— Не раньше чем ты откажешься от предъявления в будущем прав на эту кровать. Я серьезно, Джим. Я не могу позволить себе покупать кровати совместно с молодыми людьми, которые не могут обещать, что не будут поглядывать на сторону.
— Я что, поглядываю на сторону? Я вообще нигде не бываю.
— Тогда, не сходя с места, выкладывай свою половину стоимости этой кровати.
— И после этого мы пойдем?
— Да.
— Хорошо. Итак. Я заявляю перед лицом… — я всматриваюсь в именной жетон девушки в кассе, — …Бекки Коллинз, что никогда не расстанусь с Элисон и что кровать, которую мы купили сегодня, целиком и полностью принадлежит ей, — я поворачиваюсь к ней. — Довольна?
Элисон целует меня в щеку.
— Абсолютно.
Воскресенье, 17 марта 1996 года
4.03
Сейчас глубокая ночь, и я лежу рядом с Джимом на нашей только что купленной кровати, когда меня неожиданно будит звонок телефона. Я смотрю на часы, зеваю, а потом толкаю локтем Джима.
— Х-м-м-м? — спрашивает он сквозь сон.
— Телефон, слышишь? — говорю я.
— Сработает автоответчик, — бормочет он и с этими словами кладет подушку на голову и продолжает спать.
4.19
Телефон звонит снова. На этот раз новый мобильник Джима. Я открываю глаза и включаю ночник, но я не знаю, где лежит телефон, поэтому снова толкаю Джима.
— Х-м-м-м? — снова спрашивает он сквозь сон.
— Тебе звонят по мобильному.
— Да наплюй, крошка. Это, наверное, парни с работы со своими шуточками.
— Ну у тебя и приятели, — говорю я Джиму, но он уже не слышит, поскольку снова мгновенно засыпает. Ну что ж, я, как и Джим, кладу подушку на голову и пытаюсь заснуть. Телефон продолжает звонить, а я лежать на кровати и ждать, когда сработает автоответчик. Когда он срабатывает, я поворачиваюсь на другой бок и прижимаюсь к его теплому телу.
4.23
Я снова просыпаюсь от резкого звонка телефона. Мне требуется несколько секунд на то, чтобы понять: на этот раз звонит мой мобильник. Я уже не пытаюсь будить Джима, а просто встаю с кровати и ищу телефон там, где он обычно хранится. Хлопаю по карманам своих джинсов, лежащих на полу, заглядываю в сумочку, шарю по столику рядом с кроватью, залезаю в карманы пальто, но никак не могу найти телефон. Мои блуждания по комнате в конце концов будят Джима.
— Ну а что сейчас произошло? — недовольно спрашивает он с постели.
— Пытаюсь найти свой телефон.
— А сейчас-то кто звонит?
— Не знаю, — раздраженно отвечаю я. — Не могу найти свой телефон.
— Он в кармане моего пиджака, там за дверью, — говорит Джим. — Ты же дала его мне вчера вечером, чтобы не обронить.
Он прав. Приблизившись к его пиджаку, я отчетливей слышу сигнал. Вынимаю телефон из кармана и говорю:
— Алло?
— Это Элисон?
Это Керсти, сестра Джима. В ее голосе волнение и тревога.
— Что случилось?
— Простите, что звоню вам среди ночи. Я бы никогда не осмелилась. Но случилось ужасное.
— Что?.. — спрашиваю я, чувствуя, как учащенно бьется мое сердце.
— Папа, — отвечает она. — У него был сердечный приступ. Он умер.
Я держу трубку и вся в слезах слушаю ее. Джим проснулся, выбирается из постели, подходит ко мне, чтобы узнать, в чем дело.
— Кто это? — спрашивает он.
Я протягиваю ему телефон, обнимаю его и изо всех сил прижимаю к себе. Когда он опускает руку с телефоном, он плачет, плачет так, как будто никогда не перестанет.
