Холли Уильямс

Какого года любовь

© Holly Williams Ltd. 2022

© Э. Меленевская, перевод на русский язык, 2023

© А. Хораш, художественное оформление, макет, 2023

© ООО “Издательство АСТ”, 2023

Издательство CORPUS ®

21 января 1927 года

Часы показывают 6.42, когда в Абергавенни, что в Южном Уэльсе, в спаленке на верхнем этаже стандартного коттеджа, втиснутого между другими такими же, Ангарад Льюис плотно сжимает зубы и тужится еще раз. Она рожает девочку, которой вскорости даст имя Вайолет, кроху с темно-синими глазками, что молча смотрит на мать, когда акушерка уносит ее стеснить и запеленать. В тот же самый момент, в 6.42, на другом конце страны, в устеленной полотенцами комнате в восточном крыле Фарли-холла неподалеку от Нарсборо, это Северный Йоркшир, Амелия Бринкхерст издает последний залп брани, меж тем как ее сыночек прорывается себе в мир. Весь красный, Элберт Перегрин Бринкхерст торопится распрямить свои длинненькие конечности, ряззявливает рот и заходится криком.

Глава 1

Апрель 1947 года

Все началось с письма. Письма на розовой бумаге, которой всегда пользовалась подруга Роуз, и которое Летти перечитывала снова и снова с тех пор, как два месяца назад нашла его у себя на пороге.

В апреле мы с Берти отправимся в пеший поход по Брекон-Биконс – и разве это не в ваших краях? Как ты смотришь на то, чтобы нам повидаться? Я так просто умираю, как хочется!


Когда Летти прочла это в первый раз, при мысли о том, что она обнимет подругу и ей выпадет случай познакомиться с младшим братом Роуз, Берти, ее окатило легкой волной возбуждения. Теперь день настал, и Летти нервно потягивала лимонад, пощипывающий пузырьками нёбо. В “Овечку” она явилась загодя, на полчаса раньше, не особо доверяя автобусам, курсирующим между Абергавенни и Бреконом. Заняв потертое кресло в том закутке паба, куда женщины допускались[1], расправила складки любимой юбки, чуть взбила свои темные кудельки. Ну не глупо ли, укорила она себя, так трепетать! Но с Роуз они не виделись с конца войны, когда работали телеграфистками в Лондоне, а с Берти и вовсе встретятся в первый раз.

Однако ж ее всегда занимала мысль о нем, с тех самых пор, как обнаружилось, что родились они в один день. Роуз, которая в войну командовала целым батальоном телеграфисток на центральном почтамте, при поступлении на службу всякой новой девушки имела обыкновение помечать, когда у той день рождения, чтобы поздравить, когда подойдет час.

– Двадцать первого января? Представь, и мой братик Берти родился тогда же! – воскликнула Роуз. – А тебе тоже восемнадцать?

Летти кивнула.

– Чудеса!

Роуз, явно под впечатлением, повнимательней на нее посмотрела, и Летти стало приятно, что у них с Роуз есть точка соприкосновения. Было в ней что‐то, в этой высокой яркой девушке, что нравилось Летти вопреки тому, что они, это же видать сразу, совсем из разных миров. Такую внятную и мелодичную речь Летти доводилось слыхивать прежде разве что из радиоприемника.

Она расспрашивала Роуз о Берти столько, сколько могла, чтобы не показаться назойливой. В голове у нее сложился его портрет: элегантный, учтивый молодой человек в смокинге, рассуждающий о Гомере. Высоколобей занятия, чем в Оксфорде изучать классические языки и литературу, считала она, на свете нет, так что Берти наверняка ужасно учен и собой подавляет.

Заметив, что почти уже прикончила свой лимонад, она поигралась с мыслью, есть ли у нее время до их прихода выпить еще стакан. Но в целом как‐то в голове не укладывалось, что они, Роуз и этот Берти мифический, и впрямь могут сюда, в их местный паб, явиться.

Не будь войны, они с Роуз, конечно, ни за что бы в жизни не встретились. Летти считала, что в ином случае она сама вряд ли уехала бы из Южного Уэльса, а светские дамы вроде Роуз такие места, как почтовое отделение Абергавенни, посещать обыкновения не имеют. Правда, проработали они вместе совсем недолго: стоял 1945 год, и уже маячил конец войны, когда Летти поступила на Лондонский почтамт.

Огромное здание на углу улицы Сен-Мартин-Ле-Гран кишело девицами, которые до того и думать не думали, что им доведется работать в Лондоне или даже что вообще доведется работать. Щебеча и порхая там, подобно воробышкам в ветвях дерева, от духозахватывающих, нагнетающих страх сирен и от вида развалин отвлекались они тем, что приток солдат и офицеров не иссякал, в Хаммерсмит-пале шли танцульки, а Вест-Энд блистал шиком.

Летти прибыла туда, сбитая с толку не меньше других; никогда раньше в столице она не бывала. Но прошло несколько недель, и Лондон она полюбила. Покачивалась на заднем сиденье автобуса под звоночки, оповещающие, что сейчас остановка, под тарахтенье мотора. Высокие здания перекрывали собой небо, в обширных парках народу было полно. Она подолгу блуждала, что не рекомендовалось, по разрушенным, безымянным улицам. Впервые в жизни она была сама по себе и вдали от дома. Независимость волновала. И все больше нравилось ей знакомиться с самыми разными людьми: в дешевой гостинице, где она поселилась, обитали еще четырнадцать девушек. По вечерам, за общими чаепитиями, они сблизились стремительно и сердечно. Похоже было на то, что и невидимые стены между людьми тоже оказались разрушены.

Роуз была их, телеграфисток на центральном почтамте, лидером, столпом и опорой – жизнерадостная, убежденная в том, как важен их труд для победы, она помогала не унывать одиноким, подавленным и нервозным. В первые недели пребывания Летти в Лондоне Роуз приняла ее, не устающую всему изумляться, под свое крыло и даже пригласила как‐то в отель на чай с тортом (“Мне эти дурацкие деньги девать некуда – так позволь же тебя угостить!”). И Летти поразилась тому, как легко оказалось с ней разговаривать – по‐настоящему разговаривать, по душам, – несмотря на все их несходство.

– Странное дело, но эта война, – как‐то сказала Роуз за чашкой чая в гостиничке Летти, где по стенам ползла плесень, – тем, что нам сделалось необходимо работать, она привнесла в нашу жизнь цель и смысл.

