Я смотрел на нее, не мигая, и не мог ничего ответить. Не мог выдавить из себя ни слова. Я сам не знал, что я об этом думаю. Я прочитал письма Лекси, поговорил с Пикотом, и какое-то смутное представление у меня сложилось, но я предпочитал о нем не думать. Оно было заблокировано в таком месте, куда я предпочитал не заходить.

— Так что?

Я стоял, избегая ее взгляда, потом по замерзшей земле прошел туда, где ветер слегка приоткрыл калитку, ведущую в переулок; за ней виднелась мощенная булыжником дорожка. Я подождал секунду или две в надежде, что придумаю, что сказать, но на ум ничего не приходило. Я закрыл калитку и привалил к ней камень, чтобы удержать ее на месте. Посмотрев еще раз сначала на калитку, потом на камень, повернулся к Анджелине:

— А знаешь что? Знаешь, когда мне станет лучше?

— Нет. А когда вам станет лучше?

— Когда найдут тело твоего отца. — Подойдя к двери, ведущей в подвал, я закрыл ее и стоял, стряхивая с рук грязь и глядя на распростершуюся над нами бесформенную облачную завесу. — Но я думаю, ты и так это понимаешь.



Пройдя на кухню, я открыл банку «Ньюки браун» и уселся за стол. За окном потемнело, облака заметно потяжелели, словно в любую минуту из них мог посыпаться град. Я сидел выпрямившись, уперев руки в колени, сердце глухо стучало. Я попытался читать газету, но не смог. На стене оглушительно тикали часы.

Через десять минут дверь открылась. Сначала я решил, что это ветер, но потом вошла Анджелина, принося с собой дождь и опавшие листья. Не видя, что я сижу в темноте, она принялась стряхивать грязь с ботинок, да так усердно, что можно было подумать, будто она сердится на пол. Она стянула один ботинок и уже собиралась приняться за второй, когда вдруг обнаружила мое присутствие. Она замерла на месте, стоя в одном ботинке и скосив на меня глаза.

— Что такое? — спросил я, чувствуя себя виноватым за то, что сижу на собственной кухне. — Что такое?

Анджелина покачала головой и собралась что-то сказать, но вместо этого закрыла глаза и стала очень часто и тяжело дышать, будто внезапно заболела. Потом из ее глаз полились слезы, скатываясь по лицу на подбородок.

— О Господи! — Не зная, что предпринять, я вскочил, потом осторожно похлопал ее по плечу — так, как хлопают животное, которое может укусить. — Господи! Прости, прости.

Отвернувшись от меня к стене, она зажала руками уши и только плакала и плакала, словно хотела выплакать все, что с нею приключилось. Вот так мы и стояли — я, потрясенный, беспомощный, не решаясь ее обнять, и она, прижимаясь лбом к стене; плечи ее отчаянно тряслись.

— Когда все это кончится, Джо? Когда?

— Что кончится?

— Это. Это… это… — Она с трудом выговаривала слова — так сильно она дрожала. — Вы парализованы, Джо, просто парализованы, и я не знаю почему. Я имею в виду — вы же читали письмо. И знаете, что она сделала.

— Кто она? Ты имеешь в виду Лекси?

— Да, Лекси. Вы знаете, что она сделала. П-почему вы не можете ее забыть?

— Почему я?.. Нет. Дело не только в ней.

— Тогда дело в моем отце. Это все из-за него.

— Да, из-за него, — сказал я. — Из-за него тоже. Тут много…

— И это тоже очень плохо. Разве вы не видите — разве не видите? Если вы перестанете писать, значит, он победил. Он снова побеждает, а вы просто сидите, и жизнь проходит мимо нас.

— Да, но… эй, подожди — куда ты пошла?

Проскользнув мимо меня, она выскочила из комнаты, быстро поднялась по лестнице и исчезла в своей комнате. Я постоял секунду, прислушиваясь и не зная, нужно ли мне идти за ней. Я слышал, как она передвигает какие-то вещи, и через пару минут вышел в коридор, следуя за ошметками грязи, которые оставил на лестнице ее единственный ботинок. Дверь спальни была открыта. Она была там и расхаживала по комнате, скидывая книги с полок. В ее комнате я не был уже несколько недель. За это время она успела заполнить ее библиотечными книгами и тетрадями, а также распечатками из Интернета.

— Джеймс Поро. — В тот момент, когда она увидела меня на лестнице, на пол полетела какая-то книга. На раскрытой странице виднелась черно-белая фотография. Я не успел ее разглядеть, потому что за этой книгой последовала другая. И еще одна. — Лазарус и Жан-Батист Коллоредо, Бетти Лу Вильямс … — Она повернулась к книжной полке, просматривая другие книги, в то время как я недоуменно смотрел на ту, что лежала на полу. В ней была фотография ослепительно красивой девушки в платье с оборками, предназначенном для похода в церковь. Из-за платья виднелись четыре маленькие пухлые конечности, темневшие на фоне белой ткани. Если там и была голова, она не просматривалась, находясь где-то в животе у девушки. Я смотрел то на конечности, то на ее лицо.

— Бетти Лу. — Анджелина проковыляла ко мне, держа в руках книги, присела, так что они остались зажатыми между ее грудью и коленями, и протянула руку к лицу девушки. Анджелина больше не плакала, слезы высохли у нее на щеках, взгляд стал сосредоточенным. — Близнец Бетти Лу был эпигастриусом. Знаете, что это означает? Да нет, откуда! Это означает, что близнец был прикреплен вот здесь. В районе груди. — Она раскрыла еще одну книжку и швырнула ее на пол. — Большинство из них эпигастриусы, но некоторые такие же, как и я. Посмотрите — Фрэнк Лентини. Он был такой же, как я, — с дополнительной ногой. Смотрите, Джо, смотрите, где она прикреплена!

Я поднял руку, пытаясь ее остановить. Я не мог все это выдержать. Эту научную фантастику, этот викторианский бестиарий, который она мне показывала.

— Это все ненастоящее. Ненастоящее.

