Ни царапинки. Я облегченно вздохнула.

— Спасибо.

Он легко поднял Жасмин на руки.

— Ты как?

— Почти в порядке, — ответила я, глядя на сестру, которая меня так и не предала. — А вот ей туго пришлось. Отнеси к целителю.

Кийо не хотелось оставлять меня. Но он быстро кивнул и сорвался с места в пружинистый звериный бег. Я огляделась. Стражники сгоняют в одну кучу еще живую шваль. Наши потери, похоже, незначительны. Рюрик ведет человека примерно в таком же состоянии, что и Жасмин. Ага, вот ты какой, призыватель демонов! Дориан — возле капитана. Резкий взгляд зеленых глаз: ну, Эжени, ты решилась наконец казнить его? Я резко мотнула головой. Дориан сморщился и отвернулся, чтобы помочь Рюрику с пленным.

Никто во мне не нуждался, никто меня не искал, и я со вздохом облегчения улеглась прямо на землю. Интересно, смогу ли я повторить то, что сделали мы вместе с Жасмин? Потом подумаю… Поборола в себе желание анализировать и стала просто наблюдать, как работают мои люди.

Один из клюквинцев замычал, пытаясь вытолкнуть кляп, задёргался в цепких руках Петрищева. Ангел Смерти не замахиваясь, ткнул его кулаком в живот. Тот утробно ёкнул и затих.

И тут краем глаза заметила движение. Далеко, в стороне, на каменном откосе, усыпанном кактусами. Узнала шпиона: ночной гость, джентри со шрамом. Недолго думая, бросилась за ним. Но тут — аж сама удивилась — притормозила и сделала то, чего всегда требовал Рюрик. Поблизости болталось двое солдат.

— Уведите-ка их в дом, — сказал комэск тихо Сидору, указав глазами на женщин и девочек, жмущихся к забору.

— Эй, сюда, — крикнула я им и замахала руками.

Они тут же последовали за мной. Мы обогнули утес, но того джентри уже и след простыл.

Когда дверь за ними плотно закрылась, бандитов выстроили на опушке и расстреляли — буднично, без драматизма и обвинительных речей, как будто выползших из разворошённого гнезда гадюк передавили.

Здесь начинались предгорья, как и возле моего дома в Тусоне. Растительность гуще, хотя до настоящего леса ей Далеко: кактусы, колючки и приземистые деревца. По небольшому холму взбиралась узкая тропка, и, повинуясь импульсу, я устремилась по ней. Позади — хруст гравия под сапогами моих солдат.

Кто этот парень? Куда он делся? Один из разбойников? В бою я его не видела. Может, шпион? И поэтому пробрался ко мне в дом…

— Теперь очередь твоих должников! — кивнул Семенов Пшенкину. — Они на невиновных людях хотели шашки пробовать… Вот пусть на себе почувствуют!

Щелк. Щелк.

Кубанец подошел поближе, стал, расставив ноги, глянул исподлобья. Кот смотрел прямо в глаза, Веселый опустил голову и рассматривал землю под ногами.

Стоило нам добраться до вершины холма, как словно из ниоткуда вылетели две стрелы. Секунда — и оба моих воина мертвы. Я вскрикнула и застыла. Теперь, похоже, моя очередь. Но где же ты прячешься, таинственный незнакомец?

Раз! Гурда вылетела из ножен и взлетела вверх, да там и осталась, будто Пшенкин выполнил команду «Шашки — вон!» или замер, салютуя своей присяге о беспощадности к контрреволюции. Солнце уже освещало происходящее, только выкованная лет сто назад сталь не блестела в ярких лучах: на взлете гурда пересекла шею Коту — вошла ниже кадыка и вышла под затылком, поэтому темные потеки выкрасили треть клинка и стекали на остальную его часть. Кот бревном опрокинулся на спину, голова откатилась в сторону. Бойцы попятились, чтобы сапоги не забрызгать.

Стрела не вылетела. Джентри не показался.

Два! Шашка упала вниз, обрушив мощный, почти беззвучно рассекающий кости удар, в основание шеи Веселого. Правда, разрубить его наискось, как когда-то обещал Пшенкин — от плеча до противоположного бедра, не получилось: такие удары удаются только с вздыбленного коня, чей вес добавляет мощь руке всадника, да и не каждому они под силу. Семеновцы все это прекрасно понимали.

Зато из кустов с лучезарной улыбкой вышел… Арт.

— Молодец, Пшенкин, хороший рубака! — сказал Семенов, и бойцы одобрительно загудели.

— Эжени, как я рад! Слышал, у тебя дел невпроворот. — Он махнул рукой в сторону, откуда я появилась.

— А это, трофеи, куда денем? — поинтересовался Петрищев, указывая на ларь с награбленным. — Может, возьмем по малости?

Сама засунула руку в капкан! Вот же конченая идиотка!

— Я тебе возьму! — комэск показал кулак. — Это не трофеи, это доказательства бандитизма! В полк отвезем. Да женщин с девочками туда же отправим. Здесь-то они пропадут, а там найдется работа — или на кухне, или в госпитале, или в прачечной. Давайте, по коням!

Из кустов показались новые персонажи: джентри со шрамом и двое эльфов. Все одеты в кожаные доспехи и красные туники, как и описывала Жасмин. В руках — мощные луки.

И отряд двинулся в расположение эскадрона.

— Вчера звонил Роланд. Едва мне голову не оторвал за то, что я втянул тебя в джентрийские дрязги. — Арт покачал головой. — Интересно, что он скажет, если узнает, что вы и так по уши, ваше величество.