Пятница, 22 марта 1996 года
11.15
Сегодня день похорон отца, и дом родителей до отказа забит родственниками всех степеней и возрастов, от дядюшек и тетушек до бойфрендов моих троюродных сестер; объявился даже бывший четвертый муж бывшей невестки моего дедушки.
Одна пожилая дама подходит ко мне, обнимает меня и целует в щеку, а я понятия не имею, кто она и откуда.
— Я искренне соболезную вашей утрате, — говорит она. В ее голосе чувствуется йоркширский акцент.
— Спасибо, — отвечаю я.
— Ваш отец был отличным человеком.
— Да, — вздохнув, говорю я. — Вы правы.
Подобные церемонии происходят на протяжении всего дня. Люди приходят, подходят ко мне, говорят со мной, рассказывают о том, что видели меня в последний раз, когда я еще только начинал ходить, или удивляются тому, как быстро я вырос и стал таким красивым юношей, или, как говорит сейчас одна из дам, мой отец может мной гордиться. Она начинает во всех подробностях объяснять мне степень своего родства с нашей семьей по линии моей матери. Как я понял ее, она является троюродной сестрой мужа двоюродной сестры моей мамы. Когда-то, когда мне было одиннадцать лет, мы встречались, и она подарила мне на Рождество поезд. Я, правда, этого не помню. Я стою и думаю лишь о том, как избавить себя от подобных разговоров и не показаться при этом грубым и невежливым, и вдруг рядом со мной появляется Элисон.
— Простите, что перебиваю вас, — извиняется она перед пожилой дамой, — но мама Джима хочет поговорить с ним и зовет его на кухню.
— О, не волнуйтесь, — отвечает пожилая дама. — Мы найдем возможность поговорить об этом позже.
Я улыбаюсь пожилой даме, а Элисон берет меня за руку и ведет через прихожую по направлению к входной двери.
— Ты вроде сказала, что мама на кухне? — смущенно спрашиваю я.
Элисон улыбается:
— Я соврала. Я наблюдала из другого конца комнаты, какое мученическое выражение было на твоем лице, и решила, что самое время тебя спасать.
— Необычайно умно, мисс Смит, — говорю я смеясь. — Помощь пришла вовремя.
— Ты не хочешь немного подышать воздухом, пока я покурю? — спрашивает Элисон.
— Да, — отвечаю я. — С удовольствием.
Я открываю входную дверь и сажусь на ступеньку крыльца. Элисон садится рядом и прижимается ко мне.
— Это было мое любимое место, когда я был ребенком, — говорю я, а она закуривает. — Обычно я отсюда наблюдал за всем, что происходит вокруг.
Элисон глубоко затягивается и с шумным придыханием выпускает дым. Она, опустив голову, смотрит вниз рассеянным взглядом, а затем снимает пушинки, прицепившиеся к ее колготкам на икрах.
— Ну как ты? — спрашивает она, ища и снимая пушинки.
— Ничего, — отвечаю я. — Все еще не могу поверить в то, что случилось. Все утро я думал о том, как мне, такому молодому, всего в двадцать пять лет, остаться без отца. Ведь такое больше подходит для людей, которым тридцать или сорок, но никак не двадцать пять. Ведь в таком возрасте люди еще не перестают быть детьми.
— Как это несправедливо, — говорит Элисон. — Не могу смириться с тем, что такое горе постигло тебя.
— Мне так плохо без него, Эл, так плохо. Я сейчас пытаюсь припомнить все, что он мне говорил, пытаюсь припомнить каждый миг, который мы провели вместе. Мне хочется вспоминать и мысленно видеть все это еще и еще, как будто я прокручиваю запись на видеомагнитофоне, но не могу, потому что никогда по-настоящему не сосредотачивался на этих моментах, пока он был жив. Я никогда не любил оглядываться на прошлое, потому что уверен, что люди, которые смотрят только назад, не имеют будущего. И только сейчас, когда его не стало, я понимаю, что каждый должен регулярно обращаться к прошлому, обдумывать и переосмысливать его. Необходимо обращаться к прошлым событиям, пересматривать и переосмысливать их, пытаться извлечь смысл и уроки из этих событий, поскольку их участники не вечно могут быть с нами.
