— Тут собралась, должно быть, половина штурмовых частей, — смеется Рыба. — Мы непременно должны рассказать друг другу, как сюда добрались. У меня было столько приключений…

— Перестань, — говорит Челли. — Незачем здесь стоять. Пошли. Смотрите: сто метров прямо, потом поворот направо около аптеки. Ясно? Потом триста метров прямо. Увидите обувной магазин Бати и «Деликатесы» Майнля. Рядом, вниз по лестнице от улицы, есть китайский ресторанчик Мэй Вонга. Ясно? Встречаемся в правой зале, являемся с трехминутным интервалом.

Первыми уходят со станции Челли и Пишон. За ними неуверенным шагом тянется Руди. Он скверно себя чувствует. Кружится голова, может быть от жары. Время от времени пропадает острота зрения, и тогда весь мир он видит, как сквозь обмерзшее стекло.

Руди не может сосредоточиться, он перепутал указания Челли. Свернул налево, а не направо и не может найти обувного магазина. Когда наконец он дотащился до Мэй Вонга, группа уже приступила к обеду.

Челли открывает рот, чтобы выругать Руди за опоздание, но осекается на полуслове.

— Что ты натворил? — тихо говорит он. — У тебя кровь из уха. Сейчас же иди в туалет и умойся.

— И из носа тоже течет, — удивляется Рыба.

Руди ничего не отвечает. Он свесил голову, как тряпичная кукла. Кровь капает в фарфоровые мисочки, смешивается с соусом из сои, оставляет пятна на скатерти. Подбегают официанты.

— Врача! — кричит Лючия. — Немедленно вызвать врача!

— Заткнись! — рычит Челли. — Ему никакой врач уже не поможет.

— Откуда ты знаешь, Челли? — возражает Лючия. — Может, это только небольшое кровотечение.

— Куриная башка! Ты уже забыла, что мы везли сегодня утром? Надо удирать отсюда, и мигом. Выйди вместе со мной. Рыба заплатит. Без пяти четыре встретимся на станции, только не шляться по городу. Эй, Пишон, а ты куда? Я ведь сказал, что тебе не жить, если кто-нибудь из нас заболеет.

— Челли, — громко говорит Лючия, не обращая внимания на столпившихся вокруг официантов. — Я не согласна. Руди нельзя оставить одного.

Челли некогда отвечать. Он исчезает через какую-то дверь, которая ведет в подсобное помещение, так как у входа стоит врач в белом халате. «Скорая помощь» уже прибыла. Верденберг — маленький город, а китайцы не хотели, как видно, иметь лишние хлопоты.

Врач рвет рубашку на груди у Руди, пробует остановить кровь, текущую из носа, качает головой.

— Это ваш приятель? — спрашивает он. — Очень странный случай. Это конец. Похоже на отравление мышьяком или таллием. Прошу всех остаться на месте. Сейчас я вызову полицию.

Рыба останавливается около врача, с минуту молча смотрит на него, а затем медленно выходит из ресторана. Врач удивленно смотрит на Лючию и Пишона.

— Я, право, не понимаю… — пожимает он плечами. — Ведь это уголовное дело, вас наверняка задержат, пока вскрытие не покажет причины смерти…

Андре Пишон бросается в ту же дверь, через которую убежал Челли. Ему преграждают путь официанты, из кухни выбегают мойщик посуды и повар. Потасовка, звон разбитой посуды. Получив удар в живот, Пишон падает и корчится от боли. Двое официантов прижимают его к земле. В дверях появляется полицейский, молниеносно вынимает пистолет. Надевает Пишону наручники, затем берет за руку Лючию, но, когда достает вторую пару наручников, замирает от удивления. Он смотрит на Пишона, гладит подбородок и говорит:

— Ничего себе история. Уже несколько недель я смотрю на ваше изображение в объявлении о розыске. Оно висит в полиции. Ваше имя Пишон-Лало, вы доктор каких-то там наук. Ну, птенчик, вот мы и встретились.

У полицейского мелькнула мысль, что награда для штатских лиц за поимку Пишона-Лало составляет тридцать тысяч марок. К полиции это, конечно, не относится. Но наверняка не обойдется без повышения и какой-нибудь денежной выплаты, которая очень пригодится для постройки дома, так как дети подрастают.

XLV

Через витрину магазина Майнля Челли смотрит, как закованного в наручники Пишона, а потом Лючию полиция запихивает в машину. Он долго не раздумывает. Беззаботным прогулочным шагом минует несколько поворотов, потом внезапно ускоряет шаг и входит в телефонную будку. Заказывает разговор с Касабланкой, его оплатит собеседник.

Все происходит на редкость быстро: телефонная сеть Федеративной Республики уступает только американской. Отчетливо слышен мужской голос. Челли отвечает, что льет проливной дождь, но, несмотря на это, светят звезды. Собеседник переходит на английский:

— Кто говорит?

— Челли…

— Алло, Касабланка! — вмешивается телефонистка. — Вы согласны оплатить разговор в кредит?

— Откуда мне знать, если неизвестно, кто хочет со мной говорить?

— Тогда решайте побыстрее, а то я вас разъединю, — сердится телефонистка.

— Говорит Челли. Шеф знает. Очень важное и срочное дело.

— Срочными делами не занимаются после полудня, когда все отдыхают, а важных не решают по телефону.

— Алло, Касабланка! Прошу немедленно подтвердить согласие на разговор, иначе разъединяю.

— Что за спешка, барышня? Этот господин никак не может ясно высказаться. Ну хорошо, разговор принимаю. Так чего вы хотите, мистер Челли?

— Мне надо поговорить с шефом.

— С шефом? Вы, наверное, плохо спали, мистер Челли.

— Заткнись, черт тебя побери! — орет Челли в трубку. — Не время шутить. Немедленно давай мне Халеда, а то пожалеешь.

— Так бы сразу и говорил. Минуточку. Босс спит. Нет, он как раз вошел.

Челли отлично знает, что все эти идиотские разговорчики понадобились для того, чтобы охрана Халеда могла проверить через телефонную станцию Касабланки, действительно ли разговор заказан из-за границы.

— Какого черта ты звонишь? — говорит наконец шеф. — Что там опять случилось?

— Скверное дело, шеф. Двое моих людей приобрели у ювелира браслеты. Одна — девчонка, которая тут же начнет болтать, но она мало знает. Зато другой — это тот самый… Ну, знаешь кто.

— Доктор?

— Я не хотел говорить, но точно, это он. Третий недавно умер…

— Пришили?

— Нет. Умер. Просто умер. Это длинная история, в другой раз. Я тоже могу окочуриться.

— Челли, ты что, с ума сошел?

— Нет. По телефону нельзя. У нас сегодня утром было одно любовное приключение, и не совсем хорошо вышло. Ты знаешь, о чем я говорю. Шеф, дело в следующем. У меня буквально ни гроша, предстоят кое-какие расходы, предыдущую сумму я передал. Пришли мне…

— Ничего я тебе, Челли, не пришлю. С сегодняшнего дня я тебя не знаю и никогда не знал. Я не люблю растяп. И не слышал, чтобы мои люди умирали в постели и позволяли себя отлавливать, как угрей из садка. Я суеверен и боюсь таких, которые заявляют, что окочурятся. Иди к врачу, прими какие-нибудь порошки, только меня в это дело не впутывай. Деньги, которые я тебе дал, можешь оставить себе. Ничего нет? Это твоя забота. И займись чем-нибудь другим, потому что для этой работы ты совершенно не годишься. Не прерывай меня! Уже довольно ты наболтал. И еще одно: я слышал, что вы сегодня добыли славную маленькую штучку. Оставь ее в условленном месте. И я предпочел бы, чтобы ты недолго копался, ты знаешь, я говорю только раз. Все. А если ты вдруг разговоришься, советую тебе сначала подумать, прежде чем что-нибудь выболтаешь. Отныне забудь мое имя, никогда в жизни я не был в Касабланке, и даже не пытайся кого-нибудь обо мне расспрашивать. Понятно? Ну, тогда чао!

XLVI

Человек, которого Челли знал под именем Халеда и который мысленно любил величать себя титулом «короля террористов», положил трубку и потянулся так, что кости затрещали. Он послал одного из охранников за вечерней почтой, налил себе пива и погрузился в размышления.

Немного жаль было «Группы М». Она проделывала и впрямь головоломные операции. Временами Халед получал от нее просто несчетное количество денег, поступавших в качестве выкупа, в результате налетов на банки, а также от продажи разного рода «порошков». Но рано или поздно так и должно было кончиться. С тех пор как к ним присоединился сумасшедший доктор, они издевались буквально над всеми полициями Европы. Разумеется, если бы не связи Халеда, их выловили бы всех до одного еще два-три года назад. Ищейки не так уж беспомощны. Но были у этой группы враги, с которыми нельзя было сговориться.

Что делать. Надо будет разослать людей по университетам, пусть поищут еще каких-нибудь революционно настроенных юнцов, которые поссорились с папочкой и решили заняться разрушением этого несправедливого мира. Наверняка найдутся. Такие идейные гораздо лучше профессионалов. Живут кое-как, не обижаются при дележке добычи, смелы до безумия и просто обожают мокрую работу. Правда, умишко у них крохотный. Ох какой крохотный!

