— Я не думал, что он обидится, — проговорил Шумов, поднимая ворот пальто. — Он не должен был обижаться. Оказалось, что он слегка поумнел за последнее время. Это мне в нем не понравилось. С идиотами всегда проще.

Но после ужина комфорт куда-то исчезает.

— Так что насчет Тамары?

— Подожди, мы еще не добрались до места, Элфи, — успокаивает меня Джош, пока мы ловим сразу несколько такси для нашей компании. — Сегодня ты просто офигеешь от счастья, старина.

— Все очень плохо...

— Наверное, это будет здорово. А куда мы конкретно направляемся? — волнуюсь я, чувствуя, что добром его затея не кончится.

— Как это?! — опешил я.

— Подожди немного, и сам все увидишь, — смеется он.

— Она ему нравится.

— Чего?!

Пункт нашего назначения — красивый особняк с остроконечной крышей, расположенный на тихой улице. На канале у пристани стоят плавучие дома. Вокруг все спит, только где-то вдалеке изредка раздаются звоночки велосипедов. Мы заехали в глушь, прочь от шума, девушек и пьяной толпы в районе красных фонарей. Но присутствие двоих дородных мужчин в черных галстуках у входа в красивый особняк почему-то подсказывает мне, что мы не слишком удалились от всего вышеперечисленного.

— Как женщина, я имею в виду, — пояснил Шумов и ухмыльнулся.

— Добро пожаловать, джентльмены, — вежливо приветствуют они, моментально оценив нашу одежду, степень опьянения и лимит кредита по нашим карточкам.

Мы платим сто пятьдесят гульденов только за то, чтобы пройти внутрь. Это где-то около пятидесяти фунтов. Зал поражает своими размерами. Когда-то, наверное, в этом доме жила одна большая семья. Но сейчас это далеко не семейное гнездышко.

3

Приятный мужчина средних лет (также при черном галстуке) наскоро инструктирует нас по поводу расценок в данном заведении, если кто-то захочет увести девушку в одну из специальных комнат наверху.

Пытаясь осмыслить это неожиданное сообщение, я некоторое время бежал молча, тупо глядя перед собой. Потом меня схватили за воротник куртки, потащили назад и затолкали в такси.

— Ты что, не в себе? — спросил Шумов, вытирая краем тонкого белого шарфа мокрое лицо. — Как-то выглядишь ты...

— Джош, — обращаюсь я к приятелю и одновременно тяну его за рукав, — это же не бар, а самый настоящий публичный дом.

— Я не понял, — сказал я, нервно почесывая спину. Кажется, Олег так часто тыкал мне стволом в позвоночник, что натер мозоль. — Я не понял про Тамару. Что это значит: «Она ему нравится»?

— Ну, не будь уж ты таким ханжой, — морщится он. — И ни о чем не беспокойся. Я за тебя заплачу.

— То и значит. Она ему симпатична. Он испытывает к ней, как бы это сказать, чтобы ты мне в рожу не вцепился...

— Но мне не нужно…

— Я не вцеплюсь, я врежу.

— Заткнись, пожалуйста, расслабься и наслаждайся жизнью на полную катушку. Хотя бы ради меня, раз уж тебе на себя наплевать. Дай мне хоть чуточку передохнуть, Элфи. На следующей неделе я женюсь. Ну порадуйся за меня, что ли. Сегодня — самый счастливый день каждого молодого человека, понимаешь? Мальчишник, холостяцкая вечеринка. Это мой праздник.

— ...испытывает влечение, — сказал Шумов и выжидательно посмотрел на меня. — Ну что, вцепишься? Или я был достаточно вежлив?

— Вежлив? — Я фыркнул. — Кто это тебе когда говорил, что ты вежлив?