11.31
Служащие похоронного бюро только что прибыли, чтобы отвезти членов семьи на отпевание в церковь Святой Марии, и среди собравшихся сразу началась суета. Было решено, что моя мама, моя сестра, Элисон и я поедем в первой машине, остальные ближайшие родственники поедут во второй и в третьей машинах. Когда я сказал об этом Элисон, она, казалось, восприняла это с неохотой.
— Ты уверен? — спросила она. — Может быть, в первой машине следует ехать кому-либо из ближайших родственников, например тете или кому-нибудь еще? Просто я чувствую себя немного самозванкой. Ведь фактически я же не член семьи, верно ведь? Может, мне ехать с одним из твоих дядей или с кем-либо другим?
— Нет, — решительно сказал я и, обняв, прижал ее к себе. — Ты абсолютно не права. Я считаю тебя частью моей семьи. Я не думаю, что сумел бы преодолеть все это без тебя. Ты прошла рядом со мной весь путь. Ты навела порядок во всем, начиная от укладывания моих вещей в дорогу до покупки билетов на поезд. Ты сделала все, чего я бы один никогда не сделал. Ты видишь, что необходимо, и доводишь дело до конца. Ты просто все понимаешь. И в этом-то все дело, верно? Ведь у тебя же чутье на хорошее. Вот поэтому ты и часть моей семьи.
А потом, не говоря больше ни слова, я взял ее за руку и повел туда, где нас ждали остальные члены моей семьи. Мы по одному стали садиться в первую машину; сначала села мама, за ней моя сестра, потом я, а за мной Элисон.
Это и была моя семья.
Часть четвертая
Затем: 1997 год
1997 год
Пятница, 17 января 1997 года
9.34
Сегодня мы наконец-то окончательно съехались. За несколько месяцев до Рождества в филиале «Грин Лоу» в Блекфрейрс открылась вакансия. Теперь должность у Джима более важная, чем раньше, больше ответственности, но и денег тоже больше. Мы переезжаем в квартиру, расположенную в бельэтаже перестроенного дома в Мьюзвелл-Хилл. В квартире гостиная, небольшая кухня и ванная. Это, конечно, не рай, да и плата непомерная, но, посовещавшись, мы решили, что пока она нам подойдет. Самое привлекательное в этой квартире то, что она частично меблирована, поэтому нам не придется производить больших затрат на обстановку, нужно будет купить только то, без чего действительно не обойтись, например столовый гарнитур из сосны — стол и четыре стула, их мы купили на распродаже в мебельном центре. Это была наша вторая совместная покупка. Я ощущаю волнение и душевную приподнятость оттого, что теперь у меня свой стол и четыре стула, а это значит, мы можем пригласить кого-нибудь к себе на обед: мы можем принимать гостей. Это вселяет в меня предчувствие, что мы на правильном пути, ведущем к тому, чтобы стать по-настоящему взрослыми и самостоятельными. Мы наконец начали выходить из полустуденческого состояния, и мне кажется, что мы уже можем считаться настоящей семейной парой.
10.00
Я и Элисон с большим грузом нашего добра, сложенного в задней части автофургона, взятого мною напрокат на время уикенда, только что подкатили к своему новому жилищу. Я вылезаю из кабины, раскрываю задние дверцы и долго стою, глядя на черные мешки для мусора, набитые разным скарбом, чемоданы, сумки, коробки. Странное чувство возникает при виде упакованного имущества, принадлежащего вам, которое, как вы сами полагаете, придает вам статус хозяйствующего субъекта. А еще более странное чувство охватывает вас, когда оказывается, что часть этого добра принадлежит другому человеку, с которым вы решаете разделить свою жизнь.