У Халеда ума хватит и на себя, и на всех прочих, вместе взятых. Десять лет назад, когда по совету некоего Антонио он начал «работать в терроризме», он и не подозревал, что так легко в одиночку заправлять миром. Ну, скажем, немалой его частью. В одно прекрасное утро Халед раза два просто поговорил по телефону, а на следующий день премьеры выступали по телевидению, происходили бурные заседания парламентов, носились полицейские машины, газеты не успевали придумывать сенсационные заголовки.

Халеда даже немного смешило, что он вдруг стал главой легендарного Центра, о существовании которого поговаривают полиции всей Европы. Уж кто-кто, а Халед точно знает, из кого состоит этот Центр, потому что состоит он из одного человека. Из Халеда. Ему известны и далеко идущие цели этого Центра, которые сводятся, попросту говоря, к тому, чтобы все отдельные группы доставляли в разумные сроки относительно высокие денежные суммы, «вырванные у буржуазии», как они выражаются в своих заявлениях.

Правда, у Халеда работают двое эдаких яйцеголовых хлыщей, которые от имени Центра время от времени публикуют какие-то сводки боевых действий, или как там они еще называются. Но у Халеда никогда не хватало терпения читать все эти бредни. Все годилось: маоизм, революция, анархизм, — лишь бы приносило «отцам» жирный куш и позволяло, если надо, прикончить какого-нибудь докучливого легаша.

Маоизм, революция, анархизм. Халеду пришлось заучить эти три слова. Иногда он встречался с руководителями наиболее активных групп, чтобы поддержать миф насчет Центра и укрепить в них убеждение, что служат великому и важному делу. Это было необходимо, поскольку они ощущали потребность в такой вере. После разговоров с ними Халед подолгу размышлял о том, как сильно люди могут поглупеть, даже такие, кто учился во всяких там прославленных университетах. В его деле никто не дал бы себя так легко провести, как это удавалось с ними Халеду.

Халед не кончал средней школы, но того, что он знал о жизни и о мире, ему вполне хватало и заменяло десять дипломов. По телевидению он не раз слышал, как очкастые умники ломали себе голову над «загадочным бунтом молодого поколения». А Халед прекрасно знал, что нет в нем ничего загадочного. Ребятам скучно, не хочется заниматься какой-нибудь дурацкой работой, а жить-то все-таки надо. Раньше таких ребят пристраивали к делу, испытывали на службе в охране, давали сперва мелкие, а потом более важные поручения, и наконец их, как Халеда, «отцы» ставили во главе целого предприятия. Так было всегда, а нынче что-то вдруг переменилось. Чтобы вырвать у банка какую-то сумму денег или выжать пару миллионов из семейства похищенной миллионерской дочки, они должны что-то кричать насчет буржуазии и этого, как его, анархизма. Или революции. И пусть кричат. В чем, собственно, разница, если они работают не хуже профессионалов, деньги сдают все до гроша, а сами ходят в тряпье? Главное, никто и никогда не задавался вопросом, куда деваются миллионы марок, лир, франков и долларов.

Халед доволен своей работой. Он так освоил организацию террористических групп, что в прошлом году его вызвал сам Киджиросса, «отец над отцами», и представил главам пяти «семейств» как способного и шустрого парня, достойного всяческой похвалы. Киджиросса подарил ему кольцо с крупным бриллиантом и долго говорил, что для работы мало иметь голову на плечах и не даваться в руки легавым. Надо еще понимать, как ведется игра.

Правда, Халед знал, о какой игре речь. Он много платил, например, одному бельгийскому инженеру только за то, что тот время от времени давал его людям магнитофонные записи разговоров в штаб-квартире пакта. У него были свои люди в «Интерполе», в римской полиции, в дирекции одной авиалинии, в таможенном управлении, в роттердамском порту. Все это дорого обходилось, но и давало немалую прибыль. Через своих приятелей среди офицеров западногерманской армии Халед хорошо знал, чем пахнет в политике — не в той, о которой болтают и пишут в газетах, чтобы сбить с толку всякого рода дураков, а в настоящей политике, которая может повлиять на дело.

А история с заместителем директора американского ФБР? Парень частным образом путешествовал по Европе. Халед появился перед ним неожиданно и пригласил его на ужин. Да, говорит, я человек из мафии, между нами есть кое-какие счеты. Но вот в чем дело: мы тоже терпеть не можем красных. Они нам портят дело, выслуживаются перед Россией. Вот список ста тридцати американских граждан, которые постоянно живут в Европе и держат сторону красных. Сам Киджиросса сказал, что ФБР сразу пошло на уступки в нескольких важных для «семейства» вопросах.

Халед знал, какая идет игра, и не собирался приходить в отчаяние по поводу разгрома «Группы М». Он еще успеет выяснить, что с ней произошло. В будущий четверг, нет, в пятницу, он заглянет в Бонн, повидается с полковником Шляфлером и с одним высокопоставленным полицейским чиновником. Надо будет их убедить, чтобы не очень припирали к стенке этих ребят. Верно, похищение боеголовки могло разных людей вывести из себя. Но ведь «Группа М» не начала бы войны по собственному усмотрению.

Только когда охранник принес вместе с почтой вечерние газеты, Халед подумал, что напрасно он прогнал Челли. Мир, похоже, зашатался, происходили такие чертовски сложные события, которых Халед понять не мог. Как это так, «Группа М» украла бомбу в Германии, а взрыв происходит в Америке? Халед никогда не разбирался в этих технических тонкостях. Долгое время он был убежден, что у Америки есть только одна «Большая бомба», и даже удивлялся, когда два года назад ее перевезли в Германию, о чем без конца писали газеты. Теперь он понял, что этих бомб много. Раз «Группа М» захватила одну из них, могла бы заполучить и больше.

Халед глубоко задумался. Хорошенькая история! Ведь «Группа М» под руководством этого доктора (Челли надо все-таки выгнать или убрать) могла бы дать Халеду в руки такой козырь, о котором он и мечтать не смел. Вышло бы, скажем, так: Халед приходит к Киджироссе, показывает ему снимки десятка с лишним бомб и говорит: мне очень жаль, «папаша», но теперь я — все равно что атомная держава и беру под свой контроль все «семейства».

Халед сам над собой смеется. Конечно, до этого никогда бы не дошло. А может, стоит попробовать и подняться еще на ступеньку в «Коза ностра»?

Он снова перечитал крупные газетные заголовки. Похоже было на то, что вот-вот начнется какая-то война, вероятно между русскими и американцами. Халед подумал, что война может здорово повредить его делам. Он крикнул охраннику, чтобы тот принес ему еще бутылку пива.

А Челли после разговора с Халедом почувствовал, что дальше жить нет никакого смысла.

Он никогда не знал чересчур много про своего шефа и никогда не упоминал о его существовании, когда «Группа М» была еще настоящей боевой группой. Челли точно не помнит, с чего все началось. Кажется, это было в Западном Берлине в шестьдесят восьмом году? А может, в Милане? Как это давно! Челли пытался тогда приложить к своей странной жизни какую-нибудь теорию, которая оправдала бы распиравшую его ненависть ко всему на свете. Он не видел для себя места в этом дерьмовом мире. Он хотел действовать, приказывать, жаждал сильных впечатлений. Хватит с него этой дурацкой службы в городском самоуправлении, хватит идиотского телевидения и глупых девок, хватит трястись над каждым грошом. С Халедом его познакомил один приятель, ассистент кафедры зоологии Тюбингенского университета. Челли сразу понял, что с этим человеком, немногословным, не произносившим приевшихся фраз, можно договориться. Несколько лет Челли, постепенно дорастая до руководства «Группой М», наивно считал Халеда руководителем освободительного движения, не идущего ни на какие компромиссы с буржуазией. Однажды Халед пригласил его в Сен-Тропез на уик-энд, и это были самые прекрасные дни в жизни Челли. При воспоминании о них Челли и сегодня испытывает грусть и сладость одновременно. Но вскоре обнаружилось, что Халед ведет себя иногда как гангстер, денег требует все больше и что, в сущности, в нем нет ничего от настоящего бойца. Хуже того, он не разбирается в основных понятиях, о которых Челли и его приятели готовы были горячо спорить целыми ночами.

Однако отступать было уже поздно. Слишком много трупов, слишком много налетов, похищений, взрывов, перестрелок. «Группа М» начала таять, а у ее «команданте» не было времени на раздумья. Учиться Челли бросил во втором классе гимназии, профессии у него не было. И уж совершенно не мог он даже подумать о том, чтобы по-прежнему в семь часов идти на службу, пересчитывать еженедельную зарплату и покупать всякое старье.

Беседа с Халедом привела Челли в странное состояние. Он весь дрожал, ноги стали словно ватные. Выйдя из телефонной будки, он побрел по раскаленной июньским солнцем улице, искоса наблюдая за носившимися по городу полицейскими машинами. Ему было уже все равно. Такое скверное самочувствие могло быть вызвано только одной причиной.

XLVII

И вот, прежде чем отправился в путь поезд от Верденберга до Анвера, «Группа М» разлезлась, как старые, прогнившие лохмотья.