Летти подняла глаза, чтобы посмотреть ей прямо в лицо.

– Кому “нам”? Ты имеешь в виду женщин вообще или только таких, как ты?

Роуз покрутила в пальцах свою светло-каштановую прядку, и Летти стало неловко из‐за того, что она намекнула на разницу в их происхождении. Так‐то она старалась не слишком задумываться над тем, что отец Роуз был настоящий лорд, а у подруги есть и титул, и земли.

– Женщинам. Девушкам, – ответила Роуз. – Если бы не война, единственным нашим делом было бы подыскать себе мужа и все такое.

– Ну, я и так работала в Абергавенни, на почте. Таким, как мы, многим приходится… – мягко проговорила Летти.

Летти устроилась на почту в пятнадцать, когда оставила школу; и без того она проучилась на год дольше, чем считал нужным ее отец. Миссис Кеттерик строго указала ему на то, что Вайолет “очень толковая”, и стала настаивать на том, чтобы городской совет выделил ей одну из немногих стипендий, пусть девочка продолжит обучение в средней школе. Но потом они узнали, что Кэрри Джонс, которая служила в маленьком почтовом отделении на главной улице в Абергавенни, ждет четвертого ребенка, и предложение занять этот пост вместо Кэрри было слишком соблазнительно, чтобы Летти от него отказалась, стипендия там или нет.

– Но разве эта работа не была чем‐то вроде временной остановки? – настаивала Роуз. – Способом занять время, пока ты еще не замужем?

– Пожалуй. Хотя сама‐то я смотрела на это дело иначе. Но, наверное, именно так относился к нему мой отец.

– Я просто о том, что у многих девушек – ну, таких, как мы, – и в мыслях не было, что придется делать что‐то серьезное, от нас этого никогда, в общем‐то, и не требовалось, – продолжила Роуз. – О, я знала, что воспитание детей и ведение домашнего хозяйства станет нашей работой – и это работа важная. Но как‐то по‐другому, не так ли?

Летти склонила голову набок, показывая, что внимательно слушает.

– Наша служба в военное время – это вынужденно и нежданно-негаданно. И дает повод пораскинуть мозгами. И отлично, как раз самое время – я думаю, женщинам это нужно.

Летти и Роуз грелись дружбой, укрепившейся в силу обстоятельств, но прошло несколько месяцев, и наступил конец. Все размахивали флагами, все порывисто целовались; наблюдая, как светятся радостью лица вокруг, сама Летти ежилась от холодной струйки разочарования. Она знала, что настроение это неправильное, что признаться в нем нельзя даже себе самой. Но видение зимних полей, раскинувшихся вокруг ее дома – голая, фиолетово-бурая земля, затвердевшая в борозды, протянутые в бесконечную даль, – преследовало ее.

Дома, в Абергавенни, Летти стало казаться, что время, проведенное в Лондоне, запечатано и уплывает, почти что воспоминание о том, чего не могло быть. Но однажды по почте пришел лиловый конверт. Все девушки, расставаясь, клялись, что будут поддерживать связь, но только Роуз подтвердила это на деле, доказав, что писать письма любит и отлично умеет. А потом она начала присылать книги.

– Зачем тебе это шлют, Летти? – спросил отец, встопорщив свои густые усы, как это бывало, когда он ощущал угрозу.

Не ответив, Летти вынула пакет из его рук и, развернув, нашла там тяжелый том “Грозового перевала” в кожаном переплете, присланный из “ну просто огромной” библиотеки Фарли-холла, как, величественно на слух, именовалось поместье Роуз.

Отец Летти не особо жаловал чтение, хотя о том, какой он мастак разгадывать кроссворды, по окрестным долинам ходили легенды. Эван пел в церковном хоре, служил на железной дороге и состоял в лейбористах. Но даже одобряя то, что его сыновья – оба младше Летти, оба в ярости из‐за того, что не досталось повоевать, – разделяют взгляды Джорджа Оруэлла, он резко выказал недовольство, увидев, как Летти проводит воскресенье за книгой, у камина, усевшись с ногами в кресло с ветхой до дыр обивкой.

Она пропускала это мимо ушей. Письма и книги давали ей выход в другой мир, и если уж не в безумный, напористый Лондон, то точно не в сонный Южный Уэльс. Они возмещали то, как скукожилась ее жизнь.

Спала Летти на узкой кровати, отделенная от братьев тяжелой старой гардиной, трудилась пять дней в неделю и по утрам в субботу, а в субботние вечера позволяла себе полпинты пива в “Фонтане”. Но порой то, как визгливо веселились в пабе ее приятели, угнетало. Видно, так выплескивает себя почти истерическое облегчение от того, что ты не погиб, думала она, наблюдая за тем, как глаза их горят, а рты силятся что‐то сказать, дельного не говоря, как будто быть живым имеет смысл, если только ты плывешь по течению.

Снова взявшись за лимонад, Летти допивала его до дна, когда к ней устремился, путаясь в соломе, которой устелен был пол, какой‐то молодой человек.

– Летти?

Ага, вот и он.

Хоть она его и ждала, Летти слегка озадачилась. Уж очень он оказался высок и худ, светло-каштановые волосы взмокли от пота, несколько прядок свесилось на кроткие карие, широко поставленные глаза.

– Берти?

“Но где же Роуз?” – подумала Летти, в нарастающей панике сжимая пустой стакан.

“Что мне стоило подождать Роуз!” – подумал Берти, сожалея о своем решении обогнать сестру и явиться в паб первым.

Прежде его не слишком заботила встреча с подругой Роуз. Теперь же он обнаружил, что смотрит в такие глубокие, такие темные, такие синие глаза, каких он, показалось ему, никогда в жизни не видел.

Берти обогнал Роуз на последнем отрезке их двенадцатимильной прогулки по влажной и густой, чем дальше, тем гуще, зелени Брекон-Биконс – с детства укорененная привычка соревноваться, от которой ни брат, ни сестра еще не готовы были отказываться. Роуз было двадцать два, она на два года старше Берти, и ноги у нее так вымахали в отрочестве, что хоть куда, соперничали они на равных. Но теперь он регулярно ее опережал, вот и оказался в гостинице с низкими потолками, где они сняли на выходные довольно убогие комнаты, один, запыхавшийся и на одеревенелых ногах.