Я адски устала, колдовать не смогу. Но пистолет все еще со мной. Я направила его на Арта. Меня будут искать, так что надо тянуть время. Черт! Полезла сломя голову, и что? Заработала приключение на… другое место. Вот только… как скоро внизу заметят, что я пропала?

Арт недоверчиво прищелкнул языком:

Глава 4

— Убьешь одного из своих? Или мы уже не свои?

Внезапно воздух наполнился магией. Знакомой…Шаманской! Меня словно окутал туман, густой и тяжелый. Забыв про Арта, я резко повернулась на звук заклятия — слова, черт, помню наизусть! Абигайль. С палочкой в руках.

За Светлое Будущее

Изгоняет меня. Господи боже!

Теряя бойцов, принимая в свои ряды новых, эскадрон «Беспощадный» продвигался по кровавому лабиринту Гражданской войны. Люди гибли, теряли веру в человеческое, но одновременно другие, проходившие с ними плечом к плечу через те же испытания, исполнялись веры — в нового, идейного и сознательного человека, в новую — счастливую и справедливую жизнь.

Пытается сломать мою волю, в точности как я в схватке с демонами… Мир вокруг трещит по швам, магический вихрь вытягивает куда-то… Я сопротивлялась изо всех сил — но сил не осталось.

Одни ломались — кто на чувстве страха, кто на голоде и недосыпе, кто-то, поддавшись минутной слабости, внезапному помутнению разума. Другие преображались на глазах, из затурканных, неуверенных мастеровых и сельских лапотников превращаясь в матёрых вояк, в несгибаемых героев, живущих тем, что значимей жизни и смерти — тем, что они называли Мировой Революцией. И кто окажется по ту или иную сторону: кто преодолеет себя и станет крепче стали, кто уступит собственным слабостям и соблазнам войны, готовой списать всё и оправдать любое преступление, — угадать было невозможно. В огненном горниле закалялась сталь, но прогорало и разрушалось все остальное, даже железо.

Путешествовать по мирам можно по-разному. Перекрестки и врата — для плавного перехода. Можно «скакать» от одной вещи, в которой часть твоей души, к другой.

Комэск Семенов, стоя вплотную к огню, как опытный кузнец, отбирал нужные заготовки и отбрасывал выбраковку. Несмотря на бешеную круговерть красного колеса, смену времён, мест, побед и поражений, людей, — одно оставалось неизменным: он стальной рукой поддерживал в эскадроне дисциплину.

И совсем изредка, если хватает сил, можно пробить врата и перенестись в другой мир. Правда, это чертовски больно. И опасно. Но именно таково изгнание — да еще и против воли. Тебя вырывают из одного мира — и запихивают в другой.

Слухи о «Беспощадном», порядки в котором — строже не придумаешь, но командир о подчинённых печётся, что твоя квочка о выводке, прокатились по всему Южному фронту. Из занимаемых эскадроном деревень многие мужики, не желавшие попасть под начало к Семенову, уходили — кто к белым, кто шататься по разорённым, бесхозным пока городам и весям, кто отсиживаться по лесам и подполам. Но появились и такие, которые сами приходили в эскадрон. Просились. Произносили чаще всего неумелые, безграмотные, но пламенные речи. Пулеметные ураганы, сабельные рубки и голод, — всё, что мог предложить им Семенов. Но с каждым месяцем, с каждой новой победой, одержимых среди новобранцев становилось всё больше. Семенов принимал их в строй спокойно, не выказывая радости, но сердце комэска ликовало: не зря, всё не зря… Наступит, обязательно наступит ожидающее впереди Светлое Будущее!

Ткань реальности трещит по швам… Другой мир тянет меня, тянет… Не могу сопротивляться… Я лягалась, кричала… но была слишком слаба. Меня словно разорвало на миллион кусочков и затянуло в водоворот… и сознание погасло.

Очередное испытание свалилось, откуда не ждал.

Выбив белых из Пятихаток, гнались за отступающим противником по пятам, не давая закрепиться. Сопротивление в селе оказали ожесточенное, потери были серьёзные. Своих раненных беляки не бросили и даже некоторых убитых вывезли, перекинув поперек седел — всё говорило о том, что на этот раз эскадрону противостоит крепкое боевое подразделение, гвардия генерала Шкуро. Семенов рассчитывал, не давая белоказакам опомниться, добить их и прогнать остатки соединения как можно дальше, продавить линию фронта вглубь, подзадорив тем самым фланги: пусть поднажмут. Не хотелось увязать здесь: край был голодный, штаб помочь провизией не обещал — не ладилось в последнее время с поставками продовольствия, несмотря на то, что тыловиков начали расстреливать за саботаж.

По пути отступления белых — поля верст на десять, гнать лошадей, вторую неделю нормально не кормленных, немалый риск — не загнать бы насмерть — но боевой азарт, вперемешку с расчетом, взяли верх.

Глава двадцать вторая

Семенов вырвался на Чалом вперёд и, оглядев через плечо строй, скомандовал четвертому взводу, чтобы немного придержали коней. Когда строй выровнялся, он выхватил шашку и, свистнув, покрутил над головой, подавая сигнал всем взводам: «Рысью, вперёд!»

Сознание включилось. Боль. Целая вселенная боли… Гораздо хуже, чем в ночь, когда родилась Луиза. Боль размеренно пульсирует в голове… Серый оштукатуренный потолок. Тошнит… Боже, желудок сейчас вывернется наизнанку… В последний раз такое случилось, когда я прорвалась из одного мира в другой.