Челли был убежден, что тоже умрет от лучевой болезни. Тем не менее, пока этого не случилось, ему захотелось есть. Он вошел в ближайшую разменную контору, вынул пистолет и потребовал денег. Ему не повезло: в контору случайно заглянул полицейский. Не раздумывая, он тут же всадил в Челли три пули — в легкие и в почки. Челли, так и не опознанный, умер по дороге в больницу.

Рыба, у которого хранилась уже таявшая, но еще далеко не опустевшая касса «Группы М», сел в поезд на Бремен. Он знал там татуировщика, который потихоньку занимался и косметической хирургией. Перепуганный не на шутку, Рыба решился на косметическую операцию, так как собирался начать новую жизнь. И это, кстати сказать, ему вполне удалось: никто больше не слыхал о человеке, который назывался когда-то Карлом-Христианом Штеппе, совершил около сорока убийств и живым уходил из всех ловушек, даже самых хитроумных.

С Лючией после ареста произошел приступ истерии. Сперва она начала сумбурно излагать какие-то невероятные истории, из которых следовало, что в ресторанчике Мэй Вонга она оказалась случайно и никого из сидевших за столом не знает. Потом впала в депрессию и вообще перестала отвечать на вопросы. Она прислушивалась к тому, что происходит в ее организме, ожидая симптомов лучевой болезни. Потом она решила, что этого с нею не случится, но подсчитала, что, когда она выйдет из тюрьмы, ей будет под пятьдесят, а сейчас только 23.

Зато доктор Пишон-Лало заявил, что он не скажет ни слова — ни сегодня, ни завтра, ни через год, — пока ему не предъявят медицинское заключение, в котором будет названа причина смерти Руди. Нет-нет, наоборот, сперва документ, а потом показания. Математический ум Пишона вычислил, что если Руди умер от лучевой болезни, то такая же судьба постигнет всех членов группы, включая его самого. Нет причины участвовать в полицейском триумфе. Но если причина смерти Руди была иной, тогда в жизни Пишона наступит великий день. Он скажет все — и полицейским, и суду, и газетчикам. Он произнесет большую обвинительную речь. Он станет новым героем молодого поколения. Исполнится его предсказание: мадемуазель Марго о нем услышит. И наверняка раскроет от удивления свой милый ротик. «Пишон? — скажет она своим знакомым. — Я же была с ним хорошо знакома, даже более того…» И это будет тот самый момент, ради которого гений «Группы М» отдал пять лет своей жизни.

Только под вечер Пишону вручили официальный протокол вскрытия тела Руди. Никакого предписания, запрещавшего показывать подозреваемому этот документ, не существовало, и судебный следователь против этого не возражал. Пишон несколько раз перечитал документ и сообщил охраннику, что готов дать показания.

С детства у Руди наблюдались так называемые патологические спайки в мозгу. Они давали себя знать в относительно легкой форме и лишь изредка приводили к потере сознания. Но из-за того, что Руди долгое время занимался боксом, дело ухудшилось. В эту роковую пятницу мозг Руди попросту лопнул. Официально причиной смерти было названо обширное кровоизлияние. Симптомов лучевой болезни не зафиксировали. Морфологический анализ крови отступлений от нормы не показал.

Таким образом, смерть Руди Штаара была делом случая. Пятьдесят процентов шансов на выживание превратились для доктора Пишона в сто. С той лишь разницей, что боеголовка с повышенным уровнем радиации была спрятана где-то еще. Но с этим у «Группы М» уже не было ничего общего.

Андре Пишон-Лало начал давать свои показания в тот самый момент, когда в соседнем крыле здания судебный следователь подписывал постановление об освобождении Лючии-Моники Верамонте. Находиться в обществе человека, который внезапно скончался от кровоизлияния в мозг, — это, конечно, не преступление. Однако Пишон успел сказать достаточно много, и Лючию задержали буквально перед воротами тюрьмы и привели обратно в камеру. И все-таки она сумела пронести белую ампулу, которую ей когда-то, будучи в хорошем настроении, подарил Пишон.

Через пятнадцать минут после того, как она приняла содержимое ампулы, наступили конвульсии, началась рвота, а потом была уже только тьма.

Лючию похоронили на тюремном кладбище лишь через пять дней, потому что токсикологи никогда прежде не сталкивались с таким замысловатым ядом и хотели выяснить его происхождение. Только несколько недель спустя Пишон мимоходом сообщил, что килограмм этого страшного яда, изготовленного в домашних условиях и из относительно несложных компонентов, он спрятал в одном из пристанищ «Группы М», но где именно — он не помнит.

Яд напоминал сахарную пудру и имел запах ванили.

XLVIII

Пятница, 12 июня, 15 часов 15 минут по среднеевропейскому времени. Министр внутренних дел Федеративной Республики Дитрих Ламхубер делает наконец доклад федеральному канцлеру. Он ждал этого момента почти два часа — и чем дольше ждал, тем больше нервничал.

— Здравствуй, Дитрих, — приветствовал министра канцлер Лютнер. На его лице выражение горечи и усталости. — Извини за промедление, но ты ведь знаешь, что творится. Полагаю, ты передал свои штурмовые части в подчинение министру обороны, как мы условились на первом заседании правительства.

— Нет, господин федеральный канцлер, — ответил Ламхубер. — Я этого не сделал, и, вероятно, к лучшему. Министр Граудер сказал, чтобы я вступил в непосредственный контакт с Генеральным инспекторатом, а там затеяли волокиту, выдвинули свои условия. Генерал Блейнитц прямо сказал, что это противоречит конституции… Но сейчас я должен вам доложить, господин канцлер, что знаю, кто похитил боеголовки с Секретной базы номер шесть.

— Я тоже знаю, Дитрих. И знаю, что нам их не вернуть.

— Я в этом не так уверен, господин канцлер. Мои люди уже наступают на пятки «Группе М» и, может быть, вот-вот ее схватят.

— «Группе М»? О чем ты говоришь?

— Вероятно, нет надобности объяснять, что это за группа.

— Но что общего между ней и похищением боеголовок?

— Как?! Пожалуйста, вот полное досье. Ведь это они совершили налет на секретную базу. Вот идентификация оружия некоего Рыбы. Вот полученный из Рима отзыв о Лючии Верамонте. Вот доказательства соучастия Челли.

— Дитрих, ты что, с ума сошел? Что все это значит? Ведь боеголовки похищены агентами Восточного Берлина.

Ламхубер смотрит на канцлера круглыми от изумления глазами.

— Господин канцлер, я, право, не знаю, что вам сказать… Ведь результаты расследования, которое так быстро провели люди из штурмовых войск, не высосаны из пальца? Мы не обнаружили никакого следа иностранных агентов. У нас в руках оружие, из которого застрелили дежурного офицера секретной базы, ранили унтер-офицера Паушке и убили двух человек на бензостанции. Это оружие уже давно нам прекрасно известно, и принадлежит оно некоему Рыбе, главному убийце в «Группе М». Прошу вас, взгляните…

Лютнер встает из-за стола и поспешно листает папку с документами. Снимки, данные компьютера, рапорты поручика Энгеля, лабораторные анализы, телефонограммы из отделения штурмовых войск в Бамбахе…

Невероятно. Кто же, собственно говоря, лжет канцлеру прямо в глаза: Пфейфер или Ламхубер? Ведомство по охране конституции или министерство внутренних дел? Армия или гражданские?

— Где эта «Группа М»? — хриплым голосом спрашивает канцлер.

— Этого мы пока точно не знаем, но она наверняка находится недалеко от французской границы, в треугольнике Верденберг — Оймиц — Пейрезее. Сторона этого треугольника — не больше пяти километров. Я направил туда почти шестьсот человек. И я впервые уверен, что на этот раз они не уйдут из нашей сети.

Лютнер качает головой и опускается в кресло.

— Дитрих, — спрашивает канцлер, — ты отдаешь себе отчет в том, что говоришь?

Ламхубер разводит руками.

— Конечно, отдаю. Даже когда мы их изловим, тоже ведь никакой гарантии, что они сразу же выдадут место, где спрятаны боеголовки.

— Послушай! — кричит канцлер. — Перестань притворяться идиотом! Не хочешь же ты меня убедить, что несколько драных сопляков собственными силами вывели из строя систему ЛКС и без чьей-либо помощи вывезли одиннадцать нейтронных боеголовок? Что ты затеял, черт побери? Кто тебя сюда прислал, несчастный простофиля? Что ты еще мне скажешь?

Ламхубер срывается со стула, лицо у него белее мела.

— Погоди, Дагоберт, — цедит он сквозь зубы. — Погоди. Я припомню эти оскорбления, когда дело попадет в бундестаг и дойдет до общественного мнения. А оно дойдет. Уже дошло. Только что мне доложили, что «Оснабрюкер рундшау» что-то пронюхала и поместила статью об этом на первой полосе. Скрыть мой доклад никому не удастся. Но это потом, господин канцлер, потом. А сейчас я прошу сказать только одно: вы меня обвиняете в фальсификации результатов следствия?