– Привет-привет! Очень рад познакомиться с вами, Летти. Я слышал… то есть Роуз… она…

Берти производил впечатление человека, у которого куда больше конечностей, чем это обычно бывает, и он плоховато с ними освоился. Простер было в приветствии длинную руку, на полпути передумал, провел взамен дланью по встрепанным волосам, нимало их не пригладив, и уж потом ткнул решительно, указав на пустой Леттин стакан.

– Не хотите ли выпить? Еще что‐нибудь… то есть… не могу ли я…

– Полпинты мягкого, пожалуйста, – быстро произнесла Летти.

Берти с большим энтузиазмом кивнул, глядя куда угодно, только не ей в глаза, затем, мотнув несколько раз всем своим длинным телом в сторону бара, переместил наконец к стойке свои конечности и бумажник, чтобы заказать пинту горького и полпинты мягкого. Рассматривая его и изо всех сил стараясь не пялиться, Летти поняла, как ошиблась в своих представлениях: основываясь на картинках из книжек, она выстраивала в воображении образ какого‐то аристократа, которые давно уж, наверно, вымерли, тогда как он обычный двадцатилетний парень, взлохмаченный, в заляпанных грязью брюках.

Вернувшись с пивом, Берти плюхнулся в коричневое кресло с ней рядом, слегка расплескав при этом свою пинту. Оба они уставились на костерок, потрескивающий за корявой каминной решеткой. Длилось это, пожалуй, всего несколько секунд, не больше, но у Летти от молчания все тело заныло, и стиснулись скрещенные в лодыжках ноги.

– Вы не будете возражать, если я скину ботинки? – сказал Берти.

Ступни у него горели. Но, кроме того, возня с влажными шнурками дала бы удобный повод обратить свой взор в пол. Уж лучше так, чем смотреть в лицо, в глаза этой Летти.

Та, помотав головой, дескать, не буду, постаралась ничем не выразить своих чувств.

Мужчины, которых она знала, ботинок в пабе никогда не снимали – впрочем, являлись они сюда после работы и тут, стоя, осушали свои пинты с таким видом, будто это последнее их трудовое свершение за день, а не награда. Берти, напротив, принялся расшнуровывать походные ботинки так, словно намеревался потом задрать ноги как человек праздный.

Потягивая пиво, Летти глядела на то, как он мается со шнурками. Она и без того ожидала, что Берти покажется ей столь же чуждым, как Роуз при первой их встрече, но теперь это ощущение усиливалось еще какой‐то его… мужской сутью. Да и вообще поражал этот странный, неведомый ей подвид мужчины с его твидовым пиджаком, непохожим на местный выговором и рвением угодить – ласковым, но нескладным.

– Как прошла ваша прогулка?

– А! – Берти, которому удалось стащить первый ботинок, перевел было дух, но тут же омрачился сознанием того, что от носка несет мокрой псиной. – Да, очень хорошо. Здесь есть на что посмотреть. – ответил он, пытаясь упрятать ступню под кресло.

– Пен-и-Ван[2], верно?

– О да! Впечатляюще, да… впечатляюще. И до чего ж славно выйти наружу и бродить после той зимы, что мы пережили!

Райчел Мид

Поставив оба ботинка у камина, Берти наполовину осушил свою пинту, обозрел сначала стены, затем потолок, будто развешанные там полированные конские бляхи страсть как ему любопытны, затем снова глянул на бар и только потом сдался и украдкой покосился на Летти. Она также, похоже, избегала смотреть на него, отводя глаза, точно в другой стороне паба происходило что‐то поинтересней. У нее были ямочки на бледных щеках; брови, тонкие и аккуратные, слегка приподняты. Необычайно узкий нос с пимпочкой на конце тоже выглядел вздернутым, способствуя впечатлению, что происходящее ее потешает.

Возвращение домой

Или это из‐за запаха? Боже, подумал Берти, от меня несет, как от дохлой овцы.

– Летти! Милая!

“Благодарение богу”, – подумали разом оба, когда жизнерадостный возглас Роуз разнесся по пабу.

Не такая высокая, как ее брат, все равно она передвигалась шагами длиннее Леттиных раза в два, не меньше, как обнаружила та, когда пыталась не отставать от нее в Лондоне. Там уличная толпа, которая после неспешного родного городка Летти подхватывала и швыряла, перед Роуз всегда расступалась, как вода перед носом корабля. Роуз пересекла паб примерно в два таких шага и крепкими руками обхватила узкие плечи Летти, почти подняв ее с места.

– Как ты, как ты? Здорово, что он тебя отыскал… Берти! Ты что, снял ботинки? Ну, вообще. И где моя выпивка, а?



– Как же я рада тебя видеть, – сказала Летти. – Сколько времени утекло?

Я не ожидала, что вернусь в Россию так скоро.

На самом деле я не особо хочу здесь находиться. Не то чтобы я имела что-то против этого места. Это замечательная страна, с радужной архитектурой и водкой, которая может выступать в качестве реактивного топлива. Мне это нравилось.

– Ну, года два, не меньше. Да, и я соскучилась по тебе, моя дорогая девочка.

Моя проблема в том, что в последний раз, когда я здесь была, я чуть не была убита (несколько раз) и закончилась это наркотическим опьянением и похищением вампирами. Этого вполне достаточно чтобы омрачить для вас любое место.

И все же когда мой самолет начал кружить над посадочной полосой в Москве, я поняла, что возвращение сюда было правильным поступком.

Роуз снова приобняла подругу, присев рядом на краешек кресла. Постучала пальцем по пимпочке, а Летти, сморщив нос, высунула язык и на секунду почувствовала себя школьницей – хотя, конечно же, в школе у нее не водилось таких умных и уверенных в себе подруг, как Роуз. Наверно, это что‐то врожденное, думала Летти, привычно изумляясь тому, с какой легкостью Роуз взаимодействует с миром.

— Роза, ты видишь это? — Дмитрий постучал по застекленному окну, и хоть я и не могла сейчас видеть его лицо, нотка удивления в его голосе сказала мне о многом. — Храм Василия Блаженного.

Я наклонилась над ним, чтобы мельком увидеть знаменитые разноцветные соборы, которые больше походили на вход в страну сладостей нежели на Кремль.

Берти, по‐прежнему не в своей тарелке, протянул руку к бару и одними губами, беззвучно, сообщил бармену, что будет пить Роуз – джин с тоником, догадалась Летти, Роуз всегда только это заказывала, – а потом последовал за своим жестом, и не подумав вспомнить о том, что не обут.

