— Послушай, Чарли, можешь называть меня каким угодно чудовищем, но помни, что я единственное чудовище на этой вшивой студии головорезов, которому не наплевать, что будет с тобой. — В голосе Муншина с каждой фразой появлялись новые интонации. — Так что не играй со мной. Я не хочу выяснять, у кого из нас крепче мускулы. Потому что — хочешь верь, хочешь нет — твоя судьба волнует меня, Чарли.
— Подобное возмущение свидетельствует о глубоких изменениях в нашем обществе, — заявил Оглеторп в Палате лордов 12 декабря 1728 года. — Разве мы не присутствуем при рождении нового общественного мнения? Альтруизм! Вспомните об актах благотворительности и пожертвования, которые множатся с каждым годом, о все более многочисленных богадельнях и сиротских приютах, появляющихся стараниями добросердечных и благородных людей. Цивилизованный мир все нетерпимее относится к страданиям и несправедливости! Свет филантропии становится все ярче!
Айтел рассмеялся, но даже и его критическому уху смех показался чересчур пронзительным. Он злился, что выдал свою привязанность к Муншину, и потому сказал:
На что Августус Муир с негодованием ответил:
— Да, я вижу перед собой рыдающего навзрыд удачливого продюсера.
— Вместо того чтобы радоваться, надо сожалеть, что сердца людей нашего прекрасного королевства смягчаются! Жизнь у моряков тяжелая, это факт, и бесполезно лить слезы по этому поводу. Отнеситесь к ним ласково, и на наших кораблях останутся лишь одни бабы. Англия живет за счет внешней торговли и только лишь за счет внешней торговли, а значит, жизнь ей дают наши моряки. Ваша филантропия уничтожит процветание!
— Пошел ты, Айтел, к черту, — тихо произнес Муншин. — Я же не говорил, что буду рыдать по тебе навзрыд. Я сказал, что немного переживаю.
Суровость Муира никого не удивила. Весь Лондон знал, что богатый немец превратился в жестокого мизантропа.
Айтел сел глубже в кресле и вытянул ноги.
Однажды вечером, как обычно, Филипп был на своем посту перед дворцом на Родерик-Парк. Он стал свидетелем того, как после заседания Королевского совета под председательством Валпола во дворец вернулась карета.
— Что ж, Колли, — сказал он, — с этим я могу согласиться.
Филипп увидел, как карета скрылась за большими воротами, и спрыгнул с дерева, намереваясь вернуться во Флит.
— Айтел, исходи из того, что на данный момент это так. В мире слишком много других людей, с которыми надо сражаться. Я не хочу сражаться с тобой.
— В таком случае давай не будем больше говорить о Серджиусе.
Но тут он неожиданно увидел молодого мужчину.
— Что, если я скажу тебе, что понимаю, почему ты так относишься к этому малому? Поверь, я это понимаю. Сколько бы грязи я ни видал, заполняя дыры не в одной омерзительной и дохлой картине, я по-прежнему достаточно сентиментален и считаю, что каждый человек должен относиться альтруистически к кому-то. Во всяком случае, хотя бы к кому-то одному на свете. Так что ты можешь проявить альтруизм в отношении Малыша. Я не буду больше с тобой сражаться.
Клеменса Муира.
Айтел не спеша сделал большой глоток из своего стакана. Он уже чувствовал себя немного лучше.
Сына Августуса. Филипп неоднократно видел его вместе с патриархом. Внешне Клеменс был очень похож на отца: уже отяжелевший, он был тоже слишком «немцем», по мнению англичан.
— Я открою тебе один секрет, — сказал он. — Мы с тобой отлично поладим, если ты не будешь произносить длинных речей.
Клеменс был преемником Августуса на посту главы Фактории Муира.
В ответ на эту отповедь Муншин терпеливо улыбнулся.
Рядом стояли два стражника.
— В таком случае выслушай следующее. Я хочу, чтобы ты сказал мне со всей объективностью и честностью, потому что, Айтел, ты обязан быть со мной честным, так вот скажи мне, как, ты думаешь, поведет себя Серджиус, если я уговорю его пойти навстречу предложению дяди Германа.
Испуганный Филипп отступил назад.
— Дяди Германа? — переспросил Айтел. — Дяди Германа Тепписа?
Клеменс представился.
Колли осклабился.
Филипп поздоровался:
— Пожалуйста, не говори так громко.
— Я…
— Мой отец догадывается, кто вы, — прервал Филиппа Клеменс. — Он также знает, что вы за ним наблюдаете вот уже несколько недель.
Оба рассмеялись, словно то была давно знакомая семейная шутка.
— Ну, Колли, — сказал Айтел, — за это стоит как следует выпить.
— Расскажи мне про Серджиуса, дружище.
Филипп не смог скрыть своего удивления. Ничто не говорило о том, что его наблюдательный пост был замечен.
— Чтобы доказать мою смекалку?
— Он соизволил дать вам время, полагая, что вы оставите его в покое. Сегодня он послал меня сказать вам, что, если вы по-прежнему будете за ним следить, если вы еще хотя бы раз сюда вернетесь, он прикажет бросить вас в Темзу! Что касается меня, то я прослежу, чтобы вы там простились с жизнью. Моя семья не желает иметь дела с выродком!
— Ты знаешь, что я думаю о твоей смекалке. Ты хочешь, чтобы я встал на четвереньки? — прогремел Муншин. — Для чего, ты думаешь, я сюда пришел?