— Ни в чем я тебя не обвиняю, — канцлер несколько сбавляет тон. — И не пугай меня прессой. Она не таких еще бредней понапишет. Я утверждаю лишь, что или кто-нибудь тебя сюда подослал, чтобы втереть мне очки, или ты позволил кому-нибудь себя провести и сам во все это уверовал.

— Я слишком верю своим людям, Дагоберт, — запинаясь, отвечает Ламхубер, — чтобы хоть на минуту допустить такого рода подозрения. Но у меня тоже есть на этот счет своя версия. Вы просто о чем-то сговорились с американцами, без ведома правительства и бундестага. Ваше поведение на заседании правительства сразу же возбудило у меня подозрения.

— Ламхубер, ты уж не помешался ли?

— Нет. Голова у меня в полном порядке. До такой степени в порядке, что я прикажу начальнику штурмовых войск расширить круг расследования. Мне кажется, что мы легко выявим некоторые весьма интересные подробности. Позвольте, господин федеральный канцлер, закончить этот бесполезный разговор. После того как мы схватим «Группу М», я позволю себе не информировать вас…

Приоткрывается дверь, и в нее заглядывает руководитель ведомства федерального канцлера Меркер.

— Прошу прощения, господин канцлер, — говорит он своим сладеньким, иезуитским голоском, — но начальник штурмовых войск погранохраны просит немедленно позвать к телефону министра Ламхубера.

Ламхубер, еще не отдышавшись от волнения, выходит из кабинета Лютнера. На лице его выражение еле сдерживаемого бешенства. Сквозь приоткрытую дверь до Лютнера доходит короткий разговор.

— Ну что, взяли их? — спрашивает Ламхубер. — Всех? Как вы говорите? Только двоих? А что с остальными? Рыбе вы позволили удрать? Ну, полковник… Как, и Челли тоже удрал? Продолжайте искать, черт побери! Поднимите все группы, которые есть в вашем распоряжении. Что вы сказали, кто этот задержанный? Пишон? В «Группе М» не было никого с такой фамилией. Что? Ах, так…

Ламхубер кладет трубку и возвращается в кабинет.

— Я хотел бы доложить, господин федеральный канцлер, — холодно говорит он, — что «Группа М» была окружена и разбита служащими штурмовых войск. Часть ее ушла от погони, но не надолго. Зато в руках у нас человек, по замыслу которого действовали террористы. Он, потому что никому другому этого было не придумать. Это некий доктор Пишон, электронщик, физик, химик и прочее. Его имя значится в объявлениях о розыске. По-видимому, вы этим сведениям не придаете значения, но я считаю своим долгом информировать вас, что мои слова подтверждаются не только результатами расследования, но теперь и живым свидетелем, который, вероятно, расскажет нам много интересного. А если вы надумаете, например, отстранить меня от должности, то имейте в виду, я располагаю средствами, чтобы этого не допустить. Прощайте, господин канцлер.

Дагоберт тихо произносит вслед уходящему Ламхуберу:

— Дитрих… Я не хотел тебя обидеть. Но я этого действительно понять не могу. Я тебе верю. Продолжай расследование. Только поторопись. И не говори о нем никому ни слова.

— Я не первый день занимаюсь полицейской работой, — пожимает плечами Ламхубер и, не прощаясь, выходит из кабинета канцлера.

XLIX

А в это время директор Центрального разведывательного управления Соединенных Штатов контр-адмирал Джеймс Майкл Прескотт вел конфиденциальную беседу по поводу действий 665-го резервного батальона в городе Бамбахе, по ту сторону океана. Его собеседник — начальник оперативного отдела ЦРУ Стенли Уайтридж, которого в управлении называют Паффи.

Разговор был краток и поначалу шел на весьма повышенных тонах. Однако в ходе обсуждения событий собеседники все больше понижали голос. А под конец и вовсе перешли на шепот.

Паффи выразил мнение, что скандал, поднятый президентом Гаррисоном по поводу действий 665-го батальона, совершенно беспредметен и вызван непониманием специфики разведывательной службы. Ведь агентство занимается не только сбором информации, но также, а вернее сказать, в первую очередь, ведет наступательные действия в интересах Соединенных Штатов. Этим интересам нанесен явный ущерб в результате похищения боеголовки. Палмер-II и доблестный командир 665-го батальона заслуживают скорее похвалы, чем нагоняя. К сожалению, это не первый случай, когда президент Гаррисон, заядлый сторонник мягкого курса по отношению к красным, не в состоянии оценить истинно патриотического поведения.

Адмирал Прескотт заметил, что в прошлом агентство неоднократно подвергалось критике со стороны прессы, конгресса и общественного мнения за то, что присваивало себе право заниматься политикой.

По мнению Паффи, в Бамбахе дело было не в политике, ибо боеголовки не были похищены американцами. Это был быстрый, результативный и достойный одобрения отпор вражеским действиям. Достаточно будет раскрыть подоплеку этого дела некоторым патриотически настроенным сенаторам и конгрессменам, и все обернется по-другому. Во всяком случае, он, Уайтридж, не намерен наказывать Палмера-II за то, что тот действовал быстро и решительно. Особенно потому, что срочные инструкции, получения которых добивался Палмер-II, до сих пор еще не поступили. И если президент Гаррисон, пока он еще находится в Белом доме, потребует дисциплинарных выводов, Уайтридж вынужден будет немедленно подать в отставку и постарается обо всем сообщить журналистам, а тогда уж Гаррисону не поздоровится.

Директор ЦРУ заявил, что сейчас неподходящее время для демонстраций. Резидентура в Мюнхене вела себя действительно разумно, и эту оценку адмирал разделяет. Но для нее было полной неожиданностью похищение одиннадцати боеголовок, а не одной. Директор хотел бы слышать мнение начальника оперативного отдела по этому вопросу.

Паффи заявил, что дело действительно выглядит довольно загадочно. Не подлежит сомнению, что имели место два похищения боеголовок, причем большая их часть была, вероятно, вывезена (тут Паффи на минуту заколебался) лицами с военным образованием, располагавшими соответствующими средствами. Если можно допустить, что одну миниатюрную боеголовку захватили агенты восточной зоны, то относительно целой партии боеголовок такое предположение было бы нелепостью. Кроме того, надо полагать, что в дело замешаны западногерманские друзья. Ни для кого не секрет, что в бундесвере действует довольно энергичная, хотя не всегда соблюдающая правила конспирации, офицерская организация с радикальными, скажем так, целями. Разумеется, нет и речи о том, чтобы какие-либо звенья американской системы власти могли помогать этим людям, безотносительно к тем или иным совпадениям идейных взглядов. Но возникает вопрос, следует ли им препятствовать. Он, Уайтридж, позволил бы себе высказать по этому вопросу решительное мнение, что этим людям не следует мешать. Ясно одно: все, что они делают, наверняка не приносит пользы коммунистам и русским, чего нельзя, к сожалению, сказать о президенте Гаррисоне, военном министре Палакисе, государственном секретаре Брумэне.

Адмирал Прескотт потребовал прекратить разговор на эти недопустимые в ЦРУ темы и перейти к изложению тех выводов, которые должны быть в докладе президенту.

Стенли Уайтридж предложил следующую концепцию. Все одиннадцать боеголовок захватила сильно вооруженная террористическая группа, состав которой неизвестен. А вернее, две или три независимые друг от друга группы. Сообщение канцлера Лютнера о том, что похищение боеголовок совершила диверсионная группа из Восточной Германии, не соответствует действительности. Благодаря энергичным действиям Палмера-II в Мюнхене и командира 665-го резервного батальона в Бамбахе удалось, кстати не без многочисленных опасностей, которые можно будет красочно описать в докладе, вырвать из рук террористов одну боеголовку. Поиски на территории ФРГ должны вести, разумеется, немецкие силы охраны порядка и тайные службы. Роль ЦРУ в этом вопросе должна ограничиваться лояльным сотрудничеством. Понятно, что исчезновение десяти боеголовок заключает в себе потенциальную опасность. Тут можно будет допустить утечку секретной информации, которой воспользуется пресса. Но опасность исходит со стороны левых экстремистов, преследование которых уже много лет ведется недостаточно энергично, не говоря уже о их наказании. К тому же совершенно не применяются превентивные меры, такие, как заблаговременный арест подозрительных лиц, запрещение студенческих митингов, откуда чаще всего разносится зараза, или право производить обыски без судебного постановления.

Директор ЦРУ сказал, чтобы Паффи прекратил лекцию на идеологические темы и изложил в общих чертах концепцию доклада. Директор добавил, что в принципе замысел ему нравится.

По мнению начальника оперативного отдела, такая версия событий должна устраивать президента, особенно потому, что история с боеголовками отошла на второй план в сопоставлении с тем, что происходит на северо-западе и в штате Нью-Мексико. Первые сообщения были несколько преувеличены, однако зафиксировано более ста пятидесяти случаев, когда можно подозревать лучевую болезнь. Любопытно, что в самом Нью-Мексико, где поднялась чудовищных размеров паника и где ядерный взрыв произошел на поверхности земли, до сих пор не отмечен ни один факт этого заболевания.