Кони у белых были получше, они бы, наверное, смогли уйти. Но те, которые тащили на себе по два седока, отстали — и вражеский командир, развернув сотню, ринулся в контратаку. Этого Семенов и ждал: гвардия — она и есть гвардия. Только теперь сотню заманили в ловушку, и придется ей расплатиться по всем счетам. Настало время коронного Семеновского манёвра.

— Эскадрон, назад! — хрипло крикнул Семенов. — Тачанки к бою!

Кстати о мирах… где я? Вскоре дошло: меня выдернули из Мира Иного, значит, я либо в Преисподней, либо в мире людей. Я, похоже, еще жива — значит, это земля. Зачем, ради всего святого, Абигайль понадобилось меня… Черт! Опять затошнило… Я прикусила губу и попыталась сесть, а то всякое может случиться.

Державшийся рядом сигнальщик протрубил условную мелодию. Этот манёвр был многократно и тщательно отработан: два взвода развернулись налево, два — направо, на освободившееся место вынеслись четыре тачанки. Взметая клубы пыли, они развернулись на месте, ставя пулемёты на прямую наводку, чтобы те получили возможность собрать свою смертельную жатву.

Подняться не удалось. Руки… привязаны к изголовью кровати… Нет, прикованы наручниками. Тяжелыми, стальными… Черт! Приподняла голову — и желудок предал меня. Кто-то сноровисто сунул тазик под нос… Хорошо. Кровать и одежда остались чистыми. Вырвало дважды, и неведомый благодетель спросил:

— Огонь!

Тра-та-та! Тра-та-та! Свинцовые струи с двухсот метров обрушились на атакующую сотню. Осаживать коней было уже поздно — на такой дистанции, да в неминуемой толчее сломавшегося строя пулеметчики перемололи бы их всех. И белые пришпорили коней, несясь навстречу тысячам пуль, чтобы скорей проскочить смертоносную полосу, смять красные тачанки, откупиться от них малой кровью. Но кинжальный огонь — серьёзная вещь! Летели наземь убитые люди, ржали и хрипели раненые кони, истошно орали командиры. И все-таки дистанция сокращалась, медлить было нельзя.

— Все?

— Кажется, да.

Семенов оглушительно гикнул, поднимая Чалого на дыбы, трубач сыграл сигнал «Атака!» — и нахлёстывая, подгоняя криками измотанных коней, эскадрон ударил белых с флангов. Впились в разгоряченную человеческую плоть клинки, захлопали револьверные выстрелы. Повисли на сёдлах, упали под копыта коней убитые.

Внезапно, в мешанине боя, сквозь рваную пелену пыли, размывающую силуэты насмерть бьющихся людей, комэск заметил, как комиссар Буцанов резко остановил коня и спешился. Что он делает?! Это же самоубийство! Но засматриваться некогда — на Семенова, готовый проткнуть спрятанной за конскую шею шашкой, летел краснолицый казак с выпученными глазами и разорванным в крике ртом. Вскинув левую руку с маузером, комэск выстрелил почти в упор. Казак, раскинув руки, опрокинулся навзничь, шашка, сверкая на солнце, кувыркнулась в воздухе.

Я подняла глаза. Густо усыпанное веснушками девичье лицо. Темно-каштановые волосы. Носик маловат, но девушка симпатичная. А еще она джентри. Может, меня и не изгоняли? Нет. Это человеческий мир. Чувствую. Магия в воздухе… Ее нет.

Семенов пригнулся и пустил Чалого по дуге, пробиваясь к тому месту, где видел комиссара. По дороге он несколько раз схватывался с белыми конниками, отметив, что те умело перестроились и сражаются так, как будто свежими силами только вступили в бой. Впервые подумал, что профессиональная гвардия может оказаться не по зубам плохо обученным красноармейцам — в основном, вчерашним рабочим и крестьянам. Но эту мысль тут же вытеснило поразительное зрелище: среди бурлящего месива из коней, людей, выстрелов, мелькания клинков, комиссар на коленях стоял над распростертым на земле белогвардейцем… Стоял неподвижно, словно не замечая смертельных шестеренок сабельного боя, которые крутились вокруг и могли в любой момент затянуть его в гибельную мясорубку…

Девушка убрала таз и вернулась с мокрой тряпицей. Вытерла мне лицо, потом рот. Принесла стакан воды. Я жадно выпила. Двигалась она плавно и изящно.

«Да что это с ним?! Убьют ведь! — успел подумать Семенов, пробиваясь поближе. — Может, ранен? Или контужен? Да вроде нет…»

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Что, комиссар?! — крикнул он. — Цел? Хватай Чалого за хвост — выведу!

— Кариена.

Это был испытанный казачий приём, единственный способ спасти бойца, оставшегося пешим в центре жестокой сечи. Но Буцанов оставался неподвижным, может, просто не слышал командира в шуме боя. Тогда, осадив рвущегося вперед, возбужденного боем Чалого, Семенов спрыгнул на мягко подавшуюся под сапогами землю. Уже летела на него, гулко меся копытами чернозем, взмыленная гнедая, уже падала на голову белогвардейская шашка. Семенов успел присесть, шашка просвистела мимо и унеслась ни с чем — дальше, в поисках следующей цели. Не выпрямляясь, двумя выстрелами, комэск сбил другого беляка, поднявшего коня на дыбы и взметнувшего шашку над головой Буцанова. Но рубануть не успел — вылетел из седла и рухнул плашмя невдалеке от комиссара. Тот даже не оглянулся.