— «Более заглубленная часть паразита состоит из крупных кистозных и трубчатых структур. — Она подняла листок бумаги и с выражением прочитала: — А также плотных органов, напоминающих печень и…»

— Анджелина…

— «…напоминающих печень и селезенку. Есть рудиментарные желудочно-кишечные структуры, например, желудочный мешок, рудиментарная мочеполовая система, серьезные скелетные аномалии, подвергающие опасности позвоночник аутозита…[44]» — Она подняла другую книгу, приблизив ее к моим глазам так, чтобы я мог посмотреть. — Это все настоящее, Джо. Настоящее.

В этой книге на снимке был запечатлен молодой человек с небольшим тюрбаном на голове. Любезно улыбаясь в камеру, он поддерживал две крошечные руки, высовывающиеся из его вышитой туники. Чуть ниже пояса болталась пара соответствующих ножек. Под фотографией было написано: «Коллекция „Барнум и Бейли“. До наступления эпохи дородового сканирования цирки были переполнены паразитическими близнецами».

— Это Лалу. Он был знаменит. Даже нажил состояние. Но знаете, что было для него хуже всего? Для этого Лалу?

Я отодвинул книгу в сторону и сел, прислонившись спиной к дверному косяку и обхватив руками колени. Я больше не мог это видеть.

— Хуже всего было то, что он ничего не мог поделать, когда его близнец мочился.

— Пожалуйста…

— Он никогда не знал, когда это может произойти. Он не мог этого остановить. А вы еще считаете, будто у меня есть какие-то проблемы!

Она стояла надо мной в дверях и тяжело дышала; краска приливала к отдельным участкам ее лица — к носу, к губам, к кончикам ушей. На лице Анджелины лежала тень от ветки, двигаясь туда-сюда. Мне вдруг пришло в голову, что до этого я никогда не разглядывал ее лица, никогда не замечал, что она симпатичная. До сих пор я думал только о ее теле. Я опустил глаза, сердце бешено стучало. Я просто не мог на нее смотреть.

— Джо! — тихо сказала она. — Джо, вы не можете заставлять меня и дальше хранить этот секрет. Я не могу о нем не говорить. Я больше не могу оставаться с ним один на один.

Я привстал, с пылающим лицом глядя на ткань ее юбки, борясь с ощущением, что сейчас поломаю себе всю жизнь. Ну же, старик! Сделай это. Сделай или умри. Откашлявшись, я встал на колени и подался вперед, так что мелочь из карманов пиджака посыпалась на пол. Протянув вперед руку, я запустил ее под юбку Анджелине. Она замерла, но я не убрал своей руки. Найдя ее тонкую теплую лодыжку, я обхватил ее большим и указательным пальцами. Задник ее ботинка прижимался к моим рукам. Мы долго простояли в этом странном положении, не глядя друг на друга и не говоря ни слова, — лишь вверху на чердаке шумел ветер.

— Ты не одна, — наконец сказал я через какое-то время, показавшееся мне вечностью. — Ты это понимаешь?

3

— Ну, разве это не худшее место во всем Лондоне? — Войдя, Финн стряхнул капли дождя со своего плаща с таким видом, будто в Килберне дождь лил откуда-то из канализационной трубы, а у них в Чизике с небес текла минеральная вода. Наступил четверг. А приехал он сюда, так как я сказал, что готов с ним поговорить. — Я и забыл, какое это дерьмо. Я хочу сказать, что молотит будь здоров.

Он стянул с себя плащ и бросил его на стул. Теперь он носил костюмы, но от прежнего ниспровергателя устоев все-таки кое-что сохранилось — воротник в стиле семидесятых годов, блестящий розовый галстук с заколкой от «Плейбоя», серьга в ухе в виде гвоздя, загар не по сезону. Наклонившись, чтобы взглянуть на свое отражение в зеркале, он стряхнул с волос капли дождя и, выпрямившись, искоса посмотрел на меня.

— Ты выглядишь не так плохо, как я ожидал. — Он похлопал меня по руке. Видимо, он не собирался этого говорить, но явно обо мне беспокоился. Он ведь мой двоюродный брат. А некоторые вещи не обязательно произносить вслух. — Я хочу сказать, что вид у тебя дерьмовый, но не такой дерьмовый, как я ожидал.

— Тебе не придется здесь долго задерживаться, — сказал я, с подчеркнутой озабоченностью глядя на часы. — В одиннадцать я тебя отсюда выкину.

— Отлично! — Он поднял вверх руку. — Я тоже рад тебя видеть.

Мы прошли в гостиную. Анджелина, стоя возле кухонной двери, надевала рабочее пальто и повязывала платок. Увидев Финна, она вышла вперед и, улыбаясь, протянула руку для приветствия, другой поправляя выбившиеся пряди волос. Она двигалась плавно, с королевским величием, карие глаза смотрели так серьезно и сосредоточенно, что я в своей выцветшей рубашке и хлопчатобумажных брюках выглядел рядом с ней каким-то второсортным.

— Финн, это Анджелина.

— Привет, Анджелина! — сказал Финн, пожимая ей руку. Он пристально рассматривал ее вьющиеся темные волосы, ее маленький точеный нос, словно сделанный из фарфора. На губах даже виднелось немного губной помады. — Как дела?

— Спасибо, хорошо.

— Отлично, Анджелина! — сказал он. — Очень рад с тобой познакомиться.

— Анджелина как раз собиралась пойти в сад, — сказал я. — Да, Анджелина?

Она показала свои садовые рукавицы.

— Боюсь, это как наркотик. — С этими словами она спокойно прошла на кухню и вышла через заднюю дверь.

Когда Анджелина ушла, наступила пауза. Потом Финн повернулся и посмотрел на меня, на его лице было написано удивление.

— Что такое?

— Что такое? — одними губами переспросил он. — Ты ни слова мне о ней не говорил. Она то, что надо. — Пройдя на кухню, он приподнял штору и, встав на цыпочки и прижав нос к стеклу, стал следить за ее передвижениями по саду. — Что с ней такое? Она хромает? — Он повернулся ко мне: — Она что, ушиблась?

Я молча стоял, глядя на него без всякого выражения.

— Что? — спросил он. — Что ты на меня так смотришь? Девушка хромает, я тебя об этом спросил. И нечего смотреть на меня зверем.