Адмирал Прескотт признал, что составленный таким образом доклад действительно должен удовлетворить пожеланиям президента Гаррисона. Особенно если в конце будет фраза о том, что следствие продолжается. Адмирал выразил, однако, обеспокоенность судьбою похищенных боеголовок. Что будет, если похитители захотят использовать захваченное ими оружие? Не ляжет ли на американскую разведку ответственность за то, что она своевременно не предотвратила такое развитие событий?

Стенли Уайтридж возразил, что он лично боеголовок не похищал и не может отвечать за чьи-то поступки. Ясно лишь одно: что боеголовки не будут использованы против стран свободного мира, а этим проблема, в сущности, исчерпывается. Разумеется, могут возникнуть разного рода осложнения. Но кто знает, не принесут ли они пользу. Быть может, президент Гаррисон и группа «голубей» среди членов конгресса поймут тогда неправильность и полную недальновидность своего поведения. Такие действия, как дисциплинарное увольнение командующего Шестым флотом вице-адмирала Мак-Грегора, не могут не вызывать беспокойства. Патриотические силы офицерского корпуса, кажется, уже собираются выступить в защиту адмирала Мак-Грегора. Он поступил так, как поступил бы любой сознающий свою ответственность командир после объявления «красной тревоги».

Директор ЦРУ согласился с такой точкой зрения и добавил, что начатая президентом дисциплинарная процедура по отношению к адмиралу Мак-Грегору вряд ли увенчается успехом, он выразил мнение, что в течение двух ближайших дней выяснится, кто был прав, а кто ошибался, по трусости, по наивности или вследствие своей упрямой приверженности к концепции так называемой разрядки.

Паффи не скрывал радости по поводу того, что шеф высказывает взгляды, близкие его собственным.

Директор был также доволен совпадением взглядов. Более того, он сказал, что похищение боеголовок террористами, дело само по себе неслыханное, в какой-то мере отвлечет внимание общественности от несчастья, случившегося в Нью-Мексико и над северо-западными штатами. Гаррисону это вряд ли поможет, потому что сенат наверняка потребует его головы, но излишнее возбуждение по поводу этого происшествия тоже наверняка не соответствует интересам Соединенных Штатов.

L

Владелец, издатель и главный редактор «Последних новостей» доктор Путгофер не принадлежал к числу людей, наделенных избытком литературного таланта, и весьма неохотно усаживался за машинку. Он считал себя, скорее, политиком и организатором, который в виде особой милости принимает всяких щелкоперов на работу в свою газету. Для себя он оставил передовые статьи во время избирательной кампании, интервью у канцлера и у министров, иногда пописывал (впрочем, под псевдонимом) восторженные театральные рецензии, если на него производила впечатление какая-нибудь молоденькая актриса. Но он считал неподобающим ему и обременительным занятием каждый день возиться с этой писаниной. Когда он узнал из авторитетных и надежных источников, что события в Соединенных Штатах, о которых без умолку кричали совершенно запарившиеся корреспонденты, произошли абсолютно случайно и что все разъяснения будут даны Лютнером в вечернем телевизионном выступлении, он поручил заведующему отделом публицистики написать для субботнего номера соответствующий комментарий, разумеется в духе общей линии газеты.

Однако вскоре доктор Путгофер имел телефонный разговор, после которого изменил свое решение. Он распорядился, чтобы типография приготовилась печатать экстренный выпуск «Последних новостей», и заперся в своем кабинете. Он пользовался таким доверием важных лиц, что газета доктора Путгофера, единственная в Федеративной Республике, получила исключительное право предавать гласности некоторые необычайно пикантные политические детали, которые принесут «Последним новостям» десятки, а может быть, и сотни новых читателей и поднимут престиж газеты в глазах всего мира. В душе главный редактор уже предвкушал поток высокооплачиваемых объявлений, который хлынет в редакцию «Последних новостей».

Неясно было, с чего начать. Этот самый Уго Фельзенштейн, который тысячу раз пытался скомпрометировать заслуженных солдат минувшей войны, арестован по обвинению в растлении несовершеннолетней. Действительно здорово! Светилу из светил пришел конец. Бывший сотрудник «Последних новостей», пресловутый Георг Пфёртнер, о котором доктор Путгофер всегда был самого дурного мнения, оказался агентом восточной зоны и погиб при подозрительных обстоятельствах, которые заставляют предполагать, что он стал жертвой сведения каких-то грязных счетов. Нет, это плохо звучит. Скажем иначе: заставляют предполагать, что специальные службы восточной зоны избавились от своего агента, когда он, выполнив задание, стал им больше не нужен. Да, это хорошо. И дальше: контрразведка разгромила шпионскую сеть восточной зоны. Произведены многочисленные аресты. Два главных агента зоны были пойманы с поличным: генерал Зеверинг, приняв яд, покончил с собой, а капитан Вибольд в последний момент успел удрать за Эльбу. Есть сведения, что его видели в Восточном Берлине.

Выводы, которые делал доктор Путгофер из этих возмутительных фактов, были не совсем новыми, но глубоко правильными, как всегда в публицистических статьях «Последних новостей». Враг везде, он поджидает удобного случая, скрывается даже в таких учреждениях и на таких должностях, где меньше всего можно этого опасаться. Даже редакция «Последних новостей», куда закрыт вход коммунистически настроенным и левым элементам, не убереглась от появления агента в числе своих сотрудников. Даже командир дивизии бундесвера оказался иностранным агентом, что можно было предвидеть, если учесть весьма непатриотическое поведение этого Зеверинга в русском плену, о чем, разумеется, знали в отделе кадров Генерального инспектората. Но критерии подбора и выдвижения кадров в этом учреждении носят весьма странный характер.

В заключение доктор Путгофер написал еще несколько глубокомысленных фраз о необходимости сохранять бдительность и спокойствие. Напоминал, что измена всегда начинается с так называемых радикальных воззрений, к которым — увы! — в Федеративной Республике проявляют чрезмерную терпимость. Он многозначительно добавлял, что печальные события 12 июня должны показать всем патриотически настроенным немцам, не исключая канцлера и членов правительства, что война продолжается — священная война за права германской нации, в которой нет места жалости и снисхождению.

В передовой статье доктора Путгофера не было ни слова ни о похищении боеголовок, ни о террористах. Было попросту решено, что для освещения этого дела нужны перо получше и более популярная газета. Путгофер был чем-то вроде мальчика на побегушках. Он выполнял всякого рода мелкие поручения довольно грязного характера. Но никому из компетентных кругов не приходило в голову отнестись к нему серьезно.

Поэтому личный секретарь вице-канцлера Фёдлера получил задание: провести беседу с главным редактором еженедельника «Дабай». На место ненаписанной статьи Фельзенштейна, которое в ближайшем, уже печатавшемся номере должно было демонстративно остаться пустым, секретарь предложил еженедельнику полную версию событий, связанных с похищением одиннадцати нейтронных боеголовок. Разумеется, в порядке полной, стопроцентной исключительности. Вечером канцлер сообщит по телевидению об этом событии в самых общих чертах, но такого количества конкретных деталей никакое другое издание не получит.

Главный редактор еженедельника «Дабай» раздумывал не больше минуты. Его жизненной целью не было утверждение каких бы то ни было великих истин, равно как и выражение общественного мнения: главным было зарабатывать деньги. А история, которую предложил представитель ведомства федерального канцлера, гораздо лучше служила популярности журнала, чем ранее объявленная статья Фельзенштейна.

Таким образом, линотиписты типографии «Дабай» вместо статьи, разоблачающей двусмысленное поведение различных представителей власти, начали вечером набирать статью, которая мастерски была написана главным соперником Фельзенштейна и представляла власти в самом выгодном свете. А вина за преступное похищение одиннадцати боеголовок возлагалась на неизвестных лиц, наверняка прибывших из-за границы. Можно догадаться, откуда именно.

Фотографии мнимых виновников доставило Ведомство по охране конституции по личному распоряжению доктора Пфейфера. Это были люди, о которых давно стало известно, что они являются гражданами ГДР и находятся в данный момент за Эльбой. Фотографии генерала Зеверинга и капитана Вибольда были предоставлены отделом кадров командования бундесвера. Эскизы, на которых изображался налет на Секретную базу № 6, предоставил Генеральный инспекторат бундесвера по просьбе полковника Гюнтера Шляфлера.

Фотокопии секретных документов, «случайно» обнаруженных в разбитой автомашине торгового советника в представительстве ГДР Шейтера, изготовило управление полиции в Кёльне.

Снимки шпионского снаряжения, принадлежавшего якобы капитану Вибольду, были взяты из архивов контрразведки.

Высказывания ученых и экспертов о нейтронном оружии вообще, а также о той потенциальной опасности, которую влечет за собой похищение боеголовок, доставило федеральное министерство научных исследований.

В третьей колонке внизу редакция поместила в рамке небольшую заметку. В ней сообщалось, что бывший сотрудник еженедельника «Дабай» Уго Фельзенштейн был 12 июня арестован по распоряжению прокурора в связи с обвинениями по статьям 129 и 131 Федерального уголовного кодекса. Редакция воздерживается от каких-либо комментариев до окончания следствия.