Мы входим в большую гостиную, декорированную в викторианском стиле. Здесь все обтянуто ситцем. Окна закрывают длинные шторы. Тут много мягких диванов, на которых уже расположились бизнесмены, беседующие с молоденькими женщинами в удивительно коротких платьях. Лица дамочек так сильно накрашены, что кажутся неестественными.

— Были люди, — ответил Шумов. — Правда, давно. Я был молод, наивен и вежлив. Теперь все эти недостатки самоликвидировались.

Впрочем, на этом сходство с викторианским стилем заканчивается, потому что в конце комнаты устроен самый настоящий бар. За стойкой работает большой лысый чернокожий мужчина с абсолютно бесстрастным лицом. У входа нас предупредили, что мы имеем право на несколько бесплатных напитков. Стаканы выстроены в ряд, чтобы было удобнее угощаться. Тем временем женщины с холодными лицами хищно приглядываются к нашей подвыпившей компании, выбирая себе жертв. Мы начинаем глупо скалиться, польщенные вниманием с их стороны, и очень скоро они окружают нас. В основном это блондинки, но изредка встречаются индуски, чернокожие красавицы и представительницы стран Юго-Восточной Азии. Они хором заказывают шампанское. Кстати, оно здесь такое же холодное и дорогое, как и эти женщины.

— Мои поздравления. Так с чего ты взял, что Тыква неровно дышит к Тамаре?

Из меню я узнаю, что бутылка шампанского и час в обществе девушки в комнате наверху стоят одинаково. Пятьсот пятьдесят гульденов, то есть больше двухсот фунтов. Друзья Джоша начинают важно размахивать своими кредитками.

— Он сам мне это сказал, — спокойно ответил Шумов, закидывая ногу на ногу. — Я выразил обеспокоенность судьбой Тамары. Ну, не только от своего имени, но еще и от имени Гиви Хромого... Припомнил слова насчет фарша и все такое. А Тыква мило улыбнулся и сказал, что все это бред, что у него никогда рука бы не поднялась на такую очаровательную женщину, как Тамара. «Такая очаровательная женщина» — это дословная цитата.

Рядом со мной пристроилась высокая чернокожая красотка. Она скрестила ноги, выпускает сигаретный дым в мою сторону и пытается со мной заговорить.

— Тыква был пьян, да? — с подозрением поинтересовался я.

— В какой гостинице вы остановились? — спрашивает она. Это дежурная фраза любой проститутки.

— Не больше, чем обычно. Если ты хотел узнать, был ли это бред, то мой ответ будет: «Нет». Это не бред, он говорил совершенно серьезно.

Я вежливо улыбаюсь и поворачиваюсь к Джошу.

— Она же хотела сбежать от него, она уже почти запрыгнула ко мне в машину...

— Это его и сразило. Ему впервые в жизни попалась смелая, решительная баба, которая может прыгнуть в машину на ходу. Пусть и не совсем удачно. Ну, еще она, видимо, не совсем дура...

— Не хочу портить тебе вечер, — негромко сообщаю я.

— Не совсем, — согласился я.

— Ну так для Тыквы это большая экзотика. Он имеет дурную привычку жениться на семнадцатилетних манекенщицах, а там, сам понимаешь, умом не пахнет...

— Так и не надо.

— То есть ей ничего теперь не угрожает, — сделал я слегка запоздалый вывод из слов Шумова. — Кроме тыквинской любви. На фарш ее не пустят. А значит, можно больше не считать часы и минуты, можно не искать мухинские деньги... Можно расслабиться? — Я произнес эти неожиданные слова и изумленно уставился на Шумова: неужели все? Неужели все это безумие кончилось? И кончилось только потому, что Тыкве раньше фатально не везло на баб? И Тамара, как действительно неглупая женщина, попудрит Тыкве мозги, а потом улизнет от него, чтобы больше никогда не встречаться...