Айтел осторожно отхлебнул спиртного. Впервые за многие недели он почувствовал, что выходит из депрессии.
Клеменс Муир был одним из тех детей, которые во всем подражают отцу. Он считал своим долгом быть таким же жестоким, как и его отец.
— Можно покончить с вами и так, как это сделали с вашей матерью!
— Я тоже не слишком тебя люблю, Колли, — медленно произнес он, — и ты далеко не самый тупой джентльмен и борец, с каким я когда-либо имел дело, но мне кажется, ты недооцениваешь Малыша.
При упоминании о Шеннон Филипп сжал кулаки.
— А ты уверен, что ты не папаша, гордящийся своими детьми? — Муншин провел толстой рукой по иссиня-черной челюсти. — С моей точки зрения, Серджиус просто удачливый авантюрист.
— Сколько тебе лет?
— После стольких лет ты все еще веришь в удачу?
— Четырнадцать, — ответил мальчик.
— В удачу — верю. В благоприятный момент установить нужную связь? В такую удачу я верю. И твой приятель очень удачливый деятель.
— Это не тот возраст, чтобы умирать. Темза совсем рядом. Пошел вон!
— Нет, все так просто не бывает. — Айтел потрогал плешину на голове. — Не знаю, должен ли я говорить о нем, Колли, но… — Айтел вздохнул, словно уступая соблазну продолжить разговор. — Ты прав: мне он нравится. Он был мне другом на протяжении одного из мучительных для меня месяцев, и мне не хотелось бы видеть, как он превращается в нечто скверное.
Филипп не шелохнулся.
Клеменс резко толкнул его двумя руками. Мальчик чуть не упал на спину.
— Где ты видишь какое-либо превращение? — спросил Муншин. — Малый получит двадцать тысяч долларов в утешение, когда Лулу скажет ему, что по-настоящему любила его, и — привет.
— Уходи!
Клеменс вновь ударил его.
Айтел помолчал с многозначительным видом.
— И больше никогда не возвращайся!
— Знаешь, подумай лучше о возможности использовать его в качестве киноактера.
Филипп отступил, но сразу остановился.
— В качестве киноактера, говоришь? — Лицо Муншина стало серьезным.
И тогда стражники сделали вид, что целятся в него. Клеменс же стал бросать в Филиппа камни.
— Да. Ему не хватает пяти лет для театра, но есть в нем что-то, что работает потенциально на кассу. Я не говорю, что из него выйдет хороший киноактер, потому что, ей-богу, не знаю, есть ли у него настоящий талант. Но, Колли, если мое мнение чего-то стоит, этот мальчик обладает большой притягательной силой.
Охваченный страхом, мальчик побежал.
— Вот теперь, послушав тебя, я вижу: в нем кое-что есть, — раздумчиво произнес Колли.
Заливаясь слезами, он несколько раз падал. Клеменс Муир осыпал его градом камней!
— Безусловно. Неужели ты считаешь, что Лулу стала бы тратить время на парня, в котором ничего нет?
— Чего я — после всего сказанного — понять не могу, — заметил Колли, — так это почему ты не спешишь надоумить его послушать меня. Я считал, что парень — твой друг.
Восемнадцатого июня 1728 года суд по делам о несостоятельности отправил во Флит под охраной двух солдат нового должника.
— Я не знаю, годится ли он для этого. Если у него нет таланта, или ему такие вещи неинтересны, или же он станет слишком быстро чересчур популярным, он может превратиться в напыщенного наглеца. Я вижу, как он превращается в актера, который, прочитав сотню страниц Пруста, отведет на приеме в сторонку первую попавшуюся знаменитость и станет рассказывать, как он ненавидит профессию актера, так как она мешает ему стать великим писателем. А потом каждая амбициозная девчонка, готовая позавтракать в его гримуборной, будет выслушивать лекцию о том, какой идиот режиссер его картины, понятия не имеющий о разнице между Методом и французским актером Кокленом.
Мужчина лет тридцати, со вкусом одетый, нес тяжелый кожаный саквояж.
— Ну и перспективу же ты видишь, — заметил Муншин. — Я даже не знал, умеет ли наш атлет читать.
Войдя в привратницкую, он, казалось, был морально убит, осознав реальность своего заключения.
— Да, конечно. Он и сам этого не знает, но хочет стать интеллектуалом. Я редко ошибаюсь в такого рода предсказаниях. Он же ненавидит интеллектуалов, как журналист, пишущий для иллюстрированного журнала в маленьком городке.
Ему дали понять, что он должен будет «позировать для своего портрета».
— Очень интересно, — заметил Колли. — Хочешь знать, как я представляю его себе? Когда его потенциал полностью раскроется, — если у него, конечно, есть потенциал, — из него получится типаж из супервестерна. Во всех отношениях. Он будет поливать грудь тоником, чтобы выросли волосы, и бить тебя в мошонку, сражаясь не на жизнь, а на смерть. Скажу кое-что похуже. Я чувствую, что в этом малом сидит мерзость. Он может стать актером-любителем и профессионалом-добровольцем, который открывает в светской хронике охоту на подрывных элементов вроде тебя.
Айтел с невеселым видом пожал плечами.
Два главных надзирателя, четыре стражника и ключник Господского дома встали перед ним.
— Ну, не уверен, что я не согласен с тобой. Это возможно. Данный тяжеловес легкого веса может пойти по сотне дорог. Потому-то он мне и интересен.