В этот же день газета «Оснабрюкер рундшау» тройным тиражом печатала сенсационное описание захвата террористической «Группы М», которая совершила дерзкое нападение на одну из секретных баз бундесвера и похитила там одиннадцать нейтронных боеголовок. Такого материала газете еще никогда не приходилось публиковать! Редакция не стеснялась в выборе слов для комментария и открыто обвиняла федеральное правительство в по меньшей мере странной нерасторопности, если не в подозрительном стремлении скрыть этот факт от общественного мнения.

Самые резкие слова были сказаны в адрес канцлера Лютнера. «Оснабрюкер рундшау» потребовала, чтобы канцлер подал в отставку. Зная с самого утра о столь опасных для Федеративной Республики событиях и отдавая себе отчет в том, что случайный атомный взрыв над территорией Соединенных Штатов сам по себе создает огромную потенциальную угрозу, он старался эти важные факты скрыть от общественного мнения.

Но о содержании сенсационного репортажа «Оснабрюкер рундшау» и о выводах редакции пока никто не знал, кроме типографских рабочих и нескольких журналистов, которые еще не уехали на отдых.

Приятель министра Дитриха Ламхубера старательно выполнил порученную ему задачу.

LI

В течение двадцати минут после беседы с Ламхубером канцлер Лютнер не отвечал на телефонные звонки и ни с кем не разговаривал. Затем он потребовал немедленно вызвать к нему вице-канцлера Фёдлера.

Одного взгляда на канцлера Фёдлеру было достаточно, чтобы решить, что Дагоберт Лютнер человек конченый и вышедший из игры.

— Кланяюсь в ноги уважаемому канцлеру, — начал Фёдлер свою речь. — Нельзя так переутомляться, наш дорогой друг и руководитель. Не спорю, происходят всякого рода события, но позволю себе заметить, что они всегда происходят. А тут, я вижу, голова как у святого подвижника, глаза усталые, будто после трех ночных пьянок. Но ведь все идет к лучшему, федеральный канцлер…

— Перестань, Фёдлер, — усталым голосом произнес канцлер. — Раз и навсегда перестань паясничать. И не болтай, что дело идет к лучшему.

— Как это? Я только что разговаривал со своими добрыми знакомыми за океаном. Последствия взрыва прискорбны, но не так уж страшны. Взрыв произошел на очень большой высоте. Русские уже обо всем знают и обещают, что не устроят Гаррисону никакого сюрприза, чему я не удивляюсь, потому что даже он является для них меньшим злом. Зачем же огорчаться? Я лично сегодня в прекрасном настроении, дорогой наш руководитель.

— Фёдлер, — произнес канцлер, — пришло наконец время, чтобы ты мне хоть раз откровенно сказал, что ты думаешь. Предупреждаю тебя, что от этого ответа слишком многое зависит, в том числе и твоя судьба.

— Моя судьба, канцлер, зависит только от провидения, если оно вообще обратило на меня внимание. Я весь — одно большое ухо.

— Кто похитил боеголовки?

— Милый канцлер, я же не служу в полиции. Не веду никакого расследования. Откуда мне это знать?

— Еще раз спрашиваю: кто похитил боеголовки?

Фёдлер сообразил, что Лютнеру известно что-то еще, кроме того, что он узнал из докладов министра Граудера и из беседы с доктором Пфейфером.

— А я еще раз говорю, что не знаю.

— А я, Фёдлер, утверждаю, что ты лжешь. Ты превосходно знаешь, кто это сделал.

— Я не осмелился бы знать больше, чем ты, федеральный канцлер.

— Я полагал, что ты еще заинтересован в том, чтобы работать вместе со мной. Но раз я ошибся, можешь отсюда убираться. И не думай, что тебе даром пройдет все то, что ты порассказал журналистам на пресс-конференции, устроенной без моего позволения. Пока я еще канцлер в этой стране, а тебе недолго осталось быть моим заместителем.

Лицо Фёдлера внезапно изменилось, как озеро под дуновением страшного вихря. Его маленькие, упрятанные в жирных складках глазки засверкали, как прожекторы.

— Я вижу, что наш канцлер действительно перетрудился. Это довольно странный метод увольнять с должности вице-канцлера. Так увольняют домашнюю прислугу, а не меня, дружок. Не меня.

— Если тебя это интересует, то я располагаю доказательствами, что ты ввязался в очень опасную игру. Ты продолжаешь утверждать, что похищение боеголовок совершили люди из-за Эльбы?

— Это как будто бы не подлежит дискуссии?

— Напротив. Подлежит. Прочти маленькую провинциальную газету «Оснабрюкер рундшау» и узнаешь, кто похитил эти боеголовки.

— Я не привык придавать значения выдумкам всякого провинциального щелкопера, да и со столичными я тоже умею справляться.

— Ты очень изменился со времени нашей утренней беседы. Знаешь ли ты, что арестованы двое участников нападения на Секретную базу № 6 и что вскоре они начнут давать показания?

— Канцлер, но меня это радует, и я не понимаю, откуда эти упреки в мой адрес. Я, думаю, не похож на того, кто вместе с ними напал на эту базу?

Лютнер почувствовал, что он уже по горло сыт этой беседой.

— Фёдлер, я уже сказал, чтобы ты убирался. У меня нет ни времени, ни желания продолжать бессмысленную болтовню. Может быть, ты и гениальный игрок, но на этот раз тебя подвел твой пресловутый политический инстинкт. И знаешь почему? Потому, что ты исходишь из того, что всегда, в любом случае должны выиграть те, у кого в распоряжении больше сил, кто крепче сидит в седле и имеет бо́льшие возможности действовать. Так вот, представь себе, что иногда бывает по-другому. Ты с первой минуты решил принять сторону тех людей из бундесвера, которые присвоили обнаруженные боеголовки, чтобы действовать против меня. Я думал, что ты благоразумнее и что в момент кризиса ты не попадешься на удочку глупых болтунов, тупых солдатских лбов, о которых ты был когда-то такого же мнения, как и я. Ну что ж, я ошибся. Дело твое. Но не рассчитывай, что я буду теперь тебя спасать. Наоборот. Я первый выступлю против тебя, когда бундестаг начнет расследование. Потому что вы что-то напутали в своих планах. Остатки «Группы М» скоро тоже будут под замком, а тот, кто это все придумал, уже упрятан в надежное место.

Первый раз в жизни Фёдлер почувствовал страх, настоящий страх, когда щемит сердце и пересыхает горло.

— «Группа М»? О чем ты говоришь, Дагоберт? Ведь есть все доказательства…

— …фальсифицированные твоими дружками. Ты думаешь, что я всему этому поверю? Ты думаешь, что Граудер такой безнадежный дурак? Эх, Фёдлер, я ошибся даже в твоем уме, потому что в лояльность я и так никогда не верил. А теперь иди отсюда и скажи своим друзьям, что восточная зона не имела с этим ничего общего.

Фёдлер попытался прийти в себя.

— Значит ли это, — тихо спросил он, — что штурмовые войска обнаружили также все похищенные боеголовки?

— Да. Все до одной. Они тоже находятся в безопасном месте.

Ханс-Викинг Фёдлер подумал, что совершил страшную ошибку, решив, будто канцлер вышел из игры. Если эти боеголовки действительно нашли — по всей вероятности, случайно или в результате инспекции фон Ризенталя, — то весь план рассыпался в прах и Лютнер не простит никому, кто замешан в операции «Нетопырь».

— Да, — сказал Фёдлер, как бы обращаясь к себе самому. — Жизнь изобретательнее самой дикой фантазии. Я сейчас и правда уйду, канцлер. И вернусь через двадцать минут с кое-какой информацией, которая тебе может пригодиться.

— Нет, Фёдлер. Никакая твоя информация мне больше не нужна. Но если ты еще дорожишь своей головой, можешь сказать мне только об одном: кто возглавил заговор в бундесвере.

Фёдлер размышлял всего несколько секунд; он машинально расстегнул пуговицу на рубашке, снял с руки часы и наконец отчетливо и громко сказал:

— Полковник Гюнтер Шляфлер.

— Так я тебе еще кое-что скажу. Откровенность за откровенность. Из одиннадцати похищенных боеголовок десять до сих пор не найдены. Ты, Фёдлер, всегда считал меня дураком, но теперь сам видишь, что ошибся.

LII

Через двадцать минут после этого разговора два офицера штурмовых войск погранохраны арестовали начальника канцелярии министра обороны полковника Гюнтера Шляфлера.

Спустя еще тридцать минут полковник Шляфлер был освобожден из-под ареста и доставлен на машине в здание министерства обороны.

Первое событие было результатом распоряжения, которое канцлер Лютнер дал министру внутренних дел Ламхуберу.

Второе событие произошло после внезапного визита, который нанес канцлеру руководитель Ведомства по охране конституции доктор Пфейфер. Он представил письменные доказательства, что главой заговора был вице-канцлер Фёдлер, который, спасая собственную шкуру, оклеветал совершенно невинного полковника Шляфлера. Освобождение этого заслуженного офицера было требованием, с которым обратился к канцлеру Пфейфер.

У вице-канцлера Фёдлера произошло, как установили его личные врачи, резкое нарушение работы коронарных сосудов, и его доставили в одну из частных клиник.