— Ямщик, не гони лошадей, — сказал Шумов. Таксист удивленно обернулся, и Шумов добавил: — Это не тебе. Ты, Саша, большой оптимист, — это уже было явно сказано мне. Я только не понял, почему я и ямщик, и большой оптимист — в одном флаконе. Шумов мне объяснил: — С Тамарой все в порядке. Она живет в каком-то из тыквинских коттеджей, ей привозят еду из ресторана, а послезавтра они с Тыквой поедут на охоту. Если погода будет приличная. Так что у Тамары приличная культурная программа. С тобой, Саня, все немного сложнее.

— Но это все явно не для меня.

— Со мной?

— С тобой, с тобой, — подтвердил Шумов. — Тамара интересует Тыкву, его к ней влечет. А к тебе его не влечет. К тебе у него нет больше пламенного чувства.

— Элфи, забудь на сегодня о своей жалкой преподавательской зарплате. — Джош печально вздыхает и закуривает сигару. Блондинка с каменным лицом, повисшая у него на руке, смотрит в мою сторону пустыми глазами. — Положись на меня. — Затем он обращается к чернокожей проститутке: — Надеюсь, ты устроишь моему приятелю незабываемую ночь, милашка?

— Ну и слава богу, — с облегчением вздохнул я.

Та улыбается, но ни теплоты, ни радости в этой улыбке я не вижу. Впечатление такое, что она собралась скушать Джоша на завтрак, предварительно нарезав его на кусочки. Но он, похоже, этого не замечает. Или ему все равно. Он зажимает сигару зубами, одной рукой обхватывает за талию меня, другой — свою шлюху с застывшим могильным выражением на лице.

— С одной стороны, слава богу, — согласился Шумов. — А с другой стороны — многие лета дьяволу. Потому что про чемодан с деньгами и про чемодан с алмазами Тыква не забыл. Он по-прежнему хочет их получить назад. Тамару с крючка сняли за красивые глазки, ей повезло. Твои глаза, — Шумов внимательно посмотрел мне в лицо, — нет, они произведением искусства не являются. Тыква переложил на тебя всю ответственность за мухинскую аферу.

— Как можно узнать, что твоя жена умерла, Элфи?

— Но я же... — у меня перехватило дыхание. — Я же тут никаким боком! Это Тамара меня с ним познакомила! Это у нее был интерес в Мухине, потому что он у нее квартиру хотел купить! А я?! А мне?! У меня-то никакого интереса в этом не было! Пятьсот баксов мне Мухин обещал! Всего-навсего!

— Понятия не имею.

— А в чемодане было двести пятьдесят тысяч, — зевнув, сообщил Шумов. — Что называется, ощутите разницу.

— В сексе ничего не меняется, а вот гора грязной посуды растет. Кстати, как поживает мисс Половая Тряпка?

Таксист бросил на меня через плечо сочувственный взгляд. А я сидел и пытался осознать тот факт, что угроза быть пущенным на фарш плавно перешла с Тамары, черт бы ее побрал с ее глазами, умом и прочими достоинствами, на меня.

— Тыква умно сделал, — продолжал вещать Шумов. — У Гиви теперь нет никаких оснований лезть в тыквинские дела. А у тебя, Саня, есть три дня, чтобы вернуть тыквинские бабки.

— Знаешь что? Ты действительно забавный парень.

Таксист то ли зарыдал, то ли злорадно захихикал. Я с ненавистью посмотрел на него.

— Неужели она до сих пор… ну, как бы лучше выразиться… делает все своими руками и продолжает пачкать их? И ходить по таким местам, куда не заглянет ни одна порядочная женщина?

— Я нашел им Мухина, — сказал я. — Пусть мертвого, но других в тот вечер не продавали. Все, больше я ничего сделать не смогу. Пусть хоть четвертуют меня, пусть распинают...

— Интересно, за что ты ее так ненавидишь?

— Я передам Тыкве твои пожелания, — сочувственно кивнул Шумов. — Кстати о теле Мухина. Если помнишь, банда Треугольного упорно ищет это самое тело. Зачем?