— Пойдем наверх. Мне нужно тебе кое-что показать.

— Что же? — Он опустил занавеску и, раздраженный, последовал за мной на лестницу. — Ты собираешься меня соблазнить?

Войдя в кабинет, я зажег свет и включил ноутбук.

— У меня есть план книги. План и первые десять глав.

— Значит, дело все же сдвинулось с места. Ты действительно готов работать?

Я молчал, постукивая пальцами по столу.

Словно прочитав мои мысли, Финн покачал головой:

— Старик, он умер. Умер. Если бы это было не так, мы бы об этом услышали.

— Да. Да, я знаю. — Я немного помолчал. — Если мы за это возьмемся, сколько времени пройдет до публикации?

— Это зависит от издательства. Если они будут настроены серьезно… то три-четыре месяца.

— Три месяца?

Он вздохнул.

— Оукс, ты уж прости меня за грубость, но я приехал сюда потому, что ты сказал, что готов.

— Это так. Я готов. Я уже думал об этом. Вы оба правы. Ты и… — я кивком указал на окно, — ты и Анджелина. Вы оба правы.

— Она что, сильно на тебя влияет? Какое она вообще имеет к этому отношение?

Я помолчал, не отрывая от него взгляда, затем развернул кресло к компьютеру, щелкнул по значку «медиаплейер» и нашел любительскую видеозапись.

— Ты когда-нибудь это видел? Я тебе когда-нибудь это показывал?

— Конечно. — Наклонившись вперед, он смотрел, как смутно виднеющаяся фигура Анджелины пересекает пляж. — Надо же такое придумать! Вот тупые дети! Ты с ним еще не побеседовал — как я тебе говорил?

— Это не мальчишка.

Он повернулся ко мне.

— Что?

— Не мальчишка.

— Оукси, — сказал он, осторожно улыбаясь, — ты же говорил мне, что это мальчишка.

— Я соврал.

— Тогда кто это?

Я бросил на него взгляд, затем снова повернулся к экрану.

— В чем дело? — спросил он.

Я вновь включил запись, и Анджелина опять пошла по пляжу. На изумленном лице Финна отражались блики от монитора. Нахмурившись, он открыл рот, потом снова закрыл. Судя по его виду, в голове у него начало что-то проясняться. Он медленно положил руки на стол и уставился на экран, потом повернулся и посмотрел в окно.

— Нет, — прошептал он. — Не может быть… — Он внезапно побледнел. — Ты шутишь! — Двигаясь как во сне, он подошел к окну и долго смотрел в сад. Анджелина была там, вставляла на место планку под воротами, чтобы они плотно закрывались. Финн повернулся и посмотрел на экран компьютера, облизывая губы; в глазах его одновременно отражались восторг и отвращение. — Что это за хрень? — На лбу у него выступили бисеринки пота. — Что за хрень у нее там внизу?

— Паразитическая конечность.

— Пара… что?

— Конечность. Часть близнеца, который так и не сформировался до конца. Можно назвать это сиамским близнецом. Тут нет ничего сверхъестественного, Финн. Несмотря на выражение твоего лица, на самом деле это не так уж и необычно.

— Не так уж и необычно?

— Да. — Я щелкнул мышкой, выключая видеозапись. — Такие дети рождаются каждый год.

Его глаза расширились еще больше, потом в голове у него наконец прояснилось, и он все понял.

— Черт побери! — Внезапно он присел на кушетку, глядя на меня с благоговением. Руки он прижимал к вискам, словно боялся, что мозги могут вывалиться из черепа. — Господи Исусе! Так ты ее трахаешь? Вот оно что! Ты ее трахаешь.

— Да, — тихо произнес я. — Трахаю.

4

Когда он ушел, я отправился в постель. Было еще светло. Сняв с себя одежду, я улегся на спину, глядя на серое небо за окном. Через некоторое время из сада вернулась Анджелина. Она сняла пальто и платок, и теперь на ней была оливково-зеленая шерстяная кофта с поясом. Когда она вошла в комнату, я повернулся на бок и посмотрел на нее, подперев голову рукой.

— Привет!

— Привет!

Она пришла сюда, потому что знала, что я здесь. Но она еще робела, это еще было для нее ново, не успело еще осесть в сознании.

— Ну, — сказала она в ответ на мое молчание. — Я… я ложусь в постель.

Сняв пояс и кофту, она бросила их на пол. Под кофтой она носила блузку без рукавов, открывавшую ее худые плечи. Она сняла ее, расстегнула молнию на юбке и переступила через нее, оставшись совершенно обнаженной, не считая зеленых гольфов. Даже когда она не двигалась, на ногах ее были хорошо заметны мышцы.

Она робко засмеялась и постояла пару секунд, прижимая левую ногу к правой. Она знала, что я рассматриваю ее тело. Из-за голени выглядывала дополнительная конечность, постепенно сужаясь и образуя деформированную ступню, прижимавшуюся к лодыжкам. Я представил себе ее корни где-то в животе у Анджелины — клубок мышц, костей и сухожилий. В ней жило еще одно существо. Я пристально смотрел на ее живот, на небольшую складку над лобковыми волосами.

— Ну?

— Что ну?

— Я думала об этом весь день.

— О Финне?

— Что он сказал?

— Он сказал, — я почесал голову, стараясь не улыбаться, — что ему это нравится.

Наступила пауза. Улыбка тронула уголки ее губ. Она легла в постель и натянула на себя одеяло, став моим зеркальным отражением — локоть на подушке, голова оперлась на руку. Не отрывая от меня глаз, она старалась согнать с лица улыбку. Мы оба молча смотрели друг на друга. В косых лучах света я мог разглядеть на ее лице самые мелкие детали — красивые пушистые волоски, мягкие складки кожи. Прошлой ночью мы два часа вот так провели в постели. Она лежала, отвернувшись от меня, а конечность лежала между нами. Она позволила мне ее осмотреть. Я трогал узелки размером с горошину, образовавшиеся там, где должны были находиться пальцы ног. Я вертел их, заставляя щелкать и тереться друг о друга. Я клал руку на выпуклость посредине, где плоть натягивала кожу и чувствовалось странное напряжение примыкающих к кости мышц. Там, где находилось колено.