Для меня это лишь очередная достопримечательность, но для него, я знала, это означало куда больше. Это было его возвращение домой, возвращение на землю, где он полагал больше никогда не увидит солнца, не говоря уже про то, что увидит это глазами живого. Это здание, этот город… они были для него не простыми фотографиями на открытки. Они представляли собой намного большее. Они представляли его второй шанс на жизнь.

“Слухи пойдут”, – подумала вдруг Летти, наблюдая, как Берти скачет в одних носках, кивает, улыбается, вынимает слишком большую купюру. Том за стойкой, литые плечи и лоб, стоял, не шевелясь, пока Берти суетился-возился; братья Дэвисы в упор тяжело на него глядели.

Улыбаясь, я откинулась на кресле. Я сидела на среднем кресле, но не было ни единого шанса на то, что мне было более неудобнее, чем ему. Полагаю, что человеку шесть футов семь дюймов сидеть у окна в транспорте было просто кошмарно.

Он не жаловался все это время. Он этого никогда не делал.

Ну и пусть! Летти почувствовала, как лицо ее вспыхивает от удовольствия при мысли о том, что она с Берти заодно – но еще больше с Роуз. Пусть себе слухи! У нее в животе щекотало от простой и беспримесной радости свиданья с подругой – подругой, которую она любит, которую, как ей думалось, она больше никогда не увидит.

— Как жаль, что у нас не будет времени, чтобы пройтись здесь, — сказала я. Москва для нас была лишь пересадочной станцией. — Мы должны будем сохранить все достопримечательности для Сибири. Ну, знаешь, тундра. Полярные медведи.

Дмитрий отвернулся от иллюминатора, и я уже приготовилась к будущей взбучке за мою стереотипность. Вместо нее, я прочитала по его выражению лица, что он не слышал ничего, что шло после слова Сибирь.

Принеся джин с тоником и угнездившись в кресле со своим недопитым еще пивом, меж тем как огонь в камине, потрескивая, грозился подпалить ему ботинки, Берти понял, что и слова вставить в девичью болтовню не может. Перебивая саму себя, его сестра засыпала Летти вопросами о том, где тут в округе непременно нужно побывать, где та любит гулять, о работе, о книгах, которые они обе читали.

Утренний свет озарил скульптурные черты его лица, и осветило и его гладкие каштановые волосы. Но ничего из этого не могло сравниться с сиянием исходящим от его самого.

— Прошло много времени с тех пор, когда видел Бийск, — пробормотал он, его темные глаза наполнились воспоминаниями. — Так давно я их не видел. Ты думаешь… — Он взглянул на меня, впервые выдавая свою нервозность, с тех пор как я наблюдала за ним с начала этой поездки. — Ты думаешь, они будут рады меня видеть?

Летти обнаружила, что единственный способ взвешенно и толково высказаться о миссис Дэллоуэй[3] – это ни в коем случае не смотреть в сторону длинных ног Берти (со ступнями в носках).

Я сжала его руку и почувствовала небольшой укол боли в груди. Было очень непривычно видеть Дмитрия не уверенным в чем-то. Я могу сосчитать на пальцах своей руки количество раз, когда я видела его действительно уязвимым.

С момента нашей первой встречи, он всегда выделялся своей решительностью, он самый уверенный в себе человек которого я когда-либо знала. Он всегда находился в движении, и никогда не боялся брать на себя любую угрозу, даже если она несла риск его собственно жизни.

Но в конце концов вежливость все‐таки заставила ее к нему обратиться.

Даже сейчас, если бы какой-то кровожадный монстр выскочил из кабины, Дмитрий спокойно бы подпрыгнул и сражался вооруженный только картой безопасности находившейся в кармане его кресла. Это казалось невозможным, чтобы тяжелые бои не имели никакого отношения к нему.

Но встреча с его семьей после того как он проводил время как зло, вампирская нежить? Да, это его однозначно пугало.

– А вы, Берти? Вы, должно быть, много интересного читаете по оксфордской программе, правильно я говорю?

— Конечно же, они будут рады, — заверила я его, удивляясь изменениям в наших отношениях. Я начинала в качестве его ученицы, нуждающейся в его уверенности. В итоге я закончила на том, что стала его возлюбленной и равной ему. — Они знают, что мы приедем. Черт, да ты бы видел ту вечеринку, которую они закатили думая, что ты мертв, товарищ. Представь, что они устроят, когда узнают, что ты на самом деле жив.

Он подарил мне одну из его редких маленьких улыбок, вид которой заставлял меня чувствовать тепло во всем теле.

– Я бы лучше читал то, о чем вы обе так живо беседуете. Похоже, это куда занимательней моих лекций, – сказал он с милой кривоватой улыбкой. – Великих – я имею в виду древних греков и римлян – читать трудно и скучно до дурноты. Право, и не подумаешь, что только что кончилась война, до того это неуместно и ни к чему, словно…

— Будем надеяться на это, — сказал он, возвращая свой взор к окну. — Будем на это надеяться.



– Словно ты застрял в прошлом? – вскинув бровь, подхватила Летти. Его глаза метнулись к ее глазам, и они наконец столкнулись взглядом как должно.

***

Единственной достопримечательностью, которую мы видели в Москве, было помещение аэропорта, в то время пока мы ждали наш следующий рейс. Который должен был доставить нас в Омск, в небольшой город в Сибири.

Последовала вспышка в долю секунды, словно удар статическим электричеством. У Летти закололо в кончиках пальцев; у Берти по периферии зрения взрывом рассыпались звездочки.

Там мы арендовали автомобиль и продолжили наше путешествие на земле — ни один самолет не летел туда, куда мы направлялись. Это была прекрасная поездка, земля была наполнена жизнью и зеленью, что опровергало все мои шутки о тундре.

Когда мы путешествовали, настроение Дмитрия колебалось между ностальгией и тревогой, и я была обеспокоена выполнением наших задач. Чем раньше мы попадём туда, тем раньше он увидит, что ему не о чем беспокоиться.

Девушка поспешно отвела взгляд, не понимая, что вдруг стряслось, а затем с удивлением осознала, что случившееся прибавило ей смелости.

Бийск находился немного меньше одного дня езды от Омска и выглядел почти так же, как это и во время моего последнего визита. Этого было вполне достаточно, чтобы люди редко натыкались на него случайно. Если вы оказались в Бийске значит была причина. И чаще всего причиной было большое количество дампиров, живущих там. Как и мы с Дмитрием эти дампиры были наполовину людьми, наполовину вампирами. Но в отличие от нас с Дмитрием большинство этих дампиров предпочли жить отдельно от мороев — живых, владеющих магией вампиров — вместо этого смешались с человеческим обществом. Дмитрий и я, оба стражи, мы зареклись охранять мороев от стригоев: зло, не-мёртвые вампиры, кто убивает для поддержания своего бессмертного существования.