Во Флит «позирование для портрета» не имело ничего общего с искусством. Стражники запоминали лицо нового жильца, чтобы потом узнавать его как в тюрьме, так и в тюремных границах.
Колли кивнул.
Играя в эту забавную игру, мерзавцы в совершенстве овладели искусством физиогномики.
— Тебя, возможно, притягивают битники, мне же они кажутся просто психопатами.
Улыбаясь, ключник сказал мужчине (вероятно, он это повторял всем вновь прибывшим):
— Не вешай ярлыки на людей, — резко оборвал его Айтел.
— Быть во Флит означает не войти в эти скорбные стены, а впустить это сюда!
— Этот разговор никуда нас не ведет. Я человек любопытный, Чарли. Ты все еще считаешь после всего сказанного о Серджиусе, что он не согласится на мое предложение? — Колли улыбнулся. — Что у меня нет даже маленького шанса?
И он показал пальцем на лоб мужчины.
Минут через десять тюремщики разошлись. В привратницкую вошел управляющий Томас Бэмбридж. Он сел перед новым заключенным, держа в руках его судебное досье.
— Должен признаться: не знаю. Если Серджиус сыт по горло моей бывшей богиней и готов принять предложение дяди Германа, тогда ты получишь актера, которому потребуется секретарь, чтобы разбираться с его почтой от поклонников.
— Какое несчастье постигло вас, милейший?
Мужчина испытал облегчение, увидев человека, который после грубиянов-тюремщиков показался ему более образованным и снисходительным.
— Айтел, могу сообщить тебе новость, — неожиданно объявил Колли. — Г.Т. тоже считает, что поклонники завалят Серджиуса письмами.
— Мсье Роберт Кастелл, так? — сказал Бэмбридж, читая документы. — Чем занимаетесь?
Айтел улыбнулся, услышав такое сопоставление.
— Я архитектор, мсье.
— А! Прекрасная профессия! Великое искусство. Мне тоже хотелось быть архитектором. Вы можете сообщить нам точные сведения об этом старинном строении Флит?
— Что ж, Колли, раз воры договорились…
— Разумеется, мсье.
— У меня от тебя даже задница болит. Если бы ты не был таким чистоплюем, я мог бы сработать нечто шедевральное. Как бы мне хотелось обкрутить Г.Т. с помощью Серджиуса в качестве приманки и тебя в качестве крючка. — Муншин покивал, наслаждаясь красотой своего проекта. — Чарли, а что, если ты подпишешь со мной договор о мире? Возможно, под влиянием хорошего виски я начинаю думать, что мы могли бы стать друзьями.
Бэмбридж избавил себя от необходимости читать дальше и закрыл досье.
Подобный переход от дипломатии к дружбе снова изменил настроение Айтела.
— И по какому же прискорбному стечению обстоятельств такой великий архитектор, как вы, оказался в долговой тюрьме?
— Я на свои деньги издал иллюстрированную книгу о загородных виллах древних римлян.
— А тебе не кажется, что того, что я продал себя, уже достаточно для одного вечера? — холодно произнес он.
— Интересно!
— Я рассказывал в ней об их садах, банях, планировке…
— Что же ты продал? Айтел, в моем гроссбухе ты по-прежнему числишься вундеркиндом. Ты даже и не начал понимать, что у меня в мыслях. Я знаю, что очень пьян, но вот что я думаю: Г. Т. не будет вечно хозяином на студии. — Колли произнес это шепотом, раскатившимся по всей комнате. — Мы с тобой могли бы составить интересную команду. Ты один из немногих режиссеров, никогда не опускавшихся до дешевки. А я преклоняюсь перед людьми такого класса, Чарли. Если бы мой голос был на студии решающим, уверяю тебя, что в благоразумных пределах я позволил бы тебе снимать картины какие пожелаешь. — И умолк, словно сожалея, что не вовремя высказал эту мысль.
— Интересно!
— Мы могли бы стать командой, Колли, — признал Айтел, но потом решительно покачал головой, словно напрочь уничтожая такую возможность. — Но ты совершил слишком много неприятных акций в отношении слишком большого количества картин, которые были мне дороги, и я не могу это так быстро забыть. — В голосе его вновь появилась забытая было ненависть. — И хуже всего то, что в то время ты был не прав, даже как делец. Сейчас только начинают использовать некоторые нюансы, которые я хотел показать пять лет назад.
— …я впервые поместил в ней точные изображения двух домов Плиния Младшего в Лаурентине и Тоскане.
— Интересно…
— Да перестань ты жить прошлым! — Муншин спокойно посмотрел на него. — Братец, неужели ты не способен поверить, что я, возможно, тоже хочу измениться?
— Я основывался на его письмах к Галлу и Аполлинарию.
Айтел улыбнулся как человек, переставший верить в честность других людей.
— Очень интересно!
— А ты знаешь, — сказал он, — что не чувства людские, а дела двигают историю.
Муншин взглянул на свои часы и поднялся с кресла.
— Я заказал небольшой тираж своего произведения и открыл на него подписку. Увы, книга не пользовалась таким спросом, на который я рассчитывал. Я вложил в нее свои пятьдесят фунтов. Через год типограф не захотел продлевать мой кредит, и вот я оказался здесь.
— Хорошо, — сказал он, — поскольку ты так обо мне думаешь, я представлю тебе доказательство моих добрых намерений. Забудь, что я обещал заплатить тебе две тысячи долларов по окончании сценария. Ты можешь получить их завтра. Я пришлю тебе с посыльным.