К счастью, Ник и Джейн нашли время помочь нам, и, когда мы тащим все эти коробки, мешки, сумки и чемоданы в квартиру, мне неожиданно приходит в голову мысль, что вещей у Элисон не так уж и много. Она никогда не обременяла себя вещами. Все, что у нее было, так это вещи и предметы, необходимые девушке в быту: книги для обязательного чтения, свечи, индийские постельные покрывала, подушки, фотографии семьи и друзей, портативный черно-белый телевизор, давно тоскующий по свалке, допотопный видеомагнитофон с верхней загрузкой кассеты, целый мешок косметики (в том числе несколько миллионов флаконов шампуней и кондиционеров, и это несмотря на то что в последнее время я видел на ее плечах всего одну голову, которая нуждается в обработке шампунем/кондиционером) и, конечно же, одежда — вот, пожалуй, и все. Обычный девический набор. Вернее, скромный девический набор. Не такой громадный джентльменский набор, как у меня. В ее наборе не было сотен компакт-дисков, подставок для хранения компакт-дисков, хай-фай-стереосистемы, не совсем древнего переносного телевизора, не совсем древнего видеомагнитофона, двух чемоданов, черных мешков для мусора с одеждой, обувью и кроссовками, многих десятков старых номеров журналов для мужчин, «Экономиста», изображения Чуббаки
[43] во весь рост, вырезанного из плаката на картонной основе, давнишних (но я все еще собираюсь почитать их, поскольку там столько интересных статей) воскресных приложений к газетам, джойстика для компьютерных игр, неприкосновенного запаса напитков (четыре упаковки «Карлсберга», бутылка «Джека Дениэлса», наполовину выпитая бутылка «Абсолют ситрус») и еще многого, многого и многого другого.
19.33
Наш первый вечер в новой квартире. Только я, Джим и Диско. Маленькая городская семейная ячейка. Мы смотрим телевизор, ждем на дом еду из китайского ресторана, торгующего навынос, и напитки — шесть упаковок пива «Бек» — из магазина рядом с нами. Но лучше всего мы чувствуем себя, когда садимся за наш новый стол и начинаем вкушать принесенную китайскую еду.
— Какое это счастье, — говорю я, держа в руке чек из ресторана. — Как это прекрасно. Когда мы поужинаем за нашим новым общим столом, как ты отнесешься к тому, чтобы отдохнуть на нашей общей кровати?
Джим улыбается во весь рот:
— Дорогая, тебе всегда приходят в голову превосходные идеи.
Пятница, 14 февраля 1997 года
7.31
Я выхожу в вестибюль проверить содержимое почтового ящика. Среди макулатурной почты попадается конверт, присланный мне родителями. Я сразу же догадываюсь, что в нем, и открываю его со смешанным чувством любопытства и вины. Внутри светло-желтая поздравительная открытка с золотым сердцем посредине. На развороте надпись: «В День святого Валентина все еще тоскую по тебе. Д.». Я понимаю, что должна выбросить ее, но не могу. Я кладу открытку в конверт, а когда Джим уходит на работу, прячу ее в коробку из-под обуви.
Четверг, 13 марта 1997 года
6.43
Прошел месяц с того дня, как я и Элисон стали жить вместе, и все у нас распрекрасно. Когда мы вместе, то большую часть времени в основном хохочем и едим разные вкусности. Поскольку мы практически никуда не ходим, наши друзья волнуются, живы ли мы вообще. Но мы никуда не ходим не потому, что мы не можем, а потому, что не хотим. Мы чувствуем себя примерно так, как Том и Барбара в «Хорошей жизни»
[44], — полностью независимыми от внешнего мира. Мне нравится все, что происходит между нами. Вот, к примеру, сейчас я лежу на кровати рядом с Элисон, слушаю программу «Сегодня» и думаю о том, что пора вставать, как вдруг совершенно неожиданно до меня доносится запах, которого я никогда прежде не ощущал… по крайней мере, я никогда не обонял его из этого конкретного источника.
