначе, но игра эта та же самая, что и тогда.

– Ты играешь в шахи-маты, чернец? – оживился Святополк, сам любивший кинуть кости и подвигать резных воинов по доске. – Грецкая Кормчая книга и митрополит запрещают эту игру как разжигающую кровь в теле.

– Бог попустил нам снова этот урок, чтобы князья Руси отыскали верный ответ.

– Мудрено говоришь, чернец, – князь сморщил чело. – Не пойму. Если б все было так просто – кинул кости, двинул воеводу, поразил неприятельского кагана… Чего ты хочешь от меня? – вымученно спросил он. Коленопреклоненный монах смущал его.

– Покайся, князь, в содеянном по навету зле. Конь на доске прыгает в обход препятствия. Твое покаяние будет таким ходом, который поразит врага.

– Мономаха? – в оторопи проговорил Святополк.

Книжник покачал головой.

– Того, кто хотел клеветой порушить мир между вами. Князя мира сего… и того, кто исполнял его волю, сея ложь.

– Что же это ты предлагаешь мне, чернец… – с видимым спокойствием молвил Святополк, вдумчиво навязывая кольцами на палец длинную бороду.

– Скажи правду, князь, братьям, ополчившимся на тебя: что по немощи человеческой поверил наговору и что жалеешь о сделанном. Своим раскаянием выпросишь у них оправдание себе и избежишь позора. Ведь силой тебе не устоять против них.

– Каяться перед Владимиром и Олегом?.. – будто размышлял Святополк, все более изумляясь предложенному. – Слезно молить их, чтоб не гнали меня из Киева?.. Чтоб они изрекли мне прощение?..

Он уже забыл о собственных словах, что если б было можно, сам пошел бы мириться. Набрав воздуху в грудь, Святополк рявкнул в лицо Нестору:

– Великому князю срамиться перед прочим княжьем!.. Как дерзаешь, лицемерный монах, говорить мне такое?! На коленях стоишь и наглые слова в меня бросаешь! Не в поруб, а в полынью на Днепре велю тебя бросить!

Он соскочил с кресла и, подпрыгнув к книжнику, стал хлестать его дланью по щекам. На шум вбежали сенные гриди, встали позади монаха, ожидая окончания княжьего рукоприкладства и приказа тащить чернеца на реку.

Отбив руку о впалые монашьи щеки и широкие скулы, князь перевел дух.

– Не угомонить тебя иначе как в Днепре. Не то снова накарябаешь какое-нибудь сказание, чтоб осрамить меня… Киньте покуда наглеца в яму на дворе, – велел он гридям.

– Постой-ка, сын мой.

В палату грузной, степенной походкой, выдававшей немощь старухи, вошла княгиня Гертруда. Она опиралась на клюку, однако спину по-прежнему держала прямее палки. За время болезни лицо княгини сморщилось и изжелтело, но слой белил и румян возвращал ей подобие былого. Из-под плотно надетого убруса не выбивалось ни единого седого волоса.

– Не торопись, Святополк, – низким, севшим после болезни голосом, произнесла княгиня. Затем кивнула гридям, чтобы шли вон. – Прежде чем топить других, как котят, надобно тебе, сын мой, самому выплыть из той лужи, в которой барахтаешься благодаря своему легкомыслию, а проще сказать – своей глупости. Снова я убеждаюсь, что нельзя мне умирать, пока жив мой последний сын. Покуда я лежала на одре, ты успел, как малое дитя, вдоволь измазаться содержимым горшка!

– Матушка! – дико уставился на нее князь.

– И не кричи на меня. Я еще от твоего отца наслушалась дурных криков.

– Ты подслушивала! – Святополк упрямо повышал голос. – Уж наверняка слышала, что предлагал мне этот зловредный чернец.

– Он предлагал тебе дело, а ты распустил сопли, – беспощадно сказала Гертруда.

Долгая болезнь изменила ее – княгиня стала еще более нелицеприятна, чем раньше, и не выбирала слов.

Святополк осекся.

– Мне ехать к Мономаху и тоже пасть на колени? – растерянно спросил он.

– Нет, – отрезала мать. – Достаточно будет грамоты.

– Володьша мне поверит?

– Не знаю. Если он пришел забрать у тебя Киев, то не поверит.

– Матушка! – сжав кулаки, воскликнул князь. – Ты вполне ли здорова? Зачем ты встала с ложа?

– Затем, что голова из нас двоих есть только у меня, сын мой.

– Тогда оставь мне свою голову и возвращайся к себе в изложню!

– Это говорит сын своей матери, – усмехнувшись, княгиня повернулась к книжнику.

Чернец с малиновыми от битья щеками смиренно слушал их брань, слегка отворотясь в сторону.

– Поднимись, Нестор, – повелела она.

Книжник покорился властному голосу княгини.

– Тебя прислал Мономах?

– Если бы это было так, половина дела была бы сделана, – со вздохом ответил он.

– Кому выгодно было оклеветать его? – стуча клюкой, Гертруда ушла к окну, стала смотреть на двор, где дружинные отроки проверяли выданные луки. – Если бы моего мужа убили по приказу Владимира, он давно бы сидел на киевском столе. Кто способен на такое, ни перед чем не остановится. Но его здесь нет.

– Скоро будет. – Князь без сил опустился в кресло.

– Давыду волынскому был нужен только Ростиславич, – продолжала размышлять Гертруда. Оборотясь, она сказала: – Ты должен послать на Волынь разумеющего человека.

– Мне самому туда скакать, – в рассеяньи обронил князь.

– Что?! – грозно рекла княгиня, подходя к нему. – Бежать надумал, сын? Не пущу! Отец твой набегался, и я с ним. Знаю, каково оно. Не оставишь эту затею – велю холопам запереть тебя в подклети и сама встану сторожить!

Святополк тоскливо улыбался материным угрозам.

– Чернь меня освободит из-под твоей стражи, матушка, и выставит за градские ворота.

– Запомни, сын, – Гертруда шлепнула клюкой по ноге князя, – чернь – всего лишь оружие. Кто первым возьмет его, тот победит своих врагов.

– У меня, матушка, от твоих и его, – Святополк кивнул на книжника, – поучений вспухла уже голова. Голова ведь не чрево, куда можно влить бочку пива.

– Княгиня, – окликнул старуху Нестор, – я пойду на Волынь к Давыду.

– Ты понял, чего я хочу? – та впилась в него взглядом.

– Я должен найти клеветника.

– Да поскорее. Сможешь?

– Твоими молитвами, княгиня.

Приблизясь, старуха поцеловала его в бородатую щеку и сухо рассмеялась.

– Верно, это первый поцелуй женщины в твоей жизни, Нестор.

– Это поцелуй матери.

Монах глубоко поклонился и направился к дверям.