— Вы поведали мне очень грустную историю. У вас есть семья? Будет ли она жить здесь вместе с вами?
Айтел холодно посмотрел на него, словно перед ним стояло чудовище.
— У меня жена и четверо малолетних детей.
— Интересно!
— Все играешь, бросая монетки, да, Колли?
— Но сейчас они живут у подруги жены, в Дархэм-Ярде. Я не хочу обрекать их на тюремную жизнь.
— Я вас понимаю.
В голосе Муншина послышалась вся усталость двадцатичетырехчасового рабочего дня.
— Айтел, ты настоящий человек-иголка, — сказал он, слегка покачиваясь. — И ты прав. Я действительно думаю в цифровом исчислении. Знаешь, что у нас с Иленой общее? У моих родителей тоже ведь был кондитерский магазин. И в нем всегда толпился народ: каждый день туда приходил мужик собирать ставки, которые делали игроки в лотерею. Это определенным образом обтачивает характер, чего светскому щеголю вроде Чарлза Фрэнсиса Айтела, рассиживающемуся в кафе, никогда не понять.
Бэмбридж ощутил себя обворованным на дюжину шиллингов в неделю. Он не мог допустить такого и заявил:
— Когда-нибудь я расскажу тебе о себе, — почти мягко сказал Айтел.
— Позвольте мне познакомить вас с условиями жизни во Флит. Приход сюда обойдется вам в пять фунтов стерлингов. Вы должны заплатить их мне.
— Когда-нибудь. Надеюсь, Чарли. — Они официально попрощались за руку. — Так я пошлю к тебе утром посыльного. В качестве услуги самому себе. — Муншин с силой выдохнул воздух. — Какой получился вечер!
— Пять фунтов?
Айтел в хорошем настроении заснул и в столь же хорошем настроении проснулся. После сна он отлично себя чувствовал Он с аппетитом съел завтрак и выпил кофе, хотя обычно желудок у него бунтовал и успокаивался лишь в конце дня. Такое состояние довольства длилось до той минуты, пока он не осознал: придется ведь сказать Илене, что сценарий больше ему не принадлежит.
— Закон обязывает меня платить надзирателям, ключникам, привратникам. У вас есть пять фунтов?
Она расстроилась, а он, поясняя ей, что работа на Колли ничуть его не умаляет — просто ему нужно время, а деньги как раз и дадут ему время, — думал, что прошлым вечером в глубине души боялся рассказать ей об этом.
— Это практически все, что у меня есть.
— На самом-то деле ничто ведь не меняется, дорогая, — сказал он. — Я хочу сказать: этот сценарий, который я пишу для Колли, будет совсем не таким, как мой собственный, и позже я смогу написать собственный.
— Затем мы должны договориться о комнате, достойной вашего положения, на срок вашего пребывания у нас. Я сразу же отметаю дом Убогих. У нас есть Господский дом, где вы будете жить в спокойствии по цене шиллинг и четыре пенса в неделю. Вам также придется платить за еду. Сможет ли ваша семья платить за эти элементарные потребности до тех пор, пока вы не соберете сумму, которую от вас требует ваш кредитор?
Вид у нее был мрачный.
— Мисс Джонс, приютившая мою жену и детей, обещала выступить гарантом.
— Я не знала, что ты близок к краху.
— Полагаю, вы составили план, как выплатить долг в самые короткие сроки?
— Очень близок, — сказал он.
— Я рассчитываю расплатиться с типографом, предложив ему новое произведение, которое вот-вот должен закончить.
— А ты не мог бы продать свою машину? — спросила она — Разве это выход из положения?
Мужчина показал на тяжелый кожаный саквояж.
— Я просто надеюсь, что ты не сдался слишком рано. — Илена вздохнула. — Я ничего не понимаю в этих делах. Возможно, ты правильно поступил. — Произнося это, она убеждала себя, а он все время понимал, что она не верит ему: в конечном счете ее нельзя обмануть. — Я уверена, что новый сценарий получится хороший, — сказала она и промолчала весь день.
— Новый перевод с латыни трактата по архитектуре Витрувия.
— Интересно. Вы предприимчивый человек, мне это нравится.
Работа над сценарием Муншина шла легко. Много лет назад Айтел, характеризуя коммерческого писателя, сказал, что это человек, способный выдавать по три страницы в час на любую тему. А сейчас сам выдавал такое же количество страниц нового шедевра. Случалось, происходили задержки, зацепки, бывало, что он не мог написать ни строчки, но в целом его поражало, вызывало досаду и доставляло удовольствие то, как легко ему писалось. Если раньше он по многу раз переписывал одну и ту же сцену, а потом решал, что последняя версия хуже неудачной предыдущей, сейчас идеи текли рекой, отдельные сцены легко ложились рядом, и сюжет обрастал стенами, поддерживавшими друг друга. Айтел ничего не знал о Церкви, однако сцены с Фредди в семинарии получились хорошие, коммерчески хорошие, насыщенные всеми необходимыми для фильма ингредиентами. Ну что надо знать про Церковь? У старика священника был острый ум, а Фредди держался, как и следовало, заносчиво. Можно было рассчитывать на стенографический код фильма, который даст понять зрителю: перед вами пятка, но это пятка Тедди Поупа и с ней произойдет регенерация.
Бэмбридж встал, словно намереваясь показать ему Господский дом, но тут же сел. Роберт Кастелл продолжал стоять.