— Это ты? — спрашиваю я, толкая Элисон под бок.
— Что я? — отвечает она, явно притворяясь спящей.
— Ах ты негодная врунья, — говорю я, водя носом и принюхиваясь. — Я знаю, что это не я и не Диско, кстати, ее и в комнате-то нет. Так кто же это, по-твоему? — Я обнимаю ее и говорю, как с ребенком, успокаивающим тоном: — Все нормально, не бери в голову. Просто ты пукнула. Ну и на здоровье.
— Меня пучило всю ночь, но я старалась ничего не выпускать наружу, — оправдывается Элисон, но не выдерживает и заливается смехом, в котором примерно девять частей веселья и всего одна часть стыда. — Я виновата, Джим, прости меня. Я никуда не годная подружка, да?
— Почему?
— Ну, потому, что я… — она изображает на лице гримасу отвращения, — …при тебе.
— Мне многое не понятно, — говорю я. — Но не волнуйся и не бери в голову. Мы столько времени вместе, и только сейчас я впервые унюхал, как ты пукнула. Как случилось, что я не ощущал этого прежде? Ведь каждому время от времени надо пукать. Даже тебе. Так где же ты это делала?
Элисон в смущении хватается за голову.
— Когда ты дома, то в основном в ванной, иногда в прихожей, бывает перед входной дверью, а иногда в общественном месте, где я могу обвинить в этом кого-нибудь другого.
— Да ты не в себе. Ты это понимаешь?
Элисон кивает, а затем целует меня.
Пятница, 28 марта 1997 года
19.09
Начало вечера, я и Элисон сидим перед телевизором, Диско вытянулась между нами.
— А ты знаешь, она похожа на тебя, — говорит Элисон.
— Кто?
— Диско.
— Ты хочешь сказать, что я похож на кота?
— Да нет. Я просто думаю, что если она и похожа на кого-нибудь из нас, то это на тебя. Ты же как-никак ее папаша.
Я смотрю на Диско, которая, развалившись на спинке, широко зевает.
— Наверное, ты права, — говорю я, приглядываясь к кошке. — Она похожа именно на меня.
Пятница, 4 апреля 1997 года
3.45
— Ты проснулся?
В спальне темно; я поворачиваюсь к Элисон, а затем ищу глазами будильник, который стоит на полу у кровати с моей стороны.
— Нет, — вздыхаю я.
Элисон смеется:
— Мне не спится.
— Почему?
— Я кое-что надумала.
— Заснуть снова ты мне, конечно же, не дашь, пока мы не поговорим, так?
— Не дам.
— Ну, тогда давай говори.
— Вот уже три месяца, как мы открыто начали жить вместе, — гордо заявляет Элисон. — Я просто хочу убедиться в том, что у нас все в порядке.
— Позволь для начала спросить тебя, ты знаешь, который сейчас час?
— Знаю.
— И ты все равно хочешь получить ответ на свой вопрос?
— Да.
— Даже несмотря на то что нам обоим завтра вставать чуть свет и идти на работу?
— Да.
— Отлично. Я всем доволен. Ты действительно… как раз то, что нужно для жизни.
Элисон смеется:
— «Как раз то»? Но ведь ты-то знаешь, что я лучше, чем «как раз то».
— Ну хорошо, в таком случае можно сказать, что ты не такая уж и плохая.
— Я знаю, ты думаешь, что у меня не все дома, потому что у меня действительно не все дома. Но мне всего лишь необходимо убедиться, что все у нас хорошо. — Она на мгновение замолкает, а потом добавляет: — Отношения между людьми — это прежде всего общение, вот я и общаюсь с тобой.
— Спасибо за информацию. Может, теперь поспим еще?
— Поспим, — соглашается Элисон сонным голосом и целует меня в подбородок.