– Но как же, классика ведь вся про войну, разве нет? В сущности, там сплошная война, ничего, кроме войны – троянцы и все такое. Вся эта ан-тич-ность, – Берти поежился внутренне от того, как прорвался в это слово ее валлийский акцент, – она и есть настоящее, верно? Мужчины, много мужчин, они воины, и они убивают друг друга.

В это время лета дни стали длиннее, и только начало темнеть, когда мы добрались до дома семьи Дмитрия. Стригои редко рисковали появляться в Бийске, но они любили следить за дорогами, ведущими в город.

– Сдается мне, Летти, вам следовало бы учиться вместо меня, а мне – вместо вас работать на почте.

Мимолетные лучи солнечного света обеспечили нашу безопасность и дали Дмитрию хороший вид на дом. Даже когда он выключил машину, он долго сидел, глядя на старое двухэтажное строение. Оно купалось в красном и золотом свете, что придавало ему вид чего-то потустороннего.

Я наклонилась и поцеловала его в щеку.

Кажется, она чуть нахмурилась. “О, боже, – подумал Берти, – еще решит, что это я свысока. О, нет”.

— Пора показаться, товарищ. Они ждут тебя.

Несколько мгновений он сидел в тишине, потом решительно кивнул и надел на своё лицо выражение, которое я видела во время битв. Мы покинули машину и едва прошли пол двора, когда передняя дверь распахнулась. Яркий свет заполнил сумеречные тени, и появился молодой женский силуэт.

– Хотя не уверен, что справлюсь, полное отсутствие организационных навыков, и с арифметикой просто беда. Но штамповать письма мне наверняка бы понравилось… – Он взмахнул рукой, как бы франкируя почтовое отправление.

— Димка!

Если бы стригой налетел и напал, Дмитрий отреагировал бы незамедлительно.

– Пойдите лучше в библиотекари. С вашим‐то навыком работы со старыми книгами!

Но вид его младшей сестры ошеломил его молниеносные рефлексы, и он мог только стоять там, пока Виктория бросилась ему на шею и начала произносить поток русских слов, слишком быстро для меня, чтобы я следила за ними. Дмитрию потребовались еще несколько потрясенных моментов, чтобы прийти в себя, но затем он возобновил ее яростные объятия, отвечая ей на Русском языке.

Мне было неловко стоять там, пока Виктория не заметила меня. Вскрикнув от радости, она подбежала и обняла меня так сильно, как только что своего брата. Я признаю, что была шокирована почти так же, как только что он. Когда мы расстались в последний раз, Виктория и я не были в хороших отношениях. Я дала понять, что не одобряю её отношений с одним моройским парнем. Она дала понять, что не ценит моего мнения. Кажется, теперь это всё забыто, и хотя я не могла перевести слова, которые она говорила, я поняла, что она благодарна мне за возвращение ей Дмитрия.

Тут Летти заметила, как подрагивают, будто кто их за ниточки дергает, уголки широкого рта Роуз. Она покраснела, и Берти не смог не задаться вопросом: неужели она тоже это почувствовала? Конечно же, ему не показалось…

Бурное прибытие Виктории сопровождалось остальной частью семьи Беликовых. Две другие сестры Дмитрия, Каролина и Соня, присоединились к объятьям обоих, его и меня. Их мать была сразу за ними. Русский язык летел быстро и яростно.

При этой мысли он покраснел тоже, и уж тут губы его сестры растянулись в широкой, неудержимой ухмылке. Позже, когда Летти спешно, боясь припоздать на последний автобус, распрощалась – Берти не отрывал глаз от ее аккуратной фигурки, когда она шла к двери, – он мрачно приник к своей третьей пинте. Странно уже и то, что пути их пересеклись! И вряд ли пересекутся снова…

Как правило, такие случаи воссоединения, заставляют меня закатить глаза, но в место этого я плакала. Дмитрий прошел через слишком многое. Мы все прошли через слишком многое, и, честно говоря, я не думаю, что любой из нас когда-нибудь ожидал пережить этот момент.

Но тут Роуз сделала ему подарок.

Наконец, мать Дмитрия, Алёна, пришла в себя и, смеясь, вытерла слезы с глаз.

– Замечательно, что мы повидались. Знаешь, мне правда не хватает такой подруги, как Летти. Я вот подумала, не пригласить ли ее на наш садовый прием…

— Входите, входите, — сказала она, помня, что я не знаю русского языка. — Давайте сядем и поговорим.

– Да, безусловно, какая отличная мысль! Да, пригласи!

С ещё большим смехом и слезами, мы направились в дом и уютную гостиную. Она была такой же, как во время моего последнего визита, теплая деревянная обшивка и полках книг в кожаных переплетах с названиями на кириллице.

Там мы нашли остальную часть семьи. Павел, сын Каролины, принял своего дядю с восхищением. Павел едва знал Дмитрия, до того как тот ушел, и большинство из того, что мальчик знал, пришло из фантастически звучащих историй.

– Ты правда так думаешь? – невинно переспросила Роуз. – Я не уверена, действительно ли она…

Сидя на одеяле, рядом была младшая сестра Павла, а другой, гораздо мельче ребенок спал в люльке. Ребенок Сони, поняла я. Она была беременна, когда я приезжала в начале этого лета.

– Ну, ты знаешь ее лучше, чем я, – перебил Берти, пытаясь скрыть свой энтузиазм. Сделал глоток горького и попытался принять вдумчивый вид. – Но почему бы и нет. Полагаю, она любит пирожные? А сады? Мы видели, где она живет, будет справедливо, если она тоже увидит, где живешь ты…

Я привыкла всегда быть рядом с Дмитрием, но в этот момент я знала, что должна уступить. Он сел на диван, а Каролина и Соня сразу же оказались по бокам от него, с выражением лиц, которое говорило, что они боялись упустить его из виду. Виктория, раздраженная тем, что упустила лучшее место, уселась на пол и опустила голову ему на колени.

Ей было 17 лет, всего на год младше меня, но когда она смотрела на него с обожанием, она выглядела намного моложе. У брата и сестер были коричневые волосы и глаза, это составляло милую картину, когда они сидели вместе.