Политическая власть в Федеративной Республике Германии практически перестала существовать. В этой ситуации начальник тайной организации полковник Гюнтер Шляфлер привел в состояние боевой готовности несколько отборных частей бундесвера, и в их числе 14-ю Ганноверскую механизированную дивизию под командованием подполковника Штама. Все это произошло без ведома бундестага, прессы, союзных правительств и американской разведки. Одним махом арестовали всех известных уже агентов ЦРУ в западногерманских вооруженных силах, в Ведомстве по охране конституции и в министерствах, имеющих ключевое значение. Это были как раз те люди, которых перед смертью не мог перечислить майор Томпсон. Доктор Пфейфер знал их всех как облупленных, потому что, за небольшим исключением, это были просто его люди. Для пользы дела им пришлось отсидеть по нескольку дней. Позже они получат денежные награды и отпуска.

LIII

Пятница, 12 июня, 16 часов 08 минут по среднеевропейскому времени, 11.08 по восточноамериканскому. Вся Европа слушает пресс-конференцию президента Гаррисона, которая уже трижды откладывалась, а теперь транслируется на полмира.

Президент заканчивает вступительное заявление, в котором выражает скорбь по поводу трагического стечения обстоятельств. Говоря о своем сочувствии жертвам обоих взрывов, президент констатирует вместе с тем, что эта катастрофа является высокой, но неизбежной ценой, которую Соединенные Штаты платят за свою безопасность. Количество жертв лучевой болезни, согласно произведенным подсчетам, не превышает к настоящему времени ста человек, но это случаи особенно сильного облучения, последствия которого сказываются почти немедленно. Следует ожидать, что к вечеру число жертв возрастет. Вся американская медицина будет мобилизована для спасения облученных. Все завоевания науки будут обращены на решение главной задачи, которой является уменьшение числа жертв. Президент Гаррисон призывает население сдавать кровь. Правительство принимает на себя все расходы по лечению или погребению жертв ядерных взрывов, а также в соответствующее время и в установленном конституцией порядке обратится к конгрессу с просьбой рассмотреть обоснованные и должным образом документированные претензии иностранных государств. Соединенные Штаты пребывают сегодня в трауре по случаю гибели стольких невинных людей. Но президент должен со всей твердостью подчеркнуть, что роковая неисправность в системе передачи команд ни в коем случае не отвлечет правительство Соединенных Штатов от дальнейшей заботы о безопасности страны и не повлияет на размеры военных усилий, которые предпринимаются во имя свободы. Верно, что в атмосфере всеобщей напряженности и нервного возбуждения имели место достойные сожаления случаи потери самообладания, в том числе — неспровоцированная торпедная атака против советского крейсера в Средиземном море. Соображения государственной безопасности не позволяют пока предать гласности такого рода инциденты. Однако президент хотел бы заверить, что специальная комиссия, которая создана для расследования подобных случаев, оправдает ожидания общества. Правительство Соединенных Штатов приносит извинения правительству СССР и выражает готовность возместить нанесенный ущерб. Президент Гаррисон хочет выразить благодарность и признательность Советскому правительству за то, что в этой сложной ситуации оно сохранило выдержку и спокойствие. Белый дом располагает информацией, что состояние боеготовности в войсках Варшавского Договора отменено.

Что касается технических причин катастрофы, то президент еще не может представить исчерпывающие объяснения. Необходимы подробные доклады гражданских и военных специалистов, которые, во-первых, тщательно проанализируют эти причины, а во-вторых, представят конкретные предложения, дающие стопроцентную гарантию, что никогда в будущем не произойдет чего-либо подобного.

Президент считает своим моральным долгом еще раз выразить соболезнование семьям всех пострадавших. Но вместе с тем он чувствует себя обязанным решительно выступить против всех тех, кто хотел бы извлечь политические выгоды из сегодняшней трагедии. Если сенат действительно хочет привлечь президента к ответственности, он, Говард Джеффри Гаррисон, готов в любую минуту предстать перед сенатом и доказать, что он действовал в национальных интересах. Никто другой на его месте не смог бы поступить иначе. В достойной горького сожаления чрезвычайной ситуации, с которой столкнулся американский народ, не должно быть места своекорыстным распрям и низким интригам. Теперь президент готов ответить на несколько вопросов представителей печати. Мистер Серж Лёвенберг, пожалуйста.

Серж Лёвенберг, корреспондент телевизионной компании Ву-би-си, хотел бы узнать, верно ли, что Америка сегодня утром находилась на шаг от ядерной войны.

— Не хотите ли вы дать определение слову «шаг»? — спрашивает президент.

— У меня нет желания шутить, господин президент, — резко отвечает Лёвенберг. — Мои слушатели — это люди, понимаете ли вы — люди! У них только одна жизнь. Некоторые из них, может быть даже не зная об этом, уже носят в себе зародыш смерти. Вас, господин президент, не будет рвать кровью через несколько часов. У вас не вылезет эта великолепная шевелюра. У вас не будет кровавых пятен на теле. Прошу вас дать объяснения. Скажите, если вам есть что сказать.

— Полагаю, что я уже сказал все существенное. Мистер Сейджмен из «Нью-Йорк таймс», пожалуйста.

— Господин президент, тот факт, что все мы еще живы, следует объяснить каким-то счастливым стечением обстоятельств. Ведь на нас могли обрушиться русские ракеты. Воспользовались ли вы «горячей линией»?

— Разумеется. Воспользовался.

— Что вам сказал Генеральный секретарь?

— Я не могу об этом говорить. Мистер Френчер из «Чикаго трибюн», пожалуйста.

— Господин президент, можете ли вы сказать, как наши союзники отреагировали на эту, как вы выразились, катастрофу?

— Они отреагировали с полной ответственностью и пониманием. У меня нет никаких претензий. Мы были в постоянном контакте.

— Прошу прощения, но я продолжу свой вопрос. Ведь речь шла о судьбах десятков миллионов людей. Неужели ни одно из правительств не отказалось от своего участия в нашем злополучном крестовом походе против неизвестно чего? Например, Франция…

— У меня был с президентом Пейо сердечный и деловой разговор. Я хочу подчеркнуть, что все наши союзники проявили полное понимание той чрезвычайной ситуации, которая возникла. Мы можем гордиться механизмом, который создали в недрах нашего союза, и гордиться руководителями, которые представляют союзные нам народы. Миссис Уизер, пожалуйста.

— Я Синтия Уизер, представляю «Орегон дейли экзэминер» и впервые за семь лет, что состою при Белом доме, получаю наконец слово. Ваша пресс-служба, господин президент, не видит ничего в мире, кроме «большой пятерки» газет и телевизионных станций. Я убеждена, что мои уважаемые коллеги из «большой пятерки» уже получили гораздо более исчерпывающую информацию, нежели та, которая дается нам, бедным провинциалам. У меня к вам четыре вопроса, господин президент, и я не позволю лишить себя слова, пока не получу ясных и исчерпывающих ответов. Хватит с нас этих дипломатических уверток. Первый вопрос: если катастрофа была следствием какой-то технической ошибки и повлечет за собой смерть или мучения сотен людей, то должен ли кто-то в этой стране нести за это ответственность — моральную и юридическую? Намерены ли вы выступить перед конгрессом с предложением об отставке председателя Комитета начальников штабов генерала Тамблсона или же он сам подаст в отставку?

— У меня нет такого намерения. Генерал Тамблсон не совершил никакой ошибки. То же самое я могу сказать о командующем стратегическими военно-воздушными силами генерале Фоули. Оба они поступали так, как должны были поступать. Я не думаю также, что генерал Тамблсон намеревается сам подать в отставку…

Президент смотрит в сторону председателя Комитета начальников штабов, который скромно сидит в углу.

— Нет, миссис, — встает Тамблсон, — у меня нет намерения уйти. Я полагаю, что в такой ситуации стране нужны военные специалисты, а лично я не считаю себя в чем-либо виновным. Думаете ли вы, что людей надо привлекать к ответственности за землетрясения и лунные затмения? Кажется, в Древнем Египте был такой обычай…

В зале слышится короткий, приглушенный смешок.

— Хорошо, — говорит миссис Уизер, — я это соответствующим образом прокомментирую в моей сегодняшней корреспонденции. Кругом одни невиноватые! Мой второй вопрос: в Западной Германии сегодня утром произошли какие-то подозрительные события, связанные, кажется, с нейтронными бомбами. Имеет ли наша ужасная катастрофа какую-либо связь с тем, что произошло в Федеративной Республике Германии?

— Нет, миссис, — отвечает Гаррисон. — Разве что психологическую. Но психология — это не по моей части. Что касается вооруженных сил Соединенных Штатов, они подчиняются мне всегда, а тем более в момент кризиса. Происходящее за границей может повлиять на президентские решения лишь в такой степени, в какой оно связано с нашей безопасностью и нашими стратегическими целями. Это был не такой случай.

— Иначе говоря, имели место два случая, друг от друга не зависящие?

— Так это и надо понимать.

— Хорошо. Теперь мой третий вопрос: израильское радио час назад сообщило, что корабли Шестого флота обстреляли советский крейсер в Средиземном море. Это тоже случайность?

— Дорогая миссис Уизер, вы невнимательно слушаете. Я об этом уже говорил и предупредил вначале, что я еще не обо всем могу сказать. Факт, о котором вы упомянули, является предметом расследования.