Она почти мгновенно погружается в сон, а я не могу заснуть и теперь лежу рядом с ней, размышляя о том, какой болезнью я, должно быть, переболел, что сопение, похрапывание и причмокивание женщины, лежащей рядом со мной, звучат для меня чарующей музыкой.
Воскресенье, 25 мая 1997 года
15.00
Я сижу у телефона и уже довольно долго разговариваю с Джейн. Джим смотрит телевизор в гостиной, а Диско, лежа возле меня на спинке, перекатывается с боку на бок по кровати, время от времени запуская когти в покрывало.
— Ну так как протекает совместная жизнь? — спрашивает Джейн.
— Грех жаловаться, — отвечаю я, не пытаясь приглушить счастливых ноток в голосе. — Я чувствую, что по-настоящему нужна ему.
— Как здорово! Я так рада за вас.
— Мне кажется, что за все то время, что мы вместе, мы прошли через все стадии: сумасшедшая влюбленность; непонятные, не совсем настоящие отношения — это когда мы жили в разных городах, — тогда все, что происходило, каким-то образом давило на нас. Но вот теперь мы по-настоящему живем вместе, и я… Понимаешь, дело в том…
— Ну?
— У меня такое чувство, что все очень уж хорошо.
— Как во время медового месяца?
— Именно так. Такое чувство, будто это такое время, когда мы относимся друг к другу самым наилучшим образом. Я уверена, что это долго не продлится. Рано или поздно этот медовый месяц закончится.
Суббота, 5 июля 1997 года
18.33
Мы впервые пригласили нескольких друзей на обед. Они должны прийти примерно через час, а пока что я смотрю видеозапись последней серии игры «Свидание с незнакомкой»
[45], происходившей в прошлый уикенд. Я хочу, чтобы выиграла участница под номером три, но знаю, что студент с блестками на рубашке выберет номер два, потому что она сумела одним из своих ответов дать ему понять, что она блондинка. Вдруг я чувствую что-то не то. Я беспокойно повожу носом, вдыхаю воздух, дабы окончательно убедиться в том, что может пригрезиться только в кошмарном сне, но оказывается явью.
Принюхиваюсь.
Принюхиваюсь.
Принюхиваюсь.
Принюхиваюсь.
Так оно и есть.
Сижу в комнате, заполненной дымом. По воздуху плывет запах сгоревшего цыпленка под соусом провансаль. Я соскакиваю с кресла и вижу Диско, стремительно выбегающую из кухни. Я хватаю перчатки-прихватки с вышивкой «Добро пожаловать в Норидж», подаренные нам на Рождество мамой Элисон, и открываю дверцу духовки. Оттуда мне шлет привет дымящаяся куча обуглившихся останков цыпленка, покоящегося на блюде из огнеупорного стекла.
Я погубил цыпленка под соусом провансаль.
Оборачиваюсь, вижу стоящую в дверях полуодетую Элисон и снова смотрю на то, что должно было быть цыпленком под соусом провансаль.
Цыпленок погиб так же, как и я.
— Ты не представляешь себе, как мне жаль… — начинаю я, но Элисон не собирается ждать моих объяснений. Она поворачивается и уходит.
18.36
Сидя на краю кровати, я обдумываю случившееся. Некоторым образом чувствую себя виноватой за катастрофу, произошедшую с горячим блюдом. Ведь именно я передала в руки Джима судьбу цыпленка под соусом провансаль. И ведь знала, что буду жалеть об этом. Ведь знала же. Но в то же самое время мне не хотелось начинать нашу новую жизнь с придания ему статуса идиота, неспособного действовать даже сообразно простым указаниям. Ладно, будь что будет, а мне надо принять душ, уложить волосы и накраситься.
— Послушай, мне так жаль, — тянет Джим, стоя в дверях. — Я совершенно забыл о цыпленке.
— Да тебе и надо-то было всего-навсего выключить эту поганую плиту, когда она засвистит, — злобно обрываю его я. — Четырехлетний ребенок сделает это. Или даже не дрессированная обезьяна.