Айтел начал получать от работы удовольствие, перейдя на описание успеха Фредди в постижении наук. Сладость семинарии Айтел разбавил уксусом телевидения и в процессе работы понимал, что последующие сцены не могут не иметь успеха. Немножко сиропа, немножко кислоты и много души. Эти маленькие пирожки приносят геркулесовы награды, и было так приятно снова работать с циничной быстротой.
Выражение лица Бэмбриджа изменилось, и он заговорил доверительным тоном:
— Мсье Кастелл, вы кажетесь мне весьма уважаемым человеком. Известный архитектор, который к тому же переводит с латыни! Могу ли я говорить с вами откровенно?
Муншин почти ежедневно звонил из киностолицы.
— Прошу вас, дорогой мсье Бэмбридж.
— Как поживает наш Фредди? — спрашивал он.
— Что делать в моей тюрьме такому человеку, как вы?
— Отлично. Наш Фредди — настоящий живчик, — говорил Айтел и считал, что никаких проблем с характером героя больше не существует: теперь Фредди мог сыграть уже любой актер с телом лыжника, с загорелым лицом и с кучей душевности.
Кастелл сел:
— A как там Илена? — спрашивал Муншин, и сам отвечал: «Великолепно, великолепно», хотя Айтел бормотал:
— Что вы хотите этим сказать?
— Спасибо, она в полном порядке, просит тебя поцеловать.
— Господский дом Флит совершенно не соответствует своему названию. Послушайте: что касается комфорта, вы не найдете ничего подобного ни в Маршалси, ни в Людшейте, только разве этого достаточно? Несостоятельные должники — это в основном жалкие воры или мошенники, не заслуживающие лучшей участи. Но вы?
Бэмбридж удостоверился, что их никто не подслушивает.
— Вокруг тюрьмы существует зона, которая называется тюремными границами Флит. Там мои заключенные могут жить, пользуясь определенной свободой. Ваша семья сможет вас навещать, когда пожелает, а не подчиняясь тюремному расписанию. К тому же для малолетних детей таверна гораздо лучше, чем тюремная камера. Что вы на это скажете?
Только это было не совсем так. Если Айтел в ту пору был в хорошем настроении, то у Илены было все наоборот, и ее депрессивное состояние подтачивало его оптимизм. С тех пор как Айтел стал жить с Иленой, он впервые вновь испытывал чувства, знакомые по многим его старым романам. Настало время решать, как порвать с Иленой. Это всегда было деликатным делом, а с Иленой придется быть особенно изворотливым. Как бы она ни была эти дни неприятна ему своей мрачностью, своей вульгарностью, даже самой своей любовью, он всегда сознавал, что виноват он. Ведь это он завел с ней роман, он настоял на том, чтобы жить вместе, и потому должен постараться причинить ей как можно меньше боли. В то же время он не хотел рвать с ней немедленно: это внесло бы слишком большую сумятицу в его работу. Лучше сделать это через месяц, через два, когда он закончит сценарий, а пока надо ловко, медленно — как ведут большую рыбину на тонкой леске — гасить ее любовь, приглушать ее надежду, чтобы конец был таким же безболезненным, как удар клюшкой по голове уставшей рыбы. «По голове рыбины в сто четырнадцать фунтов, что я заарканил на яхте», — подумал Айтел. Как она тогда его мотала! Сейчас он был не менее хладнокровен, чем любой хороший рыбак. «Я самый хладнокровный из известных мне мужчин», — думал он и уверенно, спокойно, с беспристрастностью профессионала вел Илену, подтягивая ее к борту. Всегда существовала опасность, что она может сорваться с крючка, прежде чем он ее вытащит, поэтому борьба была изнуряющей. Он не мог допустить, чтобы она поняла, как изменилось его отношение: она навяжет ему борьбу, которая заведет их слишком далеко, — так велит ее гордость; она тут же уйдет, как только поймет, что он больше ее не любит, и Айтел вынужден был подавлять соблазн тянуть леску слишком быстро, вытаскивать рыбу слишком рано.
— А каковы условия проживания в этих тюремных границах?
Он погрузился в работу, и она давала ему необходимую отдаленность, спокойствие, отсутствие стыда. Он держался на расстоянии от Илены, ел, не разговаривая, глядя в книгу, и чувствовал, как в ней нарастает отчаяние, изматывая любовь, изматывая дух, и когда понимал, что она сейчас не выдержит и с губ ее сорвется «Мы не можем больше так жить», путал все карты.
Во время их разговора Бэмбридж внимательно рассматривал одежду Кастелл а:
— Отдайте мне ваши карманные часы, атласный камзол и туфли с пряжками, и мы не будем больше говорить на эту тему.
— Я люблю тебя, дорогая, — говорил он, нарушая молчание, и целовал ее, понимая, что при ее растерянности крючок лишь крепче засядет в ней.
Удивленный Кастелл согласился пожертвовать своими вещами.
— Я было подумала, что надоела тебе, — откликалась Илена, и в глазах ее от неуверенности стояли слезы.
— Мы в расчете?
— Да. Впрочем, прошу прощения, остались пять фунтов стерлингов, о которых мы говорили. Честное слово, так требует закон.