— Дело тут не в ненависти, старина. Я ведь эту женщину совсем не знаю. — Он делает глубокую затяжку. — Честно говоря, мне и не хочется ее узнавать. Надеюсь, ты не притащишь ее с собой на мою свадьбу?

— Понятия не имею, — буркнул я. Напоминание о том, что, кроме бандитов Тыквы, существуют еще и бандиты Треугольного, не добавило мне радости.

— Но она совсем такая же, как и ты, Джош.

— Если они его ищут, значит, в нем есть какая-то ценность, — пояснил Шумов. С логикой у этого мужика все было в порядке, но только где тут практическая выгода для меня, несчастного? — И у меня была такая мысль, — сказал Шумов. — Узнать, куда Тыква девал мухинское тело, и предложить это тело Треугольному. За двести пятьдесят тысяч долларов. Только не надо смотреть на меня, как на психа!

— Не думаю.

— А как еще на тебя смотреть?

— Ей только хочется изменить свою жизнь. Ей хочется закончить свою карьеру совсем не так, как она начиналась. — Я поднимаю бокал с пивом, словно собираясь произнести тост. — То же самое, чего хочется и тебе, старина.

— Проблема не в сумме, мы бы сторговались по ходу дела. Проблема в том, что мухинского тела у Тыквы нет.

Даже в тусклом свете викторианского зала его лицо мрачнеет.

— Еще бы, — сказал я, слегка удивившись шумовской наивности. — На хрена ему труп? Да еще без красивых глазок? Он его уже давно где-нибудь закопал. Или просто сбросил в реку.

— Что ты хочешь этим сказать, чтоб тебя?..

— Он утверждает, что вообще без понятия насчет трупа. Он помнит, что ты привез труп на «Форде», а потом вроде как вывалил его на асфальт. Но что куда делось потом — и Тыква, и его люди признавать отказываются...

— Ты ведь сумел изменить свою жизнь. Ты сам прошел свою школу и научился очаровывать всех вокруг. Ты можешь создать о себе такое впечатление, что остается только завидовать. Ты ведешь себя так, как будто ты и есть принц Чарльз. А не просто обыкновенный парнишка из пригорода, у которого нет отца.

— Сделка с Треугольным накрылась, — прокомментировал я.

— Выходит, что так. А Треугольный меня беспокоит побольше, чем Тыква. С Тыквой все понятно — ему нужны его бабки. Или алмазы. И еще Тамара. А вот что нужно этой треугольной твари? С чего она взбесилась и кидается на совершенно незнакомых людей вроде меня? На кой черт ей взрывать «Линкольн» Орловой? А все ведь с тебя началось, — Шумов ткнул в меня пальцем. — Ты столкнулся с ним в гостинице, когда искал Мухина. Что ты там такого сделал, что начался весь этот беспредел? Может, ты ему на ногу наступил? Может, ты его толкнул? Или косо посмотрел?

Джош смотрит на меня, словно готов ударить по лицу или горько расплакаться. А может быть, и то и другое.

— Я в него кинул бумажкой, — признался я.

— Да тебя убить за это мало! — рассвирепел Шумов. — Ты думай, что ты делаешь! Ты видишь, сколько неприятностей из-за тебя! В бумажке что, булыжник был завернут?

— Не было там булыжника. Это просто записка была. Я ее в мухинском номере нашел. Она явно не мне предназначалась, так что я ее скомкал и кинул в Треугольного.

— Записка? Мухину? — Шумов стал как-то странно дышать. Я даже испугался — как бы не сердечный приступ.

— Почему ты никак не можешь убраться из моей жизни, Элфи? Я сам себе удивляюсь: зачем я вообще пригласил тебя? Одному господу богу известно! Я ведь хорошо знал, что за тебя придется платить.