— А он не посчитал это странным? Я имею в виду — меня. Что он считает?

— Он считает тебя красивой.

— Красивой?

— Да.

Наступила пауза — она кусала губу, пытаясь сдержать улыбку.

— Что, правда? Действительно красивой?

— Правда.

— Боже мой! — сказала она и улыбнулась — широко улыбнулась, обнажив мелкие зубы. — Я не могу в это поверить. — Она вся дрожала, тихо смеясь, приподнимая плечи и извиваясь от восторга, так что ее холодные колени касались моих ног.

— Что, обрадовалась? — спросил я.

— И еще испугалась. Обрадовалась и испугалась. И то и другое сразу.

Мы поговорили об этом — о том, как сильно она хочет, чтобы люди узнали о ней все. Я напомнил себе, что ей девятнадцать лет — всего девятнадцать. А мне тридцать восемь. Я совсем забыл, что это такое — стремиться стать нормальным. Это желание так же сильно, как тяга наркомана к наркотикам. Для нее гласность, полная гласность была кратчайшим путем к тому, чтобы стать нормальной. В общем, не важно, что я тогда думал. Потаенным уголком своего очерствевшего сознания я отчасти понимал, что не должен сейчас показывать ей свое беспокойство. Я кивнул, пытаясь улыбнуться. Пытаясь проявить побольше энтузиазма.

— Это должно занять три месяца, — сказал я. — В общем, недолго.

— Недолго? — Она усмехнулась и снова задрожала. — Эти три месяца кажутся мне вечностью. — Она придвинулась ко мне вплотную, в ее сияющих глазах я видел отражение своего собственного лица — серого, напряженного, нерешительного. — Вечностью, — пробормотала она, склонив голову набок и прижав свои губы к моим. Ее рука поднялась выше, обхватила меня за шею и притянула к себе.

Закрыв глаза, я поцеловал ее. Протянув руку, подтащил к себе ее тело, думая о том, что, если я достаточно крепко прижмусь к ней животом, мое беспокойство уйдет и я перестану думать: «Три месяца — это ничто. А Малачи так до сих пор и не нашли».

5

Эта новость пришла в тот момент, когда мы находились в кабинете Финна. По иронии судьбы мы как раз подписывали договор на книгу. Анджелина сидела за столом в пальто, которого я раньше никогда не видел — с вышивкой на рукавах и воротником из искусственного меха, — страшно возбужденная и покрасневшая. Я стоял рядом с ней в своем толстом свитере — в эти дни мне постоянно было холодно — и старался не думать о неприятном ощущении в животе. Финн несколько дней вел переговоры, и хотя это был не тот блестящий контракт, на который он рассчитывал, условия все равно оказались неплохими. «Достаточно, чтобы пару лет спокойно пить „Ньюки браун“». За фотографии мне должны были заплатить отдельно, этот договор был уже на подходе. Тем не менее кишки у меня завязывались в узел. Всего три месяца!

— А теперь, — сказал Финн, — пометь инициалами эти страницы и распишись вот здесь, на последней. — Он подал Анджелине большую шикарную авторучку. Она должна была вместе со мной подписать пункт, обязывавший ее не разглашать содержание книги. — Дело в том, — сказал Финн, закатывая рукава и демонстрируя свои загорелые руки, — что ты наш самый большой секрет. Еще бо́льшая тайна только то место, в которое Саддам Хусейн спрятал свой уран, — правда, как мы все знаем, он спрятал его в заднице у Тони Блэра. — И он подмигнул ей. — Пресса захочет все о тебе узнать, и нужно гарантировать, что мы все правильно разыграем.

На несколько секунд установилось молчание. Зимнее солнце пробивалось сквозь гигантское арочное окно, роняя свет на склоненную над контрактом кудрявую голову Анджелины. Все молчали, был слышен только скрип пера. Подняв голову, Анджелина подала мне ручку, и после секундного колебания я придвинул к себе контракт и быстро его подписал, переворачивая страницы и проставляя свои инициалы — пока не передумал. Всего десять страниц. Именно в тот момент, когда я оторвал перо от бумаги, у меня в кармане зазвонил мобильник. Это был Дансо.

— Джо, — сказал он, — где вы находитесь?

— В Лондоне.

Сидевший напротив Финн молча посмотрел на меня.

— Вы на машине?

— Да.

— Отлично. Не можете ли вы оказать мне услугу — сесть в эту машину и привезти ко мне ту девушку?

Я почувствовал легкое беспокойство.

— Наверное, могу, если вы скажете мне, где находитесь.

— В Дамфрисе, как раз возле границы.

— В Дамфрисе? А что там такое, в Дамфрисе?

Наступила пауза. Когда он снова заговорил, в голосе его звучало возбуждение:

— Джо, мы считаем, что нашли его. Мы действительно так считаем. Мы думаем, что нашли его.

* * *

Дамфрис находится на юге Шотландии, в сотне миль от острова Свиней. Он расположен возле границы с Англией на берегу залива Солвэй к западу от Локерби. Тело нашли накануне в одиннадцать часов вечера в лесу, в трех километрах от города, и теперь оно лежало в морге королевской лечебницы Дамфриса и Галлоуэя.

Дорога туда заняла у нас с Анджелиной четыре часа. Приехали мы уже затемно, но Дансо ожидал нас возле погрузочной площадки, спокойный и явно довольный. Он сам открыл дверцу машины. Большую часть пути Анджелину била нервная дрожь, но, выйдя из машины, она выдавила из себя слабую улыбку.

— Привет, детка! — Дансо протянул ей руку, немного удивленный ее уверенным видом. — Должен сказать, ты выглядишь очень худой. Но, должно быть, тебе это нравится? Для Лондона небось в самый раз?

Она покачала головой:

— Наверное, да.

Стразерс вышел из больничного морга, натягивая на себя пальто; увидев Анджелину, он на секунду остановился и слегка покраснел.

— Привет! — поспешно сказал он, заметив, что мы все на него смотрим. Украдкой вытерев руку о брюки, он подал ее Анджелине для рукопожатия, не отрывая глаз от ее лица. — Прошло много времени.