— Какое красивое имя. Где мы, Кариена? — Я дернула оковы.

— Что ты?! Что случилось, комиссар?! — закричал Семенов, дёргая Буцанова за плечо и про себя машинально повторяя: «Четыре, четыре, четыре», — число патронов, оставшихся в магазине.

Они даже не собирались поддаваться.

Бойцы заметили, что комэск с комиссаром спешились посреди поля боя. «Ангел Смерти» уже мчался прикрыть командиров, пронзительным свистом созывая свою группу. Лихорадочно затараторил пулемет ближней тачанки, освобождая от врагов прилегающее пространство. Через минуту вокруг закрутилась спасительная карусель из бойцов комендантского взвода, Семенов опустил маузер, переводя дух, осмотрелся.

Девушка села в кресло в углу.

Буцанов стоял над зарубленным под правое ухо белогвардейцем. Стараясь оставаться начеку, то и дело вскидывая взгляд, комэск всмотрелся в немолодое лицо с рыжей, испачканной кровью бородой, широкими скулами и светлыми, соломенными волосами.

— В мире людей.

— Это я знаю.

Так, стараемся не нагрубить…

Доспехи исчезли. Я только в футболке и трусиках.

— Отец, — выдавил из себя Буцанов. — Вот как вышло…

— Что это за место?

Она осмотрелась, словно комната могла пролить свет на эту тайну. Стены бледно-серого цвета. На кровати — такое же серое покрывало с рисунком из фиолетовых и серо-белых цветочков. В углу небольшой шкаф. Рядом — кресло, в котором сидит Кариена. Места немного, а окон нет совсем.

Конники комендантского отделения подлетели вовремя: заметив спешившихся краскомов и хищно нацелившись на лёгкую добычу, в их сторону уже мчались несколько белогвардейцев. Ангел Смерти срезал ближайшего, остальные, видя, что расклад сил изменился не в их пользу, ускакали в сторону. Бой продолжался, но перелом уже произошёл: «Беспощадный» снова обратил противника в бегство.

— В доме человека с красной змеей.

Семенов молча положил руку комиссару на плечо.

— Человека с… Сукин сын! Арт!

— Крепись, — только и нашёлся сказать Семенов. — Это бой. Не ты его, значит, он тебя!

Я с трудом вспомнила, что произошло. Обрывки сражения… Как гналась за солдатом… Абигайль… изгнание… Черт!!!

Дальше — пустота. Как я оказалась здесь? Ох, это, наверное, после изгнания. Или по голове стукнули… Не-а. Не похоже. Похоже на похмелье. Только хуже. В тысячу раз.

Комэск успокаивал Буцанова и одновременно следил за боем. Было ясно, что обе стороны выдохлись. Белые уходили. Их раненые уже были далеко. Тачанки «Беспощадного» ударили вслед отступающим, выхватив из нестройных рядов последние жертвы, и стихли, чтобы не попасть по своим, пустившимся вдогонку. Белогвардейских кителей по полю было рассыпано немало.

— Где он сейчас? — спросила я.

— Пусть проводят до речки и возвращаются, — бросил Семенов остановившемуся неподалеку Ангелу Смерти, и тот ускакал — передать командирский приказ.

Кариена покачала головой.

Семенов повернулся к комиссару.

— Не знаю, он нам не докладывает.

— Нам? Здесь что…

— Я ведь, когда рубил, уже узнал его, — сказал тот. — Понимаешь, командир? Увидел, что это отец… и рубанул… мог остановиться… не остановился… — голос Буцанова дрожал. — И он меня узнал. Смотрел прямо в глаза… Мне даже кажется — сдержал руку… А я рубанул. Даже как будто покрепче постарался, чтобы наверняка, чтобы поскорее этот взгляд… чтобы…

И снова несчастный разум пытается сложить воедино кусочки мозаики под названием «знала, но забыла». Ну почему я не могу собраться с мыслями? Будто пьяна в стельку и одновременно мучаюсь похмельем. Фантастика, блин! Мы. Арт. Человек с красной змеей.

Комиссар плакал, слёзы катились по его впалым юношеским щекам. Как ни трудно, а нужно что-то сказать, и комэск сказал:

— Здесь есть и другие? Другие девушки?

— Я, Петя, очень тебя понимаю.

Она кивнула.

Бойцы комендантского отделения, молча переглянувшись, отвели коней подальше, чтобы не мешать сложному разговору.

— И много вас?

— Страшно это… своей рукой… отца… Но, послушай меня, комиссар… то, ради чего мы кровью землю свою поливаем, ради чего убиваем и гибнем — оно меньшей ценой не добудется. Не вытащить нам мировой революции, если не отречемся ради неё от всего, что связывает нас с прошлым миром… Не выдюжим… На таких только жертвах и построим новый мир. Иначе никак. Белых нужно убивать. Согласен?

Буцанов оглядел окровавленный клинок.

— Пять… нет, четыре. Фару забрали вчера. Теперь очередь Исанны.

— Понимаю… Только когда на политграмоте — это одно, а вот так — другое…

— Они — это кто?

Семенов упрямо мотнул головой.

— Жертв принесено и будет ещё принесено немало. Понимать надо. Закончились времена, когда можно было по газетенкам да государственным думам прожекты благостные строить… Возьми себя в руки, комиссар. Бойцы смотрят.

— Люди. Приходят, смотрят на нас. Иногда… — она отвела глаза, — просто гостят. А иногда заключают сделку с человеком с красной змеей — и одну из нас забирают.