— Совсем непонятная записка, — сказал я. — Чего-то там про какую-то Барыню. Типа, передавайте привет. Или нет — типа, пошла она к черту... Ой!

Шумов схватил меня обеими руками за горло и стал трясти, приговаривая:

— А тебе нечего стесняться, Джош. Нет ничего плохого в том, что тебе пришлось пережить и как ты вынужден был действовать. — Я говорю все это совершенно искренне. Больше всего в нем я ценю как раз то, что сам он в себе презирает. — Ты хотел стать лучше, чем был. Ты хотел целиком изменить свою жизнь. И Джеки тоже мечтает об этом.

— Тебя, дурака, учили в школе рассказывать ПОДРОБНО?! Тебя учили?! Или нет?! Или мне тебя научить?!

На заднем сиденье было тесновато, я не мог развернуться и нанести свой излюбленный удар в грызло. Так что я прослушал всю его краткую лекцию о важности подробного пересказа, а потом машина остановилась, и таксист объявил:

— Ты ведь знаешь, что я трахал ее.

— Все, ребята, приехали, хватит там обниматься...

Я не могу сдержаться и громко хохочу:

— Куда приехали? — прохрипел я.

— Не думаю, Джош. Когда же ты успел? Когда я на твоей вечеринке уходил в туалет? Я понимаю, что у тебя все получается очень быстро, но это же просто смешно.

— На Пушкинскую, — сказал Шумов, вытирая ладони об мою куртку. — Преступника всегда тянет на место преступления. Даже такого мелкого преступника, как ты.

Но он лишь нетерпеливо мотает головой. Наши крутые и видавшие виды проститутки удивленно переглядываются. Похоже, они начинают волноваться, как бы чего не произошло.

— Да я не о Джеки, — поясняет Джош. — Я говорю о Роуз.

4

На секунду я лишаюсь возможности что-либо соображать. И эта секунда затягивается. Я никак не могу сосредоточиться. Что он хочет сказать?

За тонкой серой пеленой дождя Пушкинская улица выглядела еще более уныло и неприглядно, чем памятной ночью. Таксист остановил машину, чуть не доезжая пустыря, и объявил:

— Ты говоришь о моей Роуз?

— Вот ваша Пушкинская. А ночью я бы сюда не рискнул сунуться. То еще местечко. Раз в месяц на этом пустыре обязательно мертвяка находят...

— А это что? — всмотрелся Шумов в очертания ржавого «Запорожца». — Остатки того таксиста, который все же решился съездить сюда ночью?

— О твоей Роуз. — Джош презрительно фыркает. — Она не всегда была «твоей Роуз», как ты этого не поймешь, простофиля, чтоб тебя…

— Очень даже может быть, — сказал таксист, развернулся и уехал, оставив нас под дождем. Шумовское пальто смотрелось на фоне местных развалюх весьма вызывающе, и я стал даже побаиваться участи очередного ежемесячного мертвяка, как вдруг вспомнил о пистолете, которым Шумов массировал Олегу височную кость. Сразу на сердце стало повеселее. Теплее остальному телу не стало, и я предложил все-таки тронуться с места в направлении дома номер 142. Предложение было Шумовым принято.

— Очень даже подходящее место, — сказал Шумов, оглядываясь вокруг. — Тут можно не только убить, а прямо и закопать. Весь комплекс услуг в одной точке. Интересно, зачем сюда занесло Мухина вместе со всеми его чемоданами? И кому понадобилось вызывать сюда тебя? — Он подозрительно покосился на меня. — Ты точно не знаешь, кто тебе звонил?

— Не смей шутить о ней таким образом. Я серьезно говорю, Джош.

— Точно, — буркнул я.

— А я и не шучу, старина. Я говорю тебе, что трахал ее. И довольно часто. Не могу сказать, что она была слишком уж хороша в постели. Все время о чем-то мечтала: луна, вздохи и все такое прочее. Вот тебе и наша Роуз. Кстати, все это было как раз перед тем, как на горизонте появился ты со своими романтическими закидонами, цветами и поездками на пароме «Звезда».