Она и в самом деле изменилась. Это произошло так постепенно, что я ничего не заметил. Но теперь, видя, как мужчины провожают ее взглядами, я должен был признать, что она стала совершенно другой женщиной, не похожей на ту, которую они тогда встретили, дрожащую от страха, в полицейском участке в Обане. Расшитое пальто она оставила на заднем сиденье и осталась в облегающем полосатом свитере и серой юбке. Волосы ее были схвачены украшенным бусами обручем, который она, вероятно, позаимствовала из запасов Лекси. Сейчас Анджелина выглядела так, будто собирается на званый обед. Когда мы шли к зданию, Стразерс украдкой то и дело поглядывал на ее юбку.

В обклеенном обоями боковом помещении нас ожидали двое: ответственный за связь с родственниками и патологоанатом — в костюме и при галстуке, в нагрудном кармане его пиджака лежали очки. Встав, они представились Анджелине, объяснив, кто они такие, почему они здесь и что будет дальше. «Окружной прокурор поручил мне провести посмертное опознание…»

Дансо выждал пару секунд, затем взял меня за руку и поманил в коридор, где нас не могли услышать.

— Джо, — сказал он, закрыв за нами дверь, — мне нужно кое-что вам сказать. Тот тип, который лежит на столе, не имеет никаких документов. Доктор считает, что из-за осклизлости нельзя будет получить никаких отпечатков.

Мы стояли возле висящей на стене крашеной розовой панели, в свете флуоресцентных ламп наши лица казались больными.

— Вы знаете, что это такое? Это когда кожа начинает соскальзывать.

— Из-за разложения.

— Именно. И тогда с нее нельзя взять отпечатки. — Подойдя к стеклянной панели, он посмотрел в зал ожидания. Там Стразерс принес Анджелине чашку какой-то жидкости и стоял, глядя на нее — ничего не говорил, а просто смотрел на нее со своей гнусной улыбкой. — Я обсуждал это с шефом. Прежде чем делать публичные заявления, мы хотели бы подстраховаться — взять ДНК. Но тогда придется ждать до следующего понедельника, и вообще, по идее, для нас это самый быстрый способ идентификации. — Он откашлялся. — Только, видите ли, когда я сказал, что есть осклизлость у него на пальцах…

— Да?

— Она есть и на лице — вот почему я вам об этом рассказываю. Я уже чуть было не позвонил и не сказал: «Забудьте об этом, мы подождем результаты анализа ДНК». Не уверен, что я хочу, чтобы она через это прошла.

Мы оба смотрели на Анджелину, находившуюся за стеклянной панелью. Она стояла посреди комнаты, стараясь держаться прямо, и слушала то, что говорил патологоанатом. Чашку с питьем она держала перед собой обеими руками, хотя обычно застенчиво прятала их за спиной. Юбка выпирала сзади так, словно под ней находился турнюр.

— Но знаете что? — с легкой улыбкой сказал Дансо. — Знаете что? Теперь я не уверен, что мне стоило беспокоиться. Она выглядит так, словно может вынести что угодно.



Стоявший в морге запах не имел ничего общего с тем, чего я ожидал. Воздух был довольно свежим и приятным, можно сказать, совсем нестрашным. Запах смерти не ощущался даже в комнате для опознания. Скорее, она напоминала недавно убранную столовую, со свежесрезанными желтыми цветами в вазах. Вдоль стен я увидел семь или восемь сидений, возле каждого лежали Библия и голубая коробка бумажных салфеток, а вдоль дальней стены находилась тележка, на которой лежало накрытое простыней тело. Возле нее стоял служитель морга в белом халате, его рука покоилась на бело-голубом полотенце, закрывавшем лицо трупа.

— Вы знакомы с обстоятельствами нахождения данного тела, — сказал патологоанатом, — и знаете, что на лице может наблюдаться некоторое изменение цвета. Если это ваш отец, он может выглядеть не совсем так, как при жизни.

— Я понимаю.

Пристально глядя на нее, он кивнул.

— Тогда приступайте. Не спешите. Смотрите сколько хотите, а если понадобится сделать перерыв, мы выведем вас отсюда, и вы сможете сделать передышку. Зайдете сюда позже. Времени у вас сколько угодно.

— Я готова.

Я затаил дыхание, сердце у меня стучало так, что билось о ребра. Служитель морга откинул полотенце. Дав лежал на спине, видно было только его лицо, простыня была подтянута вверх, чтобы скрыть следы от веревки, на которой он повесился. Первое, что я подумал, глядя на него, — Господи, как же он похудел! Он потерял не меньше тридцати килограммов. И выглядел совершенно иначе: челюсть опустилась на грудь, щеки сползли на простыню, собравшись в складки. От густых волос остались лишь редкие клочки, а кожа утратила свой ярко-красный оттенок — даже под нанесенным служителем слоем грима можно было увидеть, что она желтовато-коричневая. Под действием силы тяжести она сползла с лица, так что резко выделялась носовая кость. Я смотрел на него не мигая, прислушиваясь к собственному дыханию. Мысленно я уже сотни раз побывал в этом морге, глядя на мертвое тело Дава.

— Анджелина, — откашлявшись, спросил патологоанатом, — это останки вашего отца, Малачи Дава?

Она повернулась ко мне, прижав руку к губам. Я обнял ее, и она уткнулась лицом мне в грудь.

— Боже мой, Боже мой!

— Анджелина! — мягко сказал Дансо. — Как ты себя чувствуешь, детка?

— Да, — кивнув, пробормотала она. — Да.

— Ты уверена, девочка? Может, тебе надо еще разок взглянуть, чтобы увериться? У тебя полно времени. Он немного похудел — в последнее время жил в суровых условиях.

— Это не имеет значения, — пробормотала она. — Не имеет значения.

— Не имеет значения?

— Да. Это он. Я бы всегда его узнала.



— С вами все в порядке? — После опознания Анджелина отправилась со Стразерсом выпить воды, а я вышел на улицу покурить. Дансо подошел ко мне, держа руки в карманах, и принялся смотреть на автостоянку и железобетонный пожарный выход, ведущий к отделению патологии. — По-моему, у вас не очень радостный вид.