Он замолк, приметив тень беспокойства, мелькнувшую по лицу Роуз, и поправил себя: конечно же, дома, в котором живет Летти, они не видели. И дом этот, каков бы он ни был, вряд ли так уж похож на Фарли-холл.

Алёна суетилась, уверенная, что мы должно быть голодны, а затем, наконец, уселась, когда мы заверили ее, что все в порядке. Она села в кресло напротив Дмитрия, сложив руки на колени, когда она в нетерпении наклонилась вперед.

— Это чудо, — сказала она с акцентом. — Я не верила в это. Когда я получила сообщение, я подумала, что это была ошибка. Или ложь. — Она счастливо вздохнула. — Но ты здесь. Живой. Тот же.

Но Берти отринул эти сомнения; все это не имеет значения. А что имеет, так это то, что ему хочется снова ее увидеть.

— Тот же, — подтвердил Дмитрий.

– В любом случае, Рози, разве у нее не скопилась куча твоих книг, которые нужно вернуть?

— Первый рассказ… — Каролина остановилась немного нахмурившись, так как подбирала слова. — Первый рассказ был ошибкой, ведь так? Ты не был настоящим… настоящим Стригоем?

Слово повисло в воздухе на мгновение, принеся холод в теплый вечер. Я не могла дышать, во время одного удара сердца. Я оказалась далеко отсюда, попавши в другой дом с очень изменившимся Дмитрием. Он был одним из не-мёртвых, с мертвенно бледной кожей и красными кругами вокруг зрачков. Его сила и скорость намного превосходила ту, что он имел сейчас, и он использовал свои навыки, чтобы охотиться на жертв и пить их кровь. Он был страшным и чуть не убил меня.

Глава 2

Через несколько секунд, я начала дышать.

Июль 1947 года

Тот Дмитрий ушёл. Этот — теплый, любящий и живой — был сейчас здесь.

– Берти! – донесся голос Роуз из соседней комнаты. – Она уже здесь!

Тем не менее, прежде чем он ответил, темные глаза Дмитрия встретились с моими, и я знала, что он имел в виду то же, что и я. То прошлое было ужасным, трудно было его встряхнуть.

Берти, который весь день расхаживал по Фарли-холлу, мучительно дожидаясь, когда же Летти приедет, обнаружил, что несется наверх, в свою спальню.

— Нет, — сказал он. — Я был стригоем. Я был один из них. Я делал… ужасные вещи. — Эти слова были мягкими, но тон его голоса говорил легионами. Сияющие лица его семья протверезели. — Я был потерян. Без надежды. За исключением…Роза верила в меня. Роза не сдавалась.

— Как я и предсказывала.

– Берти! – сердито вскричала Роуз ему вслед. – Ты можешь открыть дверь? У меня полно дел, и я не хочу посылать горничную!

Новый голос звучал через гостиную, и мы все смотрели на женщину, которая неожиданно появилась в дверях. Она была намного меньше меня, но такого типа людей, что могла заполнить комнату.

Он не ответил. Нет, открыть дверь он никак, никак не мог. Его сердце билось, как бешеное.

Это была Ева, бабушка Дмитрия Маленькая и хрупкая с тонкими белыми волосами, она была по мнению многих здесь своего рода ворожеей или ведьмой. Обычно другое слово приходило мне на ум, когда я думала о Еве, хотя это действительно звучало очень похоже на «ведьму».

– Берти!

— Вы не предсказали, — сказала я, не в силах остановить себя.

— Все, что вы сделали, это сказали мне выбраться отсюда, чтобы я могла «сделать что-то еще».

В спальне он затаился за плотной шторой и, вытянув шею, глянул вниз на подъездную дорожку. Вон она, выбирается из машины, которую они послали на станцию Нарсборо к поезду, который приходит за несколько часов до сбора гостей.

— Точно, — сказала она с самодовольной улыбкой на ее морщинистом лице. — Ты должна была возродить моего Димку.

Летти подняла глаза, и Берти отпрянул от окна.

Она начала пересекать гостиную, но Дмитрий встретил ее на пол пути. Он осторожно обнял ее и пробормотал, что я подумала, было русским определением «бабушке». Большая разница в росте делала эту сцену в какой-то степени комической.

— Но вы никогда не говорили, что это — то, что я должна сделать, — начала спорить я, как только она была усажена на кресле-качалке. Я знала, что должна была оставить эту тему, но что-то в Еве всегда задевало меня. Вы не можете взять это себе в заслугу.

Она же глядела вверх, и фасад Фарли-холла из красивого серо-желтого камня высился над ней на фоне дождя. Так много окон! И за каждым из окон – комната. И за одним из окон, может статься, Берти…

— Я знала, — сказала она непреклонно.

Ее темные глаза, казалось, сверлили меня насквозь.

Летти поспешила опустить взгляд.

— Тогда, почему вы не говорили мне, что это — то, что я должна сделать? — Потребовала я. Ева с мгновение обдумывала свой ответ.

— Слишком легко. Ты должна была поработать для него.

Водитель побежал вверх по ступенькам, поднося к внушительной входной двери ее потертый коричневый чемодан. Глупо приезжать всего на одну ночь с таким большим чемоданом, но в доме Льюис других чемоданов не имелось.

Я чувствовала, что моя челюсть начинает падать.

В другом конце комнаты, Дмитрий попался мне на глаза. Не делай этого, Роза, его взгляд, казалось, говорил. Отступи.

На мгновение Летти словно окаменела. Несколько капель скатилось с полей шляпки за воротник. Она поежилась, вскинула остренький подбородок и поднялась к двери. В тот самый момент, как она собралась нажать на звонок, дверь распахнулась.

Была вспышка развлечения на его лице, а так же то, что напомнило мне о наших старых днях учитель-ученик. Он знал меня слишком хорошо. Он знал если дать мне хоть половину шанса, я буду бороться против его древней бабушки. Вероятно, я проиграла бы.

С быстрым кивком, я закрыла рот на замок.

– Летти! – Роуз, в одной руке охапка срезанных цветов, торопливо чмокнула ее в щеку и почти что втащила внутрь. – Добро пожаловать, дорогая, здравствуй. Как прошло путешествие? Надеюсь, ты не слишком устала? Здесь, некоторым образом, беспорядок, из‐за погоды, – она неопределенно махнула округ себя, – но я совершенно уверена, что скоро развиднеется, верно? В любом случае, давай я покажу тебе твою комнату, а по дому мы пройдем позже, уж какой есть!