— Вы считаете, что командующий Шестым флотом тоже не несет ответственности за этот инцидент? А может быть, это вы дали ему такое указание?

— Я не могу в данный момент комментировать какие-либо события этого рода. Если есть еще вопросы…

— Я еще не кончила. Из того, что мы к настоящему времени от вас узнали, следует, что во всем мире произошла целая серия чудовищных случайностей, за которые никто не несет ответственности. Просто невезение. Какие-то колдовские действия неизвестных сил. Аляска, Дарданеллы, Виртемберг, Нью-Мексико — половина земного шара охвачена этими таинственными случайностями. Простые люди обязаны верить, что какие-то зловредные карлики в одно и то же время проказничают за тысячи миль друг от друга. Я так и напишу, господин президент. Буквально так, как сказала. И наконец, мой четвертый вопрос: где гарантия, что через полчаса зловредные карлики не устроят миру очередную каверзу? Почему жители моего штата должны быть уверены, что генерал Тамблсон не допустит новой катастрофы?

— Я опасаюсь, — прерывает ее президент, — что эмоции, хотя для них и есть основания, не помогут нам в этой ситуации. Господин Вестхофер, пожалуйста…

— Постойте же! — кричит Синтия Уизер. — Не так быстро, господин президент! Я еще раз спрашиваю: кончилась ли эта кошмарная игра в прятки?

— Да, кончилась. Господин Вестхофер, пожалуйста.

— От имени жителей Среднего Запада я хотел бы спросить, следует ли ожидать, что атомное облако дойдет вскоре до нашего сельскохозяйственного пояса? Может ли оно нанести ущерб нашим посевам?

— Мне кажется, господин Вестхофер, что в этот момент гораздо важнее судьба живых людей, чем будущность вашей пшеницы.

— Не знаю, господин президент. Часть этого зерна в будущем году будет использована для сева. Откуда мы знаем, что оно не подвергнется генетической мутации и не заразит будущие поколения?

— Я не агротехник, господин Вестхофер. Прошу обратиться с вашими сомнениями в департамент сельского хозяйства. Мистер Киндейл, пожалуйста.

— Господин президент, мы все знаем, что интенсивное радиационное облучение может вызвать бесплодие. Каким образом федеральное правительство намерено удовлетворить претензии тех лиц, которые в результате катастрофы никогда не будут иметь потомства?

— Вопрос о возмещении ущерба я уже затрагивал. Наша конференция приближается к концу. Кто еще? Да, вижу, господин Шмиде из «Гамбургер альгемайне цайтунг».

— Господин президент, мне впервые удается задать вам вопрос, и я несколько волнуюсь. Но я получил из своей редакции недвусмысленные сообщения о том, что в Европе продолжается паника. Пропал бензин для автомобилей, люди забирают из банков свои вклады, противоатомные убежища в осаде. Учитывая, что ваша пресс-конференция транслируется и в нашу страну, можете ли вы заверить европейцев в том, что опасность миновала?

— Господин Шмиде, я благодарю вас за этот вопрос. Я хочу ясно и без недомолвок заявить, что это несчастное стечение обстоятельств стало уже главой истории, из которой мы, разумеется, сделаем все выводы. Опасности уже нет. Повторяю, нет никакой опасности. Общими усилиями правительств СССР и Соединенных Штатов удалось избежать, если можно так выразиться, непроизвольной эскалации.

— Благодарю, господин президент, — согласно обычаю, говорит старейшина корреспондентского корпуса при Белом доме седоволосый Сильвен Келли.

— Благодарю вас, господа. Пишите что хотите, но помните, что от серьезности ваших слов и от вашей ответственности на этот раз зависит гораздо больше, чем когда-либо.

LIV

Пресс-конференцию президента Гаррисона в напряжении слушает вся Европа. Больше всего говорят о горластой и настойчивой миссис Уизер. Конечно, не все ей симпатизируют, потому что в вопросах миссис Уизер чувствуется нечто вроде порочного пацифизма, что-то трусливое, какая-то боязнь рискованных решений. Но редкий не восхищается этой до тех пор неизвестной американской журналисткой из маленькой провинциальной газеты. Одним махом она сделала себе имя, прославилась сразу на два континента.

— Бой-баба, — одобрительно говорит унтер-офицер Штур, прибавляя скорость. — С такой женой… да, только повеситься.

Унтер-офицер особой воинской части Ханс-Якоб Штур — начальник команды, которая перевозит десять нейтронных боеголовок с Секретной базы № 6 на Секретную базу № 3. Его подчиненные, отборные и не склонные к болтовне ребята, в общем-то догадываются, что́ они везут уже несколько часов в этих тяжелых бронированных машинах. Но гонор не позволяет солдатам частей особого назначения разговаривать о служебных делах. Говорят о девушках, о спорте, в крайнем случае о погоде, вспоминают про школьные годы. Откровенно признаться, даже переносные транзисторные приемники в кабине водителя держать не положено. Но в этих частях смотрят сквозь пальцы на подобные отступления от правил.

Как раз в тот самый момент, когда старейшина журналистского корпуса при Белом доме по обычаю произносит слова благодарности, унтер-офицер Штур видит в зеркальце кабины отражение мигающих огней. Водитель едущей следом машины подает какие-то сигналы. Раз, два, пауза, раз, два, пауза… Придется остановиться.

Машины останавливаются на обочине. Недовольный задержкой, Штур высаживается из кабины. Его подчиненные до сих пор ничего не ели. До базы номер три осталось всего пятнадцать километров.

— Господин унтер-офицер, — говорит водитель машины под третьим номером, — тут что-то неладное. У меня в машине счетчик радиоактивности, кажется, забарахлил. Стрелка вышла за красное поле и уткнулась в самый край шкалы.

— И ты не знаешь, что теперь делать?

— Не знаю, господин унтер-офицер. В инструкции говорится только про тот случай, когда стрелка выйдет за середину белого поля.

Унтер-офицер Штур и сам толком не знает, как в такой ситуации действовать. Он заглядывает в кабину автомашины номер три, осматривает проводку, стучит пальцем по циферблату счетчика. Никакого результата.

— Видать, мы везем какую-то пакостную штуку, — говорит капрал Кролль. — Как бы она нас не облучила…

— Хватит болтать, — обрывает его Штур. — Нам самим с этим не справиться, а приказ должен быть выполнен. Эвальд! Видишь лес на правой стороне? Сворачивай на ближайшую просеку. Машину оставь у обочины. Как приедем на базу, пришлем сюда техников. Так ехать дальше нельзя. Счетчик, конечно, мог испортиться. А может, это совсем другое…

Водитель третьей машины поспешно забирается в кабину и сворачивает в лес. Потом выходит, аккуратно запирает дверцу на кодовый замок и вскоре рапортует Штуру, что приказание выполнено.

В 16 часов 47 минут машины останавливаются перед въездом на базу № 3. Ни в одной из них нет, конечно, передатчика, который открывает ворота, но опытный взгляд Штура сразу же подмечает всякого рода странности. В стене видна стальная дверца, которой нет на других базах. Вдобавок в пяти шагах от нее стоит часовой в каске. Часовой выставляет вперед автомат и требует предъявить документы.

— Да ладно, парень, все в порядке, — говорит унтер-офицер Штур. — Что это у вас за строгости? Проверка какая-нибудь или начальнику с бабой не повезло?

— Немедленно предъявите документы, а то буду стрелять! — кричит часовой.

— В жизни не видел таких горячих, — качает головой Штур. — А если мы хотим въехать на твою вонючую базу без всяких документов?

Часовой в один миг подносит ко рту свисток. Раздается громкий переливчатый свист. Часовой снимает автомат с предохранителя и всерьез собирается стрелять, на первый раз — в воздух.

Через узкую дверцу около ворот выбегают начальник караула и двое солдат, на ходу застегивая ремешки касок.

— Господи, что тут у вас происходит? — удивленно спрашивает Штур. — Война, что ли? С каких это пор снаружи ставят часовых? Может, система ЛКС не действует?

— У нас проверка из Генерального инспектората, — вполголоса сообщает начальник караула, с почтением глядя на эмблему особых частей, которая красуется на гимнастерке у Штура. — Какой-то настырный капитан прилетел и давай скандалить. Приходится строить из себя примерных вояк. Ну и шуму было! Прилетел на вертолете и сел прямо на базе.

— Ну, тогда, приятель, трудно нам будет. Мы вам тут привезли кое-какие штуки, про которые говорить не полагается. Но тебе, как другу, скажу, что это не банки с ветчиной. Мне приказано их здесь оставить, только бумаги мне никакой не дали. Это дело слегка попахивает, насколько я смыслю в медицине.

— Ничего не получится, приятель. Как я вас пущу на базу без документов? Ты что, не слыхал, что сегодня было на «шестерке»?

— А я говорю, получится. Не повезу же я эти штуки обратно. Где твой начальник?

— Ходит по базе с этим капитаном. Страсть какой злющий. Не советую на глаза ему попадаться.

— Я отвечаю. Попробуй его разыскать.

Начальник караула, сомневаясь, качает головой. Скрывается за дверью, но тут же возвращается.