Я покачал головой, сделал затяжку и посмотрел на звезды. Была ясная ночь, небо почти чистое — лишь несколько облаков, своим видом напоминающих кадры из фильма ужасов.

— Я полжизни этого ждал.

— Ну да, уж это точно.

— Но знаете, что странно? — Я искоса посмотрел на него. — Странно, что я всегда представлял себе это не так. Всегда думал, что будет по-другому.

— В каком смысле?

Я коротко и сухо рассмеялся.

— Не знаю. Наверное, я никак не мог забыть его слова: «Моя смерть будет эффектной». Помните? Эффектной. — Я повернулся к моргу. Льющийся из окон свет оставлял на земле прямоугольные полосы. — В общем, совсем не такой.

— То есть вы считали, что она должна будет произвести впечатление?

— Да.

— Так оно и получилось.

Я поперхнулся дымом.

— Да ладно!

Он достал из внутреннего кармана пальто пачку фотографий в пластиковом футляре и подал их мне.

— Будем считать, что я вам их не показывал, ладно?

Зажав зубами сигарету, я поднес снимки к свету, падающему сверху, из перехода. Сначала мне показалось, что я вижу развешанную на дереве одежду. Или развернутый парашют. Потом я разглядел руки, а затем и очертания неподвижного тела, с головой, свесившейся на грудь.

— Веревка была вот здесь, — сказал Дансо. — Вокруг дерева. Когда он спрыгнул с дерева, веревка сломала ему шею. А ветви подхватили под руки. Вот эта штука — что-то вроде плащ-палатки, в которую он заворачивался, когда жил там несколько недель. — Дансо немного помолчал. — Посмотрите на него, Джо. Он ведь похож на ангела, правда?

Я не ответил, глядя на плащ-палатку, которая простиралась над Давом, словно крылья.

— На ангела. Эта накидка хлопала на ветру как сумасшедшая. Нагнала на всех страху — ее можно было услышать раньше, чем увидеть. Хлоп-хлоп-хлоп — доносилось со стороны деревьев. Ну, и вонь тоже. — Он втянул носом воздух, словно все еще чувствовал запах. — И вонь тоже.

Я подал ему фотографии, выбросил сигарету и сел, привалившись спиной к большой двери, — руки уперты в колени, голова опущена.

— Джо! С тобой все в порядке, сынок?

Я утвердительно кивнул, но головы не поднял. Я молча смотрел в землю, и перед глазами вереницей проносились различные образы — мать Финна, мы с Лекси, Дав, каким-то дьявольским образом появившийся из-за деревьев и лежащий на мне сверху. Дансо ждал, что я начну прыгать от восторга и молотить руками воздух. Я знал, что он этого хотел — я и сам всегда именно так это представлял, — но ничего не получалось. Единственное, что я сейчас чувствовал, — это разверзнувшийся во мне океан усталости, который все ширился и ширился, пока я не ощутил такую слабость, какой не испытывал никогда в жизни.

6

В Лондоне весна была уже на подходе, она принесла с собой ветер и дождь. Половина восточной Англии и Глостершира была затоплена, и лондонцы не отрывали взгляды от телеэкранов, глядя, как машины движутся по воде, словно сплавной лес, и благодаря судьбу за то, что живут в достаточно цивилизованном городе, который защищен дамбой. Задняя калитка опять была раскрыта настежь. Вначале я было приписал это сильному ветру, но соседи сказали, что у них случилось то же самое и, вероятно, поблизости поселился какой-то бродяга. Везде, где он побывал, он оставил за собой затоптанные газоны, куски ткани и обертки от «твикса», которые приходилось собирать садовыми граблями. В сады он прокрадывался по ночам через задний проулок, пытаясь найти теплое место для ночлега. В некоторых сараях были сорваны замки.

Окружающий мир казался мне нереальным. Уход Дава перевернул всю мою жизнь. Усталость не проходила. Я спал подолгу, по девять, по десять часов, но вставал еще более измученным и в конце концов засыпал прямо за письменным столом, пальцы застывали на клавиатуре, оставляя на экране длинные цепочки букв. Мне приходила в голову мысль посетить врача, но я догадывался, каким будет первый вопрос: «Не пережили ли вы в последнее время какой-нибудь стресс, мистер Оукс?» И тут-то все и выяснится — смерть Лекси, беспокойство насчет книги и так далее. Не успею я глазом моргнуть, как окажусь в социальной консультации, сжимая в руках рецепт на сероксат.[45] Так что я пытался держаться, игнорируя постоянную тяжесть, когда каждый шаг дается тебе так, словно ты двигаешься под водой.

Через десять долгих дней я спихнул рукопись редактору. Отдел оформления направил нам макет суперобложки, и теперь они собирались организовать для Анджелины фотосессию в одной студии в Брикстоне.[46] Этот момент мы с Финном и Анджелиной долго обсуждали — каким образом показать ее миру. Она не хотела, чтобы снимали ее физический недостаток как таковой, поэтому мы остановились на кадре из видеозаписи и подобрали модельера, работавшего на одну медицинскую компанию, который должен был изготовить и сфотографировать фибергласовую модель дополнительной ноги в разрезе. Издательство собиралось в этом месяце направить Анджелину на остров Свиней, чтобы сделать там несколько снимков в церкви, но они хотели получить и несколько студийных портретов — только голову и плечи. Это случилось в первый понедельник марта. В первый день весны и, как оказалось, первый день перемен совсем другого рода.

— Ну что? — спросил я. — Как ты себя чувствуешь?

Мы сидели в гримерной и смотрели друг на друга. Войдя в помещение, Анджелина не стала снимать верхнюю одежду, оставшись в пальто и вязаной шапочке. Я захватил с собой бутылку виски и теперь, открыв ее, налил немного в пластмассовый стаканчик и подал ей.

— Как ты себя чувствуешь?

— Не знаю. — Взяв в руки стаканчик, она поежилась, бросила на дверь беспокойный взгляд. Уборщица впустила нас в пустую студию, но вскоре должны были появиться другие участники мероприятия — поблизости уже слышались их голоса. — Они видели пленку, и я не представляю, что они теперь думают обо мне. — Ее взгляд остановился на лежавшей в углу одежде. Она была завернута в полиэтилен, но под ним все равно можно было разглядеть длинные юбки. С Анджелины сняли мерки, чтобы ничего не было видно. — Что бы я ни надела, это бесполезно. Они все равно узнают.