Хорошо, ведьма, подумала я. Вы выигрываете в этот раз.

Ева стрельнула в меня редкозубой усмешкой.

Фарли-холл определенно показался Летти величественным, когда Роуз вела ее по глянцевому полу прихожей, вверх по изогнутой лестнице и по обшитому панелями коридору с шестью дверьми, одну из которых она распахнула. Летти выделили отдельную спальню. Как только служанка (служанка!) принесла поднос с чаем и принялась наливать Летти ванну, Роуз извинилась и поспешила уйти, скоро гости, а у нее столько еще не сделано и в доме, и в саду.

— Но как это происходило? — спросила Соня, тактично переводя разговор в менее опасное русло. — Я имею в виду изменение назад в дампира.

Дмитрий и я посмотрели друг на друга снова, но его раннего веселья не было.

— Дух, — тихо сказал он.

Летти попыталась посидеть спокойно в маленьком кресле, увещевая себя: когда еще выпадет, чтобы тебе прислуживали. Однако она не знала, сколько времени может потратить на приготовления к приему, да и слишком нервничала, чтобы с охотой перекусить. Хорошо еще, бутерброды были нарезаны на удивление тонко, а слабый на вид чай имел странный цветочный привкус.

Это вызвало быстрое, сбивчивое дыхание его сестер.

Морои владели элементным волшебством, но большинство из них использовало только четыре физических элемента: земля, воздух, вода и огонь. Недавно, однако, был обнаружен очень редкий элемент: дух. Он был привязан к психическим способностям и исцелению и еще к тому, что многим мороям и дампирам было трудно принять.

Когда же они увидятся?

— Моя подруга Лисса использовала дух во время, того как, эм, проткнула его серебряным колом, — объяснила я.

Хотя я бы и с удовольствие прошла через все это снова, чтобы спасти Дмитрия, но образ того, как он был заколот в сердце, все еще немного тревожил меня. До последнего момента ни один из нас точно не знал, убило ли бы его это или нет.

Она неотступно думала об этом, погружаясь в глубокую, вместительную чугунную ванну. Какое блаженство нежиться в ней столько, сколько душа пожелает, а не отмываться лихорадочно в жестяной лохани под крики братьев, чтобы она поторапливалась, не то вода остынет. Но руки-ноги ее сами собой отказывались лежать тихонько в покое. Что, если вечеринка уже начиналась? Что, если Роуз – или, хуже того, Берти – спрашивают себя, куда она подевалась? Наверное, они сразу поймут, догадаются, как она робеет, подумают, что она прячется здесь, наверху, решат, что она жалкая, маленькая…

Глаза Павла расширились.

— Лисса? Вы имеете в виду Королеву Василису?

— О, да, — сказала я. — Её.

Поспешая изо всех сил, Летти нарядилась в свое любимое платье: васильково-синее, с рисунком из крошечных желтых цветочков на стебельках. За день до того она пришила кружевной воротник, чтобы прикрыть потершийся на плече шов. Платье было немодное, но сидело оно идеально. Она тщательно распушила кудряшки, в дороге примятые шляпкой, нанесла на щеки самую чуточку румян.

Это было все еще трудно иногда помнить, что мой лучший друг с детского стала теперь королева всего мира мороев.

Мысли о ней сейчас вызвали небольшой комок в моем животе. Ее избрание на престол пару недель назад было спорным в глазах многих. Некоторые ее враги не пренебрегали насилием, и я очень нервничала из-за того, что мне пришлось оставить ее на неделю, чтобы приехать сюда. То что она будет в окружении стражей, было только гарантией — наряду с необходимостью того, что семья Дмитрия должна была увидеть, что он больше не один из нежити — это заставило меня согласиться на поездку.

Когда она спускалась по гулкой лестнице, поступь ее, показалось ей, звучала почти зловеще, Замешкавшись на мгновение в коридоре, она услышала из соседней комнаты голос Роуз.

Беликов и я долго не ложились спать, отвечая на их многочисленные вопросы. Даже перед тем как он был насильственно превращен в Стригоя, Дмитрий был вдали от дома некоторое время. Он продолжал пытаться узнать то, как его семья жила эти несколько лет, но они не отвечали ему. Они не считали эти события важными.

– О, ты уже готова!

Он был их чудом. И они не могли насмотреться на него. Я знала это чувство.

Когда Павел и его сестра крепко спали на полу, мы, наконец, поняли, что пришло время и нам ложиться спать. Завтра будет большой день. Я дразнила Дмитрия, что его семья должна превзойти ту поминальную службу, которую они устраивали в его честь, и, оказалось, что я была права.

У Летти упало сердце. Роуз, по‐прежнему в старой юбке из коричневой шерсти, выписывала сложные па, исполняя танец планировки приема. Одинаково одетые женщины в фартучках кружили вокруг нее, поднося ящики с бутылками, стопки льняных салфеток, подносы со столовым серебром. Роуз подняла палец, показывая, что будет с Летти через минуту, и вернулась к ошеломительно вдумчивому обсуждению вилок для торта.

— Все хотят видеть тебя, — объяснила Алёна, пока показывала нам нашу спальню. Я знала, что «все» означает сообщество дампиров Бийска. — Как невероятно это было для нас, еще более невероятно для них. Так что… мы просто сказали им зайти завтра. Им всем.

Я бросила взгляд на Дмитрия, интересно, что он ответит.

Он был не из тех, кто действительно наслаждается быть в центре внимания. Я могу только догадываться, как он себя чувствует, когда вспоминает самые страшные и травмирующие события в его жизни.

Чувствуя себя неловкой и бесполезной, Летти ускользнула, думая вернуться в свою комнату. Но затем в распахнутой двери увидела сад, внезапно залившийся ярким персиковым светом.

На секунду его лицо приняло тот спокойный, бесстрастный взгляд, в котором он преуспел. Затем он расслабился в улыбке.

— Конечно, — сказал он своей матери. — Я с нетерпением жду этого.

Ее потянуло наружу. Дождь рассыпал по нефритовой лужайке крошечные драгоценные камешки, подсвеченные солнцем, которое выглянуло услужливо, чтобы просушить травку перед приходом гостей. Косой послеполуденный свет подчеркнул изломы лилейника, бархатистость изнанки розовых лепестков. Аромат цветов окатил Летти, доносясь к ней в струях влажного и теплого воздуха.

Елена улыбнулась с облегчением и пожелала нам спокойной ночи.