Крючок приходилось забрасывать снова и снова — у нее были силы для такой борьбы. Айтела порой поражало, как она умела прочесть его мысли, когда они сидели вдвоем за бокалом вина, болтая ни о чем, а он в это время думал, как от нее избавиться. Он мог даже сказать ей, какая она сегодня красивая, и глаза ребенка смотрели на него, широко раскрытые зеленые глаза, и она говорила:
Получив деньги, Бэмбридж отвел Кастелла в таверну «Королевская армия», где они стали ждать Ричарда Корбета, друга управляющего тюрьмой и одного из пяти привратников тюремных границ, который надзирал за заключенными, жившими относительно свободно. Архитектор заволновался, поскольку мужчина, сидевший недалеко от них, говорил о больном оспой, занимавшем соседнюю комнату.
— Чарли, ты ведь хочешь все покончить, верно?
— У меня никогда не было оспы, — сказал Кастелл. — Все члены моей семьи, заболевшие этой болезнью, умерли. Я буду вам признателен, если мы не задержимся здесь надолго.
— Откуда у тебя такие мысли? — говорил он, делая вид, будто сердится, а на самом деле борясь с желанием произнести одно-единственное слово «да!», которое терзало нервы — так хотелось ему произнести его. Но это было бы роковой ошибкой, так как чем бы все ни кончилось, урон был бы нанесен большой. Либо она бросит его и он не сможет работать, а он как раз вошел в нужный ритм, либо — что еще хуже — расчетливость и безразличие, которые он для таких случаев воспитывал в себе, могли исчезнуть, и он будет безоружен против ее страдания, ему покажется что ее боль страшнее всего на свете, и рыба будет спущена с крючка, это будет уже не рыба, а Илена, и ему придется начинать все сначала. Так что надо набраться терпения, надо быть хладнокровным и все время играть, изображая тепло, которое он не чувствовал.
— Разумеется.
Бэмбридж расспросил Корбета о его возможностях, но привратник утверждал, что у него в доме нет свободных кроватей.
Айтел пришел к выводу, что покончить с этой связью он сможет, лишь поняв Илену. Почему второразрядный мужчина должен тратить столько времени на пятиразрядную женщину? Это же нелогично. Второразрядные мужчины подбирают себе второразрядных женщин — вершины общества населены такими людьми, почему же он изменил своей касте? Но он знал ответ или думал, что знает: рядом с ним вечно маячил насмешник Фэй и звучали слова, которые он произнес неделю назад: «Ты напуган, Чарли, в самом деле напуган». Это правда? Последние два года у него плохо получалось со многими женщинами. Таковы законы секса: заменяй желание техникой, и сексуальная жизнь востребует долги, когда ты станешь слишком стар, чтобы расплатиться. Если он цеплялся за румынку, то к Илене он был прикован. Было ли сражение с рыбой шуткой, которую он придумал для себя, и он никогда не отпустит Илену — во всяком случае, до тех пор, пока его хилая мужская плоть зависит от нее? Айтела оскорбляло то, что его так влекло заниматься с ней любовью. В эти дни путаница в его чувствах объяснялась тем, что Илена часто по-прежнему доставляла ему величайшее наслаждение и он порой ловил себя на том, что во сне обнимает ее и шепчет ей на ухо слова любви.
Тогда они решили поселить Роберта Кастелла у некого мсье Андервуда, сдававшего комнаты заключенным Флит.
— У меня есть комната, — сказал Андервуд. — Вы будете жить с человеком, который считает себя художником.
В прошлом он получал удовольствие от обстановки: свидание с женщиной в гостиничном номере казалось более привлекательным, чем у себя дома. А теперь его жизнь словно бы лишилась интереса. Неизбежное развитие романа, подумал Айтел. Все начинается с того, что жизнь приобретает аромат, а кончается знакомым отвращением из-за отсутствия авантюры и новизны. Это был один из парадоксов, в которые он верил. Негласная цель свободы — найти любовь, а когда любовь найдена, единственное желание — вновь обрести свободу. Такова жизнь. Она всегда представлялась Айтелу в виде поиска. Жизнь шла, и ты переходил от романа к роману — удачному и неудачному, и каждый сулил обещание того, что он в конечном счете давал. Как печально к концу пути обнаруживать, что ты не изменился, что на самом деле стал хуже — еще одна иллюзия утрачена. Он лишь сумел испортить воспоминание о своих прошлых романах. Илена обострила его понимание того, что значит для женщины желать мужчину, и при его боязни оказаться непривлекательным он думал о том, сможет ли заниматься любовью с кем-то еще. Это правда — он был напуган и мысленно убеждал себя в том, какое счастье жить одному. Он пришел к выводу, что хорошо бы завести роман с женщиной, которая тебе безразлична, — просто роман, будоражащий кровь, как будоражат кровь страницы порнографического текста, когда читаешь в спокойной атмосфере и не переживаешь, узнав о чувствах, которые женщина испытывает к другому мужчине. Это был единственный подходящий для него вид романа, говорил себе Айтел, а вместо этого он повязан любовью Илены. Он не мог даже завести тривиальную интрижку, так как у него не было на это ни времени, ни денег, да и Илену не обманешь три раза в неделю. Это правда, размышлял Айтел, брак и неверность сплетены вместе, и одно не может существовать без другого. Немало вечеров он сидел в гостиной с Иленой, чувствуя, что если не оставит ее хоть на час, то расстанется с ней навеки. Посещения Мэриона Фэя лишь обостряли эти чувства. Айтел пытался объяснить Мэриону:
— Разве я вам не говорил, что здесь вам будет лучше, друг мой? — усмехнулся Бэмбридж.
— Но она ведь любит меня. Как ты не понимаешь, почему я чувствую себя в ответе за нее?