Буцанов огляделся и, не вытирая, потянул шашку к ножнам. Семенов остановил его руку, вынул из просторного кармана галифе обрывок ветоши, протер комиссарский клинок и мягким точным толчком загнал его в ножны.

— Арт, — пробормотала я. — Его зовут Арт. Много чести величать этого козла «человеком с красной змеей».

От краткосрочного отпуска Буцанов отказался, в бой не ходил. Первые дни отлеживался беззвучно: зайдёт в отведенную на расквартировку избу, спросит у хозяина, где ему постелено, упадет и лежит, отвернувшись к стене. Вдобавок начал пить — взаперти, в одиночку.

Захотелось протереть глаза… Чертовы наручники!

Эскадрон, раньше намеченного выдавив белых из Россоши, снова получил приказ отдыхать и набираться сил. Самогонки здесь хватало, жизнь в эскадроне бежала по накатанным рельсам, а устранившийся от работы Буцанов стремительно спивался. Разговоры не помогали, часовым, приставленным к нему с приказом не допускать до бутылки, комиссар совал под нос взведённый маузер.

— Остальные девушки тоже прикованы?

Комэск терпеливо ждал, пока Буцанов придёт в себя. Но слухи о том, что в «Беспощадном» «сломался комиссар», дошли до штаба, и в эскадрон с проверкой нагрянул Мартынов.

Выслушав комэска, полковой комиссар заявил, что с Буцановым будет говорить один на один:

— Только те, кто сопротивляется.

— Понятно. А ты?

— Если что, и с меня спросят по всей, дорогой товарищ Семенов, строгости. Каждый по своей линии ответ будет держать. Так что дай-ка мне с ним по-своему поговорить.

— Перестала.

— Почему не сбежишь? У тебя же должна остаться сила, хоть немного?

Семенов в компании командиров взводов и комендантского отделения устроился на полусгнившем колодце неподалеку от избы, в которой поселился Буцанов, приготовился к долгому ожиданию. Но Мартынов управился быстро. Вышел минут через пять, зашагал размашисто прямиком по грязи к Семенову, на ходу выкладывая партийный свой вердикт:

Кариена подняла руки. Уродливые стальные браслеты. На каждом крошечный замок. Под железом кожа покраснела и шелушится.

— Господи… Но ты же можешь просто выйти через дверь…

— С сегодняшней вечерней поверки твой комиссар в строю. Гонца в штаб присылать с докладом каждый третий день — что да как. Следующий бой покажет, останется Буцанов в эскадроне или будет отозван в штаб, на более лёгкую работу.

— Железо… повсюду. В окнах, в дверях. Чары. И замки кругом. А потом… — Голубые глаза слегка расширились. — Я не знаю, куда идти в этом мире.

— Домой, — яростно прошептала я. — Ты вернешься домой. Я тебя выведу.

Он оглядел семеновцев, кивнул, как бы ставя последнюю точку.

Она грустно покачала головой.

— Отсюда не сбежать. Даже тебе.

— После следующего боя, товарищ Семенов, напишешь в штаб отчет, коротко: Буцанов готов к продолжению службы… ну, или не готов. Вот так. Кандидат на его место у меня уже есть.

Я с любопытством взглянула на Кариену.

И ускакал в заново сформированный третий эскадрон, проверки в котором проходили ежедневно.

— Знаешь, кто я?

— Ты — Терновая королева. Дочь короля Бурь. Моя повелительница. — Она почтительно поклонилась. — Великая воительница и колдунья. Если человеку с красной змеей удалось поймать даже тебя, нам надеяться не на что. Мориа пыталась сбежать, но погибла.

Следующий бой случился там же, под Россошью. Белые попытались отбить её обратно, стянули несколько сотен в кулак. Рубка была жестокая. «Беспощадный» до прихода подкрепления сдерживал натиск белой конницы, воспользовавшейся сложившимся численным преимуществом и атаковавшей на этот раз волнами, одна сотня за другой. Как ни старался Семенов прикрывать комиссара, мясорубка сабельного боя раскидала их в разные стороны. Семенова ранили в правое предплечье. Пуля прошла навылет, не задев кости. Но крови было потеряно немало…

— Мориа жива…

Когда подоспевший на подмогу второй эскадрон отбросил атаковавших за реку, и бой закончился, комэск кое-как прикрыл ноющую рану многократно перестиранным бинтом и, остановив кровь, отправился искать своего комиссара.

Почему в голове такая каша? Почему мысли как сонные коровы? Великая воительница и колдунья! Мне не нужны руки, чтобы выбраться отсюда. У меня есть магия. Железо на меня не действует. Да и времени прошло достаточно, чтобы запасы силы восстановились. Я потянулась вглубь себя, потом наружу в поисках воды и воздуха… Что бы такое сотворить? Разнести изголовье на кусочки? Окислить наручники?.. Ох… Пожалуй, ничего.

Буцанова он нашел в лазарете, с отрубленной по локоть левой рукой.

Все без толку.

Бледный как мел Буцанов грыз вставленный в рот ремень, чтобы не кричать от боли, но заметив комэска, набрал воздуха, выдохнул, сдерживая стон:

Я чувствовала себя… скажем так, человеком. Как и долгие годы до того, как соприкоснулась с магией Мира Иного. Разум видит только пустоту.

— Прости, командир, подвёл.