— Ну прости, — канючит Джим.
Я не могу заставить себя разговаривать с ним.
— Ну мне правда ужасно жаль, что так вышло. Послушай, крошка, я знаю, что делать. Ты готовь себя к приему гостей, а я наведу порядок на кухне. А когда гости придут, я скажу им, что во всем виноват я.
— Отлично, — равнодушно-злым тоном говорю я, и буквально сразу же все мои надежды на то, что вечер будет веселым и приятным улетучиваются, поскольку я слышу, как Джим крутит телефонный диск, а затем говорит:
— Я хочу заказать ужин из «Банкета в пекинском саду» на шесть персон.
Воскресенье, 6 июля 1997 года
1.15
Мы с Джимом в постели, но лежим не как обычно, обнявшись или соприкасаясь телами; сейчас между нами расстояние, и мы все еще злимся друг на друга. В конце концов все обошлось. Угощение было хорошим, нашим друзьям все понравилось, а что касается Джима, то он был просто само очарование. Многие посчитали бы такой вечер удачным. Но только не я. Сейчас, лежа в постели, я переживала случившуюся размолвку и проклинала себя за то, что в злобе назвала духовку поганой плитой. У меня было такое чувство, что именно эти слова внезапно все изменили между нами. С того момента, как мы съехались и стали жить вместе, я прилагала отчаянные усилия к тому, чтобы подавить эту особенность своего характера, даже пыталась внушить себе, что она вообще каким-то образом уже исчезла.
Все были уверены, что мы безумно влюблены в друг в друга.
Все были уверены, что наши отношения обновились и укрепились, подобно стиральному порошку, в который добавлен пятновыводитель.
Все были уверены, что мы не ругаемся и не обзываем друг друга обидными словами.
Как бы мне хотелось вернуть время назад, к тому моменту, когда мы ожидали прихода друзей, и позволить Джиму сжечь столько разной еды, сколько ему заблагорассудится. А я бы отнеслась к этому спокойно и даже отрешенно. Я бы просто рассмеялась, смеялась бы и в том случае, если следствием его рассеянности было бы и худшее несчастье. Но сейчас я прервала перемирие, но мне кажется, что мы обязательно вернемся к той ситуации, которая существовала до прихода гостей.
— Джим? — шепчу я, повернув голову в сторону распростертого рядом тела. — Ты со мной не разговариваешь?
— Х-м-м-м-м? — бормочет он что-то непонятное.
— Ясно, ты со мной не разговариваешь. Ну послушай… прости.
— Все нормально, — беззлобно говорит он. — Я сам виноват.
— Мир? — спрашиваю я, потирая своей ступней его лодыжку.
— Да, — отвечает он. — Снова мир и дружба.
Пятница, 22 августа 1997 года
8.01
Мы с Джимом собираемся на уикенд в Норидж, чтобы отпраздновать мой двадцать седьмой день рождения вместе с родителями. Они позвонили Джиму и сказали, что хотят подготовить для меня сюрприз и пригласить на торжество целую кучу дальних родственников, с которыми я не виделась многие годы. Когда Джим сообщил мне эту страшную новость, я настолько сильно разозлилась на него за то, что он согласился привезти меня туда, что довольно долгое время едва разговаривала с ним. Сейчас я, правда, немного успокоилась, но только самую малость, потому что все еще не могу поверить, что Джим заставил меня попросить на работе трехдневный отпуск, чтобы мы могли приехать к родителям пораньше.
— Ну что, — говорю я Джиму, застегивая молнию косметички. — Нам лучше выехать сейчас, если мы собираемся приехать к родителям до обеда.
— Нет, мы пока не можем ехать, — отвечает Джим, роясь в ящиках моей прикроватной тумбочки. — Не могу найти твой паспорт.
— Так он в ящике кухонного стола… — Я внезапно замолкаю и внимательно смотрю на него. — А зачем тебе понадобился мой паспорт?
— Да потому что без него нас не выпустят из страны.