Кастелл, подозревавший, что, так или иначе, Бэмбридж его обворовывает, рассердился, услышав обращение «друг», но ничего не сказал.
— Она вовсе тебя не любит, — говорил Фэй. — Она не знала бы, что делать, если бы не думала, что в кого-то влюблена.
— Вам это обойдется в один шиллинг за ночь, — сказал Андервуд.
— Ты беспощаден к ней, — утверждал Айтел, но что-то в нем обрывалось. До чего же ненавистна была мысль, что Илена не любит его.
Бэмбридж тут же возразил:
— С возрастом, — сказал Фэй, — у мужчины наступает время, когда он может быть атлетом только с одной женщиной. — Он улыбнулся. — Возьми, к примеру, моего отчима, мистера Пелли.
— Вы договоритесь об этом с мисс Джонс. Она выступает поручителем этого мсье.
— Возможно, в один из этих дней я попрошу тебя прислать мне девочку, — услышал Айтел свои слова.
Андервуд провел Кастелла на этаж, где находилась комната с двумя деревянными кроватями, столом, стулом и двумя комодами.
Там уже жил старик.
— А что случилось? Устал от цирка? — спросил Фэй, и Айтел представил себе, какой, наверно, была ночь, проведенная Мэрионом с Иленой.
— Мсье Плантуа, вот мсье Кастелл, — сказал хозяин. — Вы художник и писатель, а он архитектор!
— Пусть это будет сегодня вечером, — сказал Айтел.
— Добро пожаловать, мсье, — сказал старик.
— A что ты скажешь Илене?
Кастелл поздоровался, а когда Бэмбридж и Андервуд ушли, стал раскладывать свои вещи.
— Что-нибудь скажу, — отрезал Айтел, и свидание с Бобби было назначено.
— Вы несостоятельный должник? — спросил Плантуа.
Он сказал Илене, что Колли хочет посовещаться с ним по поводу сценария и что они должны встретиться в городке, на полпути между киностолицей и Дезер-д\'Ор. Это оказалось легко. На один вечер можно придумать любой предлог, и, договорившись с Мэрионом, стараясь не думать о том, что Илена сидит одна дома, Айтел поехал в бар, где его ждал Джей-Джей. А Илена терпеть не могла сидеть в одиночестве — она вздрагивала от любого звука, на нее давила тишина пустыни, и она старательно запирала все двери и окна.
— Увы, да. А вы?
Джей-Джей был уже пьян. Он без ума от Бобби, сказал он Айтелу, — она хорошая малышка. Бобби уже сняла номер в отеле и ждет их. И они отправились вместе — Джей-Джей задержался лишь, чтобы купить бутылку, затем они поехали на встречу с ней. Так уж повезло, что отель, где Бобби сняла номер, был тот самый, где жила Илена в ожидании Колли, и Айтел не без неприятного привкуса не мог не вспомнить, как приезжал сюда утром за ее вещами.
— Нет. У меня здесь дела.
Как только Айтелу представили Бобби, он понял, что его затея была ошибкой. Бобби, безусловно, не принадлежала к женщинам его типа, ее глаза, казалось, говорили: «Жаль, что мы встречаемся при таких обстоятельствах». Словом, это будет еще одна из шуточек Фэя.
Но для работы в комнате были только один стол и один стул!
— Пусть это вас не беспокоит, — сказал художник, — мы будем работать по очереди. Над чем вы сейчас работаете, дорогой коллега?
Они сидели втроем в гостиничном номере, Джей-Джей стал передавать по кругу бутылку, а они вылавливали из чаши подтаявшие льдинки. Бобби стеснялась. Она сидела, повернувшись к Джей-Джею, и рассказывала ему о знакомых, которых Айтел не знал: Ларриде проигрался в покер, а Барбара снова забеременела, а Дэн женился на барменше в столице, а Лилиан создала оркестр, но хороших контрактов у нее нет, и так далее; Юджин выступает в женских ролях, а Рини снова влюбилась. Айтел слушал, забавляясь реакцией Джей-Джея, а тот был таким теплым, ему так нравилась Бобби, он прищелкивал языком, слыша о неприятностях, в какие попали люди, и перемежая это комплиментами в адрес Бобби.
— Я делаю новый перевод шедевра Витрувия, «Десять книг об архитектуре», с моими иллюстрациями и неопубликованными комментариями Индиго Джонса.
— Ты самая прелестная, лапочка, — говорил Джей-Джей, и Бобби улыбалась.
— И сколько же вы намерены получить за это произведение?
— Если оно будет отпечатано в двух томах, я мог бы вернуть пятьдесят фунтов, которые должен.
— Что? Да это половина того, что я зарабатываю за один месяц!
— Обожаю этого мужчину, — сказала она Айтелу.
Старик показал ему одно из своих произведений, над которым сейчас работал.
— У нас романтические отношения, — пояснил Джей-Джей и посмотрел на часы. — Надо бежать, — сказал он им. Айтел знал куда: за вечер Джей-Джей представляет клиентам трех-четырех девиц Мэриона. Уже собравшись уйти, он подал знак Айтелу. — Лапочка, извини нас, — сказал он, — Чарли обещал дать мне подсказку про лошадь.
Роберт Кастелл покраснел. Плантуа рисовал порнографические виньетки, которые затем продавал заключенным Флит. Именно для таких, как Кастелл, были предназначены скабрезные рисунки индианок, которые пятнадцать лет назад привез в Англию типограф Джек Барн. Губерт Плантуа первым в Европе с удивлением рассматривал «Наблюдения» Томаса Ламара.