Как только она ушла, Дмитрий сел на край кровати и положил локти на колени. Он поставил голову на руки и пробормотал что-то на русском языке. Я не знала точно, что он сказал, но я догадывалась, что это было похоже на «Во что я ввязался?»

Дождевая вода просочилась в носки ее выходных, темно-синих, на низком каблуке туфель. Всей грудью она вдохнула в себя то, что сулил предстоящий вечер.

Я подошла и села к нему на колени, обнимая его за шею, так чтобы могла смотреть ему в лицо.

— Почему такой унылый, товарищ?

– Добрый день.

— Ты знаешь почему, — сказал он, играя с прядью моих волос. — Я должен буду продолжать говорить о… том времени.

Сочувствие сжигало меня изнутри. Я знала, что он чувствовал себя виноватым за то, что он сделал, когда был стригоем и только недавно признали, что это была не его вина. Он был превращен против своей воли другим стригоем и не контролировал себя полностью. Но все же с этим было трудно примириться.

Летти вздрогнула, обернулась – и ощутила в точности то, как бывает в лифте: подскок и сразу падение, и земля ускользает из‐под ног, даже если ты стоишь себе как стоял.

— Это правда, — сказала я. — Но они собираются говорить об этом, только чтобы узнать остальную часть истории. Никто не собирается сосредоточиться на том, что ты сделал, когда был стригоем. Они хотят знать о том, как ты вернулся. Чудо. Я видела этих людей в начале этого года. Они оплакивали тебя как мертвого. Теперь они собираются праздновать то, что ты живой. Это то, что будет в центре внимания. — Я прикоснулась своими губами к его. — Это, конечно, моя любимая часть истории.

Потому что перед ней был Берти, в синем блейзере, кремовых брюках и рубашке с распахнутым воротником. Виднелся треугольничек тела, глянув на который, Летти вдруг позабыла, как полагается поступать со своими руками. Она смешно ими дернула, сама от того смутилась и спрятала их за спину.

Он притянул меня ближе.

— Моя любимая часть это когда ты вбила в меня некоторый смысл в меня и заставила перестать жалеть себя.

– Здравствуйте! Спасибо, что пригласили меня… ну, то есть Роуз пригласила… у вас здесь очень красиво.

— Вбила? Это не то, как я все это помню.

По правде говоря, мы с Дмитрием в прошлом пинали и били друг друга множество раз. Это было неизбежно в связи со строгим режимом подготовки стражей.

– Как добрались? – спросил Берти.

Но заставить его забыть о тех днях, когда он был Стригоем… для этого нужно меньше пинков и больше усилий, чтобы не пускаться с ним в споры, пока он приходит в себя самостоятельно. И да, был один инцидент, который включал в себя номер в гостинице и раздевание, но на самом деле, я не думаю, что это имеет значение, если речь идет о его исцелении.

И все-таки, когда Дмитрий повалился на спину и потянул меня за собой на кровать, у меня появилось чувство, что это то особое воспоминание, которое тоже оставалось свежим в его памяти.

Вертлявый пушистый зверек, похоже, обосновался в основании его пищевода. Рози пришлось взбежать наверх, заколотить ему в дверь и прошипеть, чтобы он “вышел и занялся гостьей, а то она там совсем одна!” – только тогда Берти решился покинуть свою комнату.

— Может быть, тебе нужно помочь мне вспомнить, — сказал он дипломатично.

– О, прекрасно.

— Вспомнить, да?

Лежа в его объятьях, я бросила тревожный взгляд на дверь.

На самом деле, ехать пришлось долго, в вагоне третьего класса было тесно и многолюдно. Она взяла в дорогу “Ночь нежна” Фицджеральда, но не читала, а по большей части почему‐то смотрела в окно, раздумывая над тем, что такого умного скажет, обсуждая с Берти эту книгу.

— Я чувствую себя плохо из-за того, что у нас есть собственная комната в доме твоей мамы! Это как будто мы мошенничаем.

Он взял мое лицо обеими руками.

– Да? Это хорошо. Но вообще‐то ехать далековато.

— У них очень широкие взгляды, — сказал он. — Кроме того, после всего через что мы прошли? Я думаю, что мы могли бы быть также женатыми, поскольку большинство из них в этом заинтересованы.

— У меня тоже сложилось такое впечатление, — призналась я.

– Да, довольно‐таки. – “Ох, что‐то я не то говорю”, – подумала Летти.

Когда я была здесь на его поминальной службе, много других дампиров практически относились ко мне как к его вдове. Отношения между дампирами не основывались на церемониях.

— Не плохая идея, — дразнил он.

– И… и как вам комната? Все удобно?

Я пыталась ткнуть его локтем, что было довольно сложно, учитывая то, как мы переплелись.

– О да, и там такая обалденная ванна!

— Нет. Не начинай, товарищ.

Я любила Дмитрия больше всего на свете, но, несмотря на случайные предложения, я ясно дала понять, что не имела намерения выходить замуж, пока не было «2» в начале моего возраста Он был на семь лет старше меня, так что брак был более разумной идеей для него. Для меня же, хотя я никого больше не желала, становиться женой в восемнадцать лет было пока рановато.

Берти покраснел, и Летти, глядя на него, тоже.

— Это ты сейчас так говоришь, — сказал он, стараясь не засмеяться, — но в один прекрасный день ты сдашься.

— Ни за что, — сказала я. Кончики его пальцев очертили мою шею, наполняя мою кожу теплом. — Ты предоставил мне довольно убедительные аргументы, но ты все еще далек от победы надо мной.

Опыт общения с женщинами был у него совсем скудный, но после того, как они с Летти так легко, непринужденно и дразняще в пабе поговорили, он думал о ней весь летний семестр. Думал, катаясь вдоль канала на велосипеде, обедая в длинной студенческой столовой и, конечно, укладываясь ночью на жесткое односпальное ложе. С тех пор как Рози подтвердила ему, что Летти приедет на садовый прием, он почти что только и делал, что представлял себе, куда заведет в дальнейшем их занятная болтовня.

— Я еще даже не старался, — сказал он с таким редким для него высокомерием. — Когда я хочу, я могу быть очень убедительным.

— Правда? Докажи.

Тогда, выстраивая мысленно диалог, он был значительно остроумней, но сейчас не придумал ничего интересней, чем пробормотать:

Его губы приблизились к моим.

– Что ж, погода, похоже, налаживается.

— Я надеялся, что ты скажешь это.

– Да. Это… удачно. Для вечеринки. Хотя, поди, и для цветов тоже.