— Ты можешь отказаться, — сказал я. — Я заставлю Финна разорвать контракт. Тебе надо только сказать и…

— Нет. Нет, не стоит. — Она нервно засмеялась. Сняв шапочку, провела рукой по коротким волосам и осторожно заглянула в зеркало, в котором отразилось ее лицо, робкое, ненакрашенное и бледное. — Я это сделаю. Конечно, сделаю.



Когда пришла стилистка, я оставил Анджелину на ее попечение и принялся расхаживать по студии, раздумывая над ее словами. «Что они обо мне думают?» Студия располагалась на складе с гладкими бетонными полами, потолочные балки были выкрашены в черный цвет, в темных углах как часовые стояли большие незажженные студийные лампы. С одной из балок до самого пола спускался свиток белой бумаги, а в центре находился небольшой вращающийся стул. По студии бродил ассистент: прилаживал лампы, открывал рассеиватели и тихо переговаривался с фотографом, склонившимся над камерой и смотревшим в видоискатель. Фотографу было лет двадцать с небольшим, и выглядел он так, словно имел постоянный контракт с каким-нибудь журналом альтернативной музыки типа «Мохо» или «Эн-эм-и», — из-за портрета Боба Марли на футболке и обтягивающих задницу джинсов. Они не видели, как я вошел, поэтому я несколько минут незаметно слушал их разговор, пока не понял, что они говорят о моделях-инвалидах.

— Сейчас это прямо какая-то мания. Марк Куинн и эта беременная пташка, Алисон Лаппер.

— Угу, и Эйми Маллинс… — добавил ассистент. — Обе очень клевые.

— Лично мне нравится. Это, как бы сказать, еще и очень своевременно.

— Я знаю.

— Это так своевременно, что даже не смешно. Пора, чтобы… — Фотограф внезапно замолчал и выпрямился, глядя в дальний конец студии. Мы с ассистентом обернулись, чтобы узнать, на что он смотрит. Дверь гримерной открылась, и на пороге появилась Анджелина, потрясенно моргая на свету. На ней было серебристое платье с низким вырезом, стоившее половину моего годового заработка, и выглядела она совсем по-другому: стилистка зачесала назад ее короткие вьющиеся волосы, они охватывали голову, словно черный шлем, приклеила накладные ресницы и подчеркнула губы ярко-красной помадой. Руки Анджелины тряслись, но лицо было невозмутимо, как у манекена, и казалось стеклянным — настолько оно выглядело идеальным. Сглотнув, она двинулась вперед — медленно, немного неуверенно, переставляя ноги так, словно боялась упасть. Затаив дыхание, мы смотрели, как она в полной тишине входит в студию, слышался лишь стук ее каблуков, эхом отдававшийся от высокого потолка. Подойдя к краю ярко освещенной площадки, она помедлила, затем быстро прошла к табурету и опустилась на него так, словно это был спасательный плот.

— Черт побери! — Фотограф потрясенно присвистнул — еле слышно, себе под нос. — Черт побери! — Он покачал головой, подтянул джинсы и подошел, встав в полуметре от Анджелины и глядя на нее с любопытством, словно она задала какой-то вопрос. Последовала долгая пауза, после чего он с удивлением произнес: — Какая же ты красивая, Анджелина! Да ты просто великолепна!

Сначала она лишь молча смотрела на него, словно не могла понять, что он сказал и кто он вообще такой. Может, он ее за что-то ругает? Но тут у нее внутри что-то щелкнуло, и краска прилила к щекам.

— Спасибо, — робко прошептала она. — Спасибо.

Все еще глядя на нее, он недоверчиво рассмеялся.

— Не за что, — сказал он. — Совершенно не за что.

Не отрывая от нее глаз, словно она могла убежать, он попятился назад к камере и вскинул вверх руки — так успокаивают пугливое животное.

— Не двигайся! — сказал он, глядя в видоискатель. — Не двигайся. — И прежде чем она успела понять, что происходит, сделал снимок. Сработала вспышка.

Анджелина удивленно заморгала.

— Вы уже сняли?

— Да, — сказал он, переключив камеру на дисплей и глядя на экран. Он бросил на нее взгляд. — Видишь, как это легко?

Было очень странно стоять там, за пределами светового круга, и смотреть, как она… даже не знаю, как это назвать — расправляет крылья, что ли, растет, если хотите. Каждый раз, когда мигала вспышка, мышцы ее лица чуточку расслаблялись — до тех пор, пока кукольная улыбка не исчезла и Анджелина стала выглядеть (даже я должен это признать) просто потрясающе. Никто не находил ее странной, никто не относился к ней снисходительно. Никого не раздражала ее манера сидеть, слегка склонившись набок, так как ей было неудобно на стуле и приходилось держаться за его края. Вместо этого с ней обращались так, будто она была настоящей звездой.

Сделав примерно двадцать снимков, ее переодели в другое платье и по-другому причесали. За день она сменила шесть различных нарядов, большинство из которых, с моей точки зрения, выглядело совершенно нелепо, но, должно быть, они представляли собой последний писк моды, так как все остальные воспринимали их совершенно спокойно — даже сама Анджелина. К трем часам мне пришлось присесть — так я устал. Но тут было и еще кое-что — фотограф начал меня раздражать.

Сначала мне очень нравилось смотреть, какой счастливой она становится, — но потом стало надоедать. Я уже был сыт по горло этими его дерьмовыми причитаниями «прекрасно, прекрасно». И тогда стал приглядываться к нему немного повнимательнее. Я отошел дальше в тень, где меня не могли видеть, и стоял там, теребя связку с ключами — то одевал, то снимал их с кольца, крутил на пальце и все время удерживал себя от искушения сказать: «Ты что, пытаешься ей понравиться? Перестань на нее пялиться!» И вот когда в самом конце дня (все были основательно измочалены, и я уже подумал, что наконец-то все кончилось) он подошел к ней и что-то очень тихо сказал, я сразу перестал крутить ключи и застыл на месте, внимательно за ними наблюдая. Анджелина перестала улыбаться. Она сидела, опустив глаза в пол, и слушала его, машинально приглаживая волосы за ухом и обдумывая то, что он говорил. Закончив, он выпрямился и сделал шаг назад.