— Если ставка хорошая, включите и меня, — пропела Бобби, и Айтел улыбнулся.
Через неделю управляющий Флит пришел к Роберту Кастеллу. Бэмбридж жаловался на тюремную администрацию, которая потребовала дополнительную плату.
— Мы с Джей-Джеем ставим только на неудачников, — сказал он.
Кастелл вышел из положения, заняв у мисс Джонс его шиллингов.
В коридоре отеля Джей-Джей слегка покачнулся.
На следующей неделе управляющий заявил, что поверенные потребовали, чтобы Кастелл возместил им расходы. Кастелл смирился и отдал триста шиллингов, которые с трудом собрала его жена Мэри.
— Чарли, — пробормотал он, — Бобби хорошая девчонка, правильная. Только должен сказать — немного холодноватая, ничего уж тут не поделаешь, такая она есть. Но не волнуйся — она выполнит все, что ты захочешь. — И Джей-Джей поспешил объяснить, что именно подразумевается под словом «все».
На третьей недели Бэмбридж прибег к тому же способу, но на этот раз Кастелл взбунтовался.
Айтелу противно было слушать. «Бедняга Джей-Джей, он еще хуже меня», — подумал Айтел и, прощаясь, похлопал его по плечу.
— Ваши действия незаконны, да к тому же вы держите меня за дурака, — сказал Кастелл. — Берегитесь, у меня есть высокопоставленные друзья, которые заседают в парламенте. Если вы не хотите, чтобы я рассказал им о вашей деятельности, то оставьте меня в покое. Моя семья и я костьми легли, чтобы найти для вас деньги. Вы больше ничего от нас не получите. Будьте благоразумны! Как я заплачу своему кредитору, если вы отнимаете у меня последнее?
На следующий день трое солдат, посланных судом, вошли в комнату Кастелла и заковали его в кандалы. Томас Бэмбридж пожаловался судьям, что Кастелл не заплатил за проживание и пытался подкупить его, предложив свои часы и одежду.
А в номере Бобби продолжала верещать своим звонким детским голоском.
Архитектору ужесточили наказание.
— Джей-Джей замечательный человек, — заявила она Айтелу. — Вы знаете кого-нибудь лучше?
Роберта Кастелла отвели во Флит и заперли в маленькой грязной камере — к великому удовольствию Бэмбриджа.
— Трудно сказать, — ответил Айтел.
— Погодите! Парламентарий Джеймс Оглеторп обязательно узнает, как вы со мной обращаетесь! — протестовал Кастелл.
— Когда на меня нападает дурное настроение, он всегда такой добрый и внимательный. Иногда я просто не знаю, что бы я без него делала.
— Оглеторп? — повторил Бэмбридж. — Почему это имя мне знакомо? Ах да! «Адвокат моряков». Спаситель бедных моряков! Если он ваш друг, почему же он, этот славный человек, не вырвал вас из когтей судей?
— А у тебя часто бывает дурное настроение?
— Потому что тогда я не говорил о несправедливости.
— Ну, последние два месяца были очень тяжелые. Понимаете, я совсем недавно развелась.
— Несправедливость, скажите пожалуйста!
— И ты скучаешь по мужу?
— Оглеторп…
— Не в этом дело. Он был трудным человеком. Но, может, это звучит старомодно, а только в доме нужен мужчина, вам не кажется?
— Оглеторп, передайте ему, что мне наплевать на его парламент. На сегодняшний день вы мне должны на сорок фунтов больше, чем вашему типографу. Сделайте так, как вскоре сделаю я! В конце концов нам не останется ничего другого, кроме как прийти к мисс Джонс и славной мадам Кастелл! Прощайте!
«Надо убираться из номера, — подумал Айтел, — здесь можно задохнуться».
Две недели Кастелл томился в каменном мешке. Ему удалось написать короткое письмо и подкупить стражника, чтобы тот отнес его адресату.
— Я где-то уже видел тебя, правда? — сказал он, как в свое время сказал Илене. Бобби кивнула.
Но письмо попало прямиком в руки Бэмбриджа.
— Видели, мистер Айтел.
Прошение было адресовано:
— Недавно?
Лорду Джеймсу Оглеторпу,
члену парламента, представляющему
округ Хаслемере,
проживающему во дворце Вестброк,
в Годалминге,
в графстве Суррей.
— Ну, может, года два назад. Знаете ли, я ведь была актрисой. Собственно, я ею и осталась. Я считаю, что я хорошая актриса, действительно хорошая, люди говорили, что у меня есть талант, но, понимаете, нет поддержки. — Она вздохнула. — В общем, у моего мужа был знакомый продюсер, который был ему обязан, и мне давали лишний раз выступить в массовке. Однажды я участвовала в массовке в одной из ваших картин.
На всякий случай Томас Бэмбридж поставил в известность об этом странном знакомстве должника с парламентарием своего ментора, человека, позволившего ему купить должность управляющего Флит у Хаггинсов, — старого торговца Августуса Муира.
— В какой именно? — спросил он.
Муир не замедлил прислать ответ: «Этот Оглеторп — один из самых вредоносных идеалистов. Ни под каким предлогом не позволяйте ему совать нос в ваши дела. Мне пришлось приложить чудовищные усилия, чтобы оправдаться по поводу моих моряков. Приказываю вам: держите Оглеторпа на расстоянии».
— «Наводнение на реке».