— Что со мной? — спросила я, чувствуя, как накатывает волна настоящей паники. — Магия исчезла. Сталь ведь на меня не действует…

— Ты, Петя, выбирай, наконец, — ответил Семенов, придерживая намокшую кровью вату на ране. — Я всё пойму. И осуждать не стану. Только выбрать придется. Продолжается для тебя революция или закончилась.

Следить за покалеченной рукой Буцанова в полевых условиях было сложно, сохранялась опасность заражения — и медики настояли, чтобы он был отправлен в тыл, в полковой госпиталь.

— Это не сталь, — внезапно послышался голос. — Это сонная одурь. И полагаю, тебе пора снова принять ее.

После того боя состав эскадрона сменился наполовину, давно такого не было. Семенов не спал ночами, патрулируя улицы городка вместе с часовыми, опасался обычной в таких случаях беды — что новых людей, не проникшихся атмосферой эскадрона, не впустивших в себя революционную дисциплину, потянет на грабежи.

В комнату вошел Арт. Загорелый, с улыбкой кинозвезды. Дерьмо собачье! Я зазвенела оковами. Не вырваться. Сонная одурь… сонная одурь. Где я это слышала? Рюрик! Он, кажется, рекомендовал эту настойку, чтобы полностью лишить Жасмин магии. Сказал, действует сильно и долго… Но если в «пациенте» есть хоть малая толика человеческой крови, его будет тошнить, а сознание затуманится. Вот откуда мое «похмелье»…

Незатянувшаяся рана болела, руку трудно было не то что поднять — держать на рукоятке шашки. Семенов давал себе некоторую поблажку, отлеживался понемногу, когда прижимало особенно сильно. Но уже через две недели комэск снял повязку: «Не хочу своим видом тоску на бойцов нагонять».

Обсуждать «лечение травами» с Артом бесполезно, так что я сразу перешла к делу:

Главной проблемой, о которой комэск ломал голову и днем, и ночью, был затянувшийся голод. Бойцы недоедали уже много дней подряд. Старожилы держались бодро, но новички ходили хмурые, не раз комэск замечал, как они сбиваются в кучки и невесело о чём-то переговариваются. Ясно было, о чём. Голод не тётка.

— Я тебя прикончу.

Бои под Россошью продолжились. Слишком важен был для белых этот плацдарм — и стратегически, и для поддержания боевого духа. «Беспощадный» отбивал атаку за атакой. Каждый клочок окрестных полей, каждая балка и распадок были знакомы бойцам эскадрона как свои пять пальцев. Потери были умеренные: выручали пулеметные патроны, в изобилии пришедшие с последним штабным обозом, и набившие руку, приноровившиеся к местности пулеметчики.

Арт расхохотался. Его глубокий, сочный смех так понравился мне когда-то…

Вернулся из госпиталя Буцанов.

— Прости, но я тебя не боюсь.

— Я выбрал, — сказал он комэску, прихлопнув себя культей по боку. — Повоюем.

Повернулся к Кариене.

Что-то изменилось в человеке, глубоко и серьезно. В глазах застыло какое-то странное выражение — холодное, нехорошее спокойствие.

— Принеси сонной одури для Эжени. Убедись, что Исанна одета и готова ехать, когда Абигайль вернется.

Семенов предполагал, что комиссар ограничится идеологической работой: политинформацией, укреплением дисциплины, — но комиссар выслушал планы Семенова на свой счет и недобро усмехнулся:

Не успел он закончить, Кариена вылетела из комнаты.

— Я сказал, повоюем, значит повоюем.

— Значит, это правда. Я, как и Роланд, сначала считала этот ужас полным бредом. Куда собирается Исанна? К новому хозяину?

В первом же бою Буцанов продемонстрировал — что крылось под его недоброй усмешкой. Зажав повод в зубах, он бросал коня в самую гущу сражения, подпуская противника близко, чтобы стрелять наверняка, будто бросал смерти вызов — кто окажется расторопней. Расстреляв магазин, прятал маузер и доставал наган, которых было теперь при нем целых два. Смерть, как часто бывает, перед столь откровенной бесшабашностью пасовала, Буцанов выходил целехонек из самых, казалось, безнадежных ситуаций.

Арт развалился в кресле и скрестил ноги.

Глядя на комиссара, Семенов понимал, что того гложет совесть за убитого отца. Буцанов открыто искал смерти. Помешать ему в этом комэск мог только настояв на отправке в тыл — но это был неприемлемый для всех вариант.

— Можно и так сказать. Я, правда, называю это новым домом. Человек, купивший Исанну, ждет не дождется ее приезда.

* * *

— Ах ты, чертов урод! — выхаркнула я. — Они тебе не принадлежат!

Следующий после Россоши удар «Беспощадного» пришелся по крошечному, судя по карте, ничем не примечательному, расположившемуся вдалеке от стратегических узлов селу, в котором белых было с гулькин нос и которое даже названием своим — Худое, будто пыталось убедить обе воющие стороны в том, что можно бы его оставить в покое, незачем и силы тратить. Но приказ есть приказ.

— Может, и так. Если тебе станет легче, я не всех продаю. Кариена, к примеру… не так хороша, чтобы за нее дали приличную сумму. Она у меня прислуживает.

— Прислуживает, значит… — Меня снова затошнило, но не от сонной одури. — Оставил ее себе? Торгуешь секс-рабынями, бордель содержишь и при этом изображаешь героического шамана! Даже Роланда обвел вокруг пальца…

Эскадрон был не в лучшей форме, но и соседи по флангам увязли на своих участках всерьёз, так что подкрепления просить было не у кого. Да и не тот случай. Комэск решил брать село ночным штурмом, перетасовав взвода и разбив эскадрон на два отряда: старослужащие, которые ударят первыми и быстро подавят сопротивление, и новобранцы, которым под руководством взводных предстояло идти следом, завершая работу, добивая белых в домах и снаружи.