— Ты что, забыл куда мы едем? Мы же едем к родителям.
Джим трясет головой.
— Но ты…
— Я все наврал.
— Так куда мы, в конце концов, едем?
— В Нью-Йорк.
— В Нью-Йорк?
— На три дня в Нью-Йорк. Уезжаем сегодня днем, прибываем в понедельник вечером.
— А на работу?
— Я позвонил твоей начальнице и договорился с ней.
— Я сразу поняла, что затевается какая-то непонятная история. Сколько раз я пыталась договориться с ней о встрече в понедельник, но она как-то загадочно улыбалась и меняла тему разговора.
— Это мои проделки.
Джим открывает конверт, лежащий на кровати, и протягивает мне билеты.
— Ведь это нам не по карману, — говорю я, глядя на него.
— Не по карману, — соглашается он, — но нам надо немного отдохнуть и переменить обстановку, это мы и делаем.
— Но я-то укладывала вещи не для поездки в Нью-Йорк. Я укладывалась для скучного и нудного уикенда у родителей.
— Я знаю, — отвечает Джим. — Попробуй сказать, что я непрактичный, а? Смотри, такси, которое повезет нас в Хитроу приедет за нами через полтора часа, так что начинай укладываться заново. Да, послушай-ка… ты, наверное, знаешь, где мои джинсы, у которых я обрезал штанины, а? Нигде не могу их найти, хотя уверен, что они должны быть где-то здесь.
— Нет, — говорю я. — Я их уже сто лет не видела. Может, ты потерял их при переезде? А вообще-то зачем тебе эти страшные штаны?
— Возможно, они и страшные, — задумчиво соглашается Джим, — но мне они почему-то нравятся.
Суббота, 23 августа 1997 года
10.23
Весь пол у кровати усыпан оберточной бумагой от моих подарков Элисон ко дню рождения. Я подарил ей несколько пар сережек с жемчугом, записную книжку с золотым обрезом и две книги, которые она хотела иметь («Бог мелочей»
[46] и «Холодная гора»
[47]). Окна в номере открыты. Мы лежим в постели и слушаем шумы Нью-Йорка.
— Даже шум уличного движения не такой, как в Лондоне, — говорит Элисон. Она умолкает и смотрит на меня. — Глупее этого ничего не скажешь, да?
— Ну что ты, — успокаиваю я ее. — Это, кстати, очень тонкое наблюдение.
Элисон смеется:
— Это как раз то, что больше всего привлекает меня в тебе. Я могу говорить глупости и при этом не чувствовать себя дурой.
15.03
Мы обедаем в кафе недалеко от Рокфеллер-центра. Наш столик стоит у окна, и мы видим проходящих мимо людей. Мы сидим друг напротив друга, время от времени наши взгляды встречаются, и тогда мы смеемся, как будто знаем то, что никто, кроме нас, не знает.
22.34
Мы здорово устали. После многочасового хождения по самым лучшим барам и клубам Манхэттена мы сочли за благо провести остаток вечера в гостинице и посмотреть, что показывают по американскому телевидению. И вот мы сидим в своем номере, и я галочками отмечаю в меню то, что утром нам принесут на завтрак.
— Сок апельсиновый или грейпфрутовый?
— Грейпфрутовый.
— Чай или кофе?
— Для меня кофе, пожалуйста.
— Хлопья? У них есть мюсли, кукурузные хлопья, отруби и овсяная каша.
— Не надо.
— Фрукты?
— Я предпочитаю то, что едят ножом и вилкой.
— Хорошо, сколько яиц?
— Два.
— Каких?
— Яичница-глазунья, — отвечает Джим.
Я не могу не рассмеяться:
— Ты хоть раз заказывал себе яйца в ином виде? Ладно, перейдем к следующему. Сосиски?
— Сосиски тут нормальные?
Я пожимаю плечами.
— Ну ладно, закажи мне несколько штук на пробу.
— Канадский бекон?