— Ну что?

— Эй! — сказал я, перемещаясь поближе к съемочной площадке и ощущая на лице свет прожекторов. — Анджелина!

Но она не повернулась. Кажется, она даже меня не услышала. Не отрываясь, она смотрела ему в глаза. Прошла еще пара секунд, потом она слабо кивнула.

— Анджелина! — прошипел я.

Фотограф отвинтил камеру, снял ее со штатива и улегся на живот, опершись на локти и подняв камеру на уровень глаз. Он навел объектив на подол ее юбки, и вдруг, застав всех нас врасплох, она опустила руку, взялась за край ткани и подтянула ее к коленям.

Я сразу же получил эту фотографию и иногда рассматриваю ее — даже сейчас. Ее тонкие лодыжки, маленькие следы ног на бумаге, но больше всего ее третью, деформированную ногу — на вид она кажется более массивной, но можно смело сказать, что она сделана из того же материала, что и две остальные, и свисает там, отбрасывая свою собственную тень. Пожалуй, это лучший снимок во всей книге, но временами я готов убить фотографа.

Когда они закончили и Анджелина ушла, чтобы снять грим, кто-то принес кофе и бутылку газированной воды, и я со своим стаканом уселся рядом с фотографом, чтобы за ним присмотреть. Нельзя, чтобы он разговаривал с ней наедине.

Он сидел, развалившись на кушетке, и лениво крутил на руке браслеты. Если он и знал, что бесит меня своим поведением, то никак этого не показывал.

— Ну, — небрежно спросил он, — и что же случится, когда это всплывет? — Он сделал паузу, чтобы сделать глоток кофе, и повернулся ко мне: — Когда я смотрел на нее, у меня не выходила из головы мысль: а что, если ее папа прочитает эту книгу? Что он тогда подумает? Видите ли, на его месте я бы где-нибудь прятался.

Я спокойно посмотрел на него.

— Малачи Дав умер. Как он прочтет эту книгу?

— Разве?

— Вы что, не читаете газеты? Об этом твердят целую неделю.

— А, это тело в Дамфрисе! Но ведь ничего пока не подтвердили. Не было никаких заявлений, что это действительно он. Ведь так?

— Так, — тихо сказал я, словно разговаривал с непонятливым ребенком. — Они дожидаются результатов анализа ДНК. Но это он. Он умер.

В этот момент появилась Анджелина с банкой диетической колы в руке. Мы оба подняли на нее глаза. На ней был белый халат, и я мог разглядеть, где именно с нее удалили грим — на шее красовалась полоска. Выше ее Анджелина выглядела розовой и сияющей — после пяти часов, проведенных под прожекторами, это было просто удивительно.

— Эй! — сказал фотограф, вставая и улыбаясь явно фальшивой улыбкой, словно был ослеплен ее блеском. — Присядь.

Она уселась, поправляя волосы за ушами.

— Я так устала! — с улыбкой воскликнула она. Потом посмотрела на меня. — Так устала!

— Ты была великолепна, — сказал я, но далось мне это с трудом.

— Эй, Анджелина! — Фотограф слегка подвинулся, засунул руку в задний карман брюк и вытащил визитную карточку. Он подал ее двумя пальцами, держа так, словно это была какая-то экзотическая бабочка, а не кусок картона. — Я постоянно с ней работаю. Ее работа — просто блеск. Понимаешь, что я имею в виду?

Анджелина взяла карточку и принялась ее рассматривать. Губы ее слегка дрогнули.

— Что это там такое? — наклонившись к ней, сказал я. — Давай-ка посмотрим.

После секундного колебания она подала мне карточку. Мне даже пришлось чуть-чуть потянуть ее к себе — совсем чуть-чуть. Я сосредоточенно уставился на кусок картона. Редактор отдела важнейших новостей газеты «Дейли мейл». Что это еще за ерунда? Я повернулся к фотографу:

— Ну? И что же это такое?

— Она очень хочет сделать материал об Анджелине.

Гребаный редактор гребаной национальной газеты знает об Анджелине? Как такое могло случиться? Наклонившись, я постучал ему по колену, заставляя взглянуть на меня, желая сообщить, чтобы он сел прямо и перестал дурачиться.

— Это прекрасно. Это замечательно. Не считая того, что сейчас мы ведем переговоры о продаже прав на публикацию по частям, причем не с «Мейл». — Я сделал паузу, чтобы удостовериться, что он все понял. — Ну как?

— Извини, дружище. — Он приветственно поднял стакан, словно признавая мой статус. — Я вовсе не хотел помешать. Не собираюсь никому причинять беспокойство.

Я встал.

— Пошли! — сказал я, подавая руку Анджелине. — Тебе надо одеться.

Но она не поднялась с места. Она сидела и молча смотрела на мою руку.

— Пошли, — повторил я. — Тебе надо одеться и идти. Дай своему другу немного времени на то, чтобы наконец прочитать контракт.

Анджелина вздохнула и закатила глаза.

— Хорошо, — произнесла она саркастическим тоном — таким, каким Соверен разговаривала со своей матерью. — Уже иду.

Допив колу, она бросила банку в мусорную корзину. Подняв руку, поднесла большой палец к уху и улыбнулась фотографу.

— Позвони! — одними губами произнесла она и неторопливо проследовала в гримерную, шлепая по полу матерчатыми тапочками точно так же, как это делают уличные проститутки в Тихуане. Встав, я проводил ее взглядом, вспоминая о тех временах, когда был подростком в Кросби. Местные отцы в момент закрытия выстраивались там перед ночными клубами, дожидаясь своих дочерей. Они выходили из машин и опирались локтями о крышу, пытаясь принять небрежный вид, но было легко догадаться, о чем они думают. Каждый думал о том, что если какой-нибудь мерзавец в этом клубе хотя бы пальцем дотронется до его малышки, то получит такую порку, какую вовек не забудет.

7