— А зря. Есть же старый способ, даже если у тебя телефон без определителя: не вешаешь трубку, идешь к соседям, звонишь на телефонную станцию и узнаешь номер.

— Ты лжешь.

— Некогда мне было по соседям шляться. Я думал, что здесь Тамара...

— Да чего там! Мы с ней трахались даже в день вашего знакомства. На моей квартире. Примерно в шесть вечера. Потом взяли такси и рванули в отель «Мандарин», чтобы пропустить по паре рюмочек. Ты ведь не знал ничего об этом? Она и не собиралась тебе ничего рассказывать. — Он затягивается сигарой, и ее кончик зловеще пламенеет в сумерках большого зала публичного дома. — Да, у нас был, так сказать, маленький служебный романчик, пока не прибыл ты. Хотя недолго. С месяц примерно. Между прочим, ты мне сделал большое одолжение, когда позволил спихнуть ее тебе.

— И кинулся очертя голову ее спасать, да? Тоже мне, рыцарь... К тому же твоя Тамара, оказывается, и не хочет, чтобы ее спасали. Ей и в тыквинской компании хорошо...

Я вскакиваю со своего высокого табурета и вцепляюсь ему в горло. Джош даже не успевает вынуть сигару изо рта.

— Она прикидывается, — сказал я. Мне и самому хотелось в это верить. Хотя — еда из ресторана, поездки на охоту... Тамара при первом муже привыкла к спокойной и красивой жизни, а я ей такую жизнь предоставить не мог. Вот отсюда и все ее закосы — то в сторону ДК, то в сторону Тыквина.

Я ору на него и обвиняю в чудовищной лжи, хотя понимаю, что это не так. Его лицо краснеет, а глаза загораются, подобно кончику дорогущей сигары.

— А здесь бы я устроил засаду, — бросил мимоходом Шумов, глядя на жалкий остов «Запорожца», мокнущий под дождем. — Если бы я поджидал здесь Мухина, то засел бы за этой развалиной...

В следующую секунду чернокожий великан-бармен хватает меня сзади и волочит прочь. Привычным движением он отрывает меня от пола, проносит мимо остолбеневших друзей Джоша, девушек с каменными лицами и бизнесменов, беседующих с апатичными красотками.

— Мухин подъехал с той стороны, — уточнил я. — И подловили его уже в самом доме. Или он их подловил, тут сложно сказать...

Мои ноги касаются земли только в тот момент, когда громила бросает меня на мощенную камнем улицу, находящуюся за пределами красивого особняка.

— Интересно, — пробормотал Шумов, подходя к дому номер 142. — Труп самого Мухина исчез. Ну а те два трупа? Они что, тоже пропали? Или они все лежат здесь? Если они здесь, то мы сейчас поймем это по запаху...

Я самостоятельно добираюсь до гостиницы, ловлю такси до пустынного аэропорта, где ожидаю первый рейс домой. Я понимаю, что больше никогда не увижу Джоша и у него обо мне навсегда останется неправильное впечатление.

У двери Шумов на миг остановился, пригладил волосы и сунул руку в карман пальто. Как я понял, именно в тот карман, где лежал пистолет.

Меня вывело из себя даже не то, что он спал с Роуз.

— Зайдем? — предложил Шумов и толкнул дверь плечом. Я ввалился следом и замер, как громом пораженный.

А то, что при этом он ее не любил.

Трупами тут и не пахло. Пахло как будто борщом. Во всяком случае, чем-то съедобным и свидетельствующим о том, что в доме живут люди, да не какие-нибудь там бомжи, а люди семейные, со своим хозяйством, вполне обустроенные и относительно благополучные.