Арт выпрямился, топнув ногами. В глазах сверкнула злость.

С вечера, пока эскадрон отдыхал перед ночным боем, Семенов не сомкнул глаз. Но нервничал, как оказалось, зря. Всё прошло как по маслу.

— Я благодетель человечества. Эти девчонки — ничто. Они не люди. А ты… — Он покачал головой. — Чья бы корова мычала. Так же изображаешь героиню, а сама стоишь во главе армии джентри. Роланд знает, кто ты на самом деле?

В Худом красный эскадрон ждал приятный сюрприз. В отбитой первым взводом мельнице на окраине села найдены пятнадцать мешков муки — настоящее богатство.

Синее пламя моей ярости смешалось с наркотическим опьянением.

Получив сообщение о трофее, Семенов оставил за старшего Ангела Смерти и поспешил на мельницу. Возле ворот лежали трое убитых красноармейцев. Убитых беляков бойцы сносили за забор и сбрасывали в канаву.

— Кажется, ты забыл: я обещала убить тебя.

Муку вынесли во двор, сложили на въехавшую в широкие мельничные ворота тачанку.

— Слушай приказ, — сказал Семенов. — Три мешка оставляем себе. Остальное в полк.

— А ты забыла, что я не боюсь?

Бойцы с явным недоумением смотрели на командира. Он помолчал и добавил негромко, объясняя своё решение:

Вернулась Кариена с кофейной кружкой. Я тревожно взглянула на нее. На кружку, понятное дело.

— По фронту сейчас все голодают. Это и есть — та самая революционная сознательность. Сегодня мы поможем товарищам, завтра они нам.

— Что будет со мной? — потребовала я ответа. — Ты уже пропустил миллион возможностей меня прикончить. Решил тоже продать? Или для себя приберег, раз уж так не любишь джентри?

— А если только мы им сегодня. А завтра они нам нет? — пробурчал стоявший возле тачанки Петрищев.

Комэск чуть тронул Чалого в его сторону.

— Контрреволюционный разговор. Прощаю на первый раз, — сказал Семенов. — Второго не будет.

Он нашел глазами Сидора, спросил, указывая глазами на притихшего бойца:

Арт покачал головой и подошел к кровати.

— Он всегда такой?

Сидор только пожал плечами.

— Эжени, я ни за какие деньги не оставил бы тебя здесь. Лучше новая идиотка джентри каждый день. Стоит включить микроволновку — и они неделю сидят тише воды ниже травы.

Комэск многозначительно промолчал. Всё, что он имел сказать командиру взвода, было понятно без лишних слов.

Он жестом велел Кариене подойти. Схватил меня за голову. Я поняла, что сейчас будет, и начала сопротивляться. Арт навалился сверху и умудрился ненамного приоткрыть мне рот.

— Бери отделение для охраны, вези мешки в штаб. Заодно доложишь об исходе боя.

— Лей, — приказал он.

— Есть.

— Только в штабе не ночевать, туда и обратно.

Кариена покорно влила в меня жидкость из кружки. При этом одними губами сказала «прости». Гадость редкая! Я поперхнулась. Попыталась выплюнуть, но Арт торопливо зажал мне рот и держал, пока я не проглотила все до капли. Горечь окатила горло. Нахлынула новая волна слабости.

— Так точно.

— И спроси там, может, дрожжей нам подкинут на тесто?

— Да, — сказал Арт едва ли не бодро, — ты заноза. Я тебя не хочу. И ни один нормальный человеческий мужик не захотел бы. Но к счастью, заказчик — не человек.

Доставшаяся для ночлега изба была без хозяев. Соседи рассказали, что хозяйку убило шальной пулей во время прошлого боя, а хозяина пристрелил белый офицер, когда тот бросился на него с вилами.

Кажется, он еще улыбался, но сонная одурь подействовала тут же. Я погрузилась в морок, во тьму, и сознание погасло.

Комэск уже умылся и развесил портянки на сапогах — сушиться, когда к нему вошел Коломиец. Для посторонних лицо Ангела Смерти — непроницаемая маска без искорки эмоции. Но командир догадался с первого взгляда: что-то случилось нехорошее. Впрочем, о хорошем Ангел Смерти никогда не докладывал.

— Говори.

Когда я пришла в себя, сразу заметила две вещи. Первая — Арт все еще в комнате, хотя, кажется, уходил. Наблюдает за мной, спящей.

— Мешок муки. Там, — Коломиец мотнул лохматой головой. — В заброшенном сарае возле мельницы. Видно, что недавно припрятан, закидан сеном по-свежему.

— Всё-таки не обошлось, — вздохнул комэск. — Кто-то да дрогнул.

Вторая — наручники исчезли.

Ангел Смерти молча ждал приказаний.

— Сам всё знаешь, Федя, — комэск пожал плечами. — Поставить у сарая засаду, задержать того, кто придёт за мешком. Если местный, брать без стрельбы. Если свой, особо не церемоньтесь.

Я стремительно соскочила с кровати и бросилась на него. Думала, что стремительно. Проклятое зелье! Руки-ноги еле повинуются… Рухнула и в далекой от изящества позе замерла на полу. Кариена стоит рядом, держит сверток с одеждой. Девушка устремилась мне на помощь, но Арт покачал головой — и она застыла на месте.