Со второго этажа доносились какие-то мирные звуки вроде позвякивания посуды, а сама лестница сверкала чистотой. У меня в подъезде лестница не была такой чистой, как в доме номер 142 по Пушкинской улице. Если бы я уже не посещал дом пару дней назад, мне бы и в голову не пришло, что по этой лестнице могут скатываться продырявленные пулями трупы.

Джеки выглядит как-то по-другому.

— Ты, кажется, утверждал, что дом необитаем, — сказал Шумов, не вынимая руку из кармана.

Она изменилась даже больше, чем Цзэн или Йуми. Это связано с тем, что она наконец стала другим человеком, о чем всегда мечтала.

— Он выглядел необитаемым, — поправил я. — Было темно и безлюдно. Только три трупа и я.

Джеки больше не пользуется косметикой. Это что-то новенькое. У нее отросли волосы, и она стягивает их в конский хвост. Крашеные «перышки» тоже постепенно сливаются с основным цветом. Она одета в джинсы и коротенькую футболку. Джеки выглядит моложе, беззаботнее и уже не старается произвести впечатление на весь окружающий мир. И все же она остается прежней. Я сразу узнаю ее.

Именно в этот момент наверху зазвучали голоса. Шумов посмотрел на меня с большим сомнением.

Я сижу на деревянной скамеечке возле колледжа. Она идет в толпе студентов, которые только что вышли из здания и спускаются по каменной лестнице, смеясь, беседуя друг с другом, размахивая библиотечными учебниками. Затем Джеки и еще какой-то худой длинноволосый парень отделяются от всех остальных и отходят в сторонку.

— Хотя, — он словно рассуждал вслух, — если в доме стреляют, то нормальные люди не будут высовываться наружу. Они будут сидеть по квартирам. Или даже заберутся под кровати. А когда стрельба заканчивается, они снова вылезают и начинают варить борщ. И это самое время поговорить с ними по душам.

Мое сердце уходит в пятки. Он нежно обнимает ее за плечи, причем делает это так уверенно, как будто привык к подобным жестам. В этот момент Джеки замечает меня.

Шумов решительно зашагал по лестнице вверх. При первом же шаге ступени под его ботинками отчаянно заныли — точно так же они звучали и в ту ночь, когда я, дико труся и все же сжимая кулаки как последнюю надежду, поднимался наверх, чтобы столкнуться там лицом к лицу с Лехой Мухиным. Этот скрип меня успокоил — он доказывал, что я не спятил, что все случившееся в ту ночь было правдой. Трупы можно убрать, лестницу — вымыть, лампочки — ввернуть, а борщ — сварить, однако перебрать половицы на лестнице никому в голову не пришло, и теперь скрип ласкал мой слух. Я твердо знал — это было, это было здесь, и никто не мог убедить меня в обратном.

Она подходит ко мне, а парень продолжает обнимать ее за плечи, но теперь он как-то неуверенно посматривает то на нее, то на меня. Может быть, ему тоже становится немного не по себе.

— Здравствуйте, — донеслось сверху. Я в два прыжка преодолел оставшиеся ступени и увидел Шумова, а рядом с ним — сутулого человечка неопрятного вида. Человечек был одет — снизу доверху — в старые галоши, белые шерстяные носки почти до самых колен, спортивные штаны с пузырями на коленях и сиреневого цвета кофту, видимо, женскую. Впечатление неопрятности происходило не столько даже от пузырей на коленях, сколько от пучков щетины разной длины на подбородке и от вида прилипшей к губе ленточки капусты. На шее у мужчины болтались очки на резиночке, и теперь обитатель 142-го дома медленно водрузил очки на переносицу, осмотрел Шумова и выдавил из себя равнодушное:

— Как дела? — интересуюсь я.

— Здрасть...

— Все хорошо, — сообщает Джеки. Некоторое время мы молча смотрим друг на друга, не зная, что говорить дальше. Затем она поворачивается к парню и обращается к нему на французском