Без стрельбы, однако, не обошлось. Выстрелы раздались перед самым рассветом. Сунув лежавший под подушкой маузер в кобуру, комэск спрыгнул с печки, замотал портянки, сунул ноги в сапоги и, принимая от сонного Лукина шашку, шагнул во двор.

— Вот незадача! Боюсь, ты меня сегодня не убьешь, — пропел он.

Силуэт мельницы темнел поверх посоловевшего предутреннего неба.

Идти недалеко, комэск был на месте через несколько минут.

— Тварь ты мерзкая! — прохрипела я, закидывая руку на кровать в попытке приподняться. — Долго я была в отключке?

Горячка задержания ещё не улеглась. Двое «ангелят» в коротких кожаных куртках, тяжело дыша, заламывали задержанному руки за спину. Тот отчаянно сопротивлялся, но подчиненные Ангела Смерти знали свое дело: сбили с ног, придавили к полу и, закрутив руки, принялись связывать короткой толстой веревкой. Мародер по-звериному рычал и пытался вырваться. Мундир задрался на голову, выбитый маузер валялся на дощатом полу. Третий сидевший в засаде «ангеленок» был ранен — сидел у стены, перехватив руками низ живота и морщился от боли. Семенов поначалу решил, что ранение серьезное. Но, перехватив настороженный взгляд командира, боец успокоил:

— Ничего, товарищ комэск, в бедро. Чиркнуло только.

— Примерно час. Это, как правило, самое неприятное для людей. Ну, раз ты теперь уже держишь нос по ветру, а хвост пистолетом, Кариена поможет тебе принять благопристойный вид.

Семенов вспомнил этого молодого мосластого парня с тягучим вологодским выговором — вспомнил, как тот недавно хохмил, дескать, у него с пулями уговор: они его не трогают, он к ним не лезет. И вот, нарвался. Поднял маузер — сердце кольнуло: будто знакомые потертости… Да и мало у кого маузеры…

Кивнул «ангелятам»: «Поставьте на ноги!»

Я злобно глянула на него. Не знаю, кто раздел меня до нижнего белья, но, если это Арт, умирать он будет очень, очень медленно… Он смотрел на меня, как на большого жирного паука. Омерзительного и опасного. Что ж, значит, наши чувства взаимны.

Они выпрямили задержанного, и ледяная дрожь пробежала по спине комэска: Сидор!

Губа разбита, правый глаз заплыл.

— Меня будут искать!

Какое-то время братья молча смотрели друг на друга. Иван закашлялся, схватил воздух ртом — будто забыл, как дышать.

Я наконец умудрилась взобраться на кровать.

— Скажи, чтобы отпустили, — бросил угрюмо Сидор. — Совсем озверели! Я думал — разведка белых!

Семенов взглянул на одного, потом на другого «ангеленка». Показалось, что под его тяжелым взглядом они ослабили хватку. Но комэск сказал ровным, негромким голосом:

— Кто? — поинтересовался он. — Тебе хватило идиотизма оторваться от своих людей. Никто не видел, куда ты ушла. Ну, кроме тех двоих солдатишек… А они уже ничего никому не расскажут.

— Увести. Поместить под охрану. Утром трибунал.

— Ваня, ты что! Брось! — дернулся к нему Сидор. — Давай поговорим! Это же мелочь. Да и ошибся я, иначе б не выстрелил…

Как ни крути, Арт прав. Никто не догадается, где меня искать. Я рассказала про Йеллоу-Ривер нескольким друзьям, но им и в голову не придет связать это с моим исчезновением после битвы. Пожалуй, решат, что я погналась еще за каким-нибудь демоном…

— Увести, — повторил комэск, опуская глаза.

— Кто эти парни в красных туниках? — спросила я, — У вас тут что, армия наемников?

Сидора повели к распахнутым, просевшим до земли воротам сарая. Он не сопротивлялся, затих. В глазах читалось удивление: видно, все понял, но поверить не мог.

Комэск проводил взглядом вышедшую из сарая троицу — конвойных, уводивших связанного брата — и на сердце лёг тяжелый камень.

Арт ухмыльнулся.

«И это навсегда, — в тот же миг догадался Семенов. — Не отпустит. Никогда».

— Кариена, одень ее.

Тупая ватная слабость навалилась на него. Он посмотрел на тёмный потолок, на щелястые стены, скользнул взглядом по мешку муки, торчащему из-под вороха сопревшего сена.

А мне велел:

«Не отпустит», — повторил про себя.

— Веди себя хорошо, иначе она ответит за твое неповиновение.

— Идём, — он подошел к раненому бойцу, ковылявшему к выходу. — Подсоблю.

Перехватил «ангеленка» под руку, подпер плечом.

Он вышел. Закрыл дверь. Щелкнул замок. На другом конце комнаты Кариена смотрела на меня огромными от ужаса глазами. Девчонка боится и меня, и Арта. Я вздохнула. Не завидую ей.

— Осторожно, командир, — предупредил красноармеец. — Кровь там. Не вымажься.

— Все в порядке. Я оденусъ. Не болтаться же в нижнем белье.

— Что? — не понял комэск.

— Кровь, — повторил боец и его полновесное вологодское «о» выкатилось, словно колесо телеги.

Она облегченно вздохнула, подошла и развернула сверток. Платье. Сшитое по джентрийской моде.

— Да, — проговорил Семенов рассеянно. — Кровь. Родная…

— Что?

— Ты шутишь! — воскликнула я, — Ничего другого нет?

— Неважно. Сейчас отведу к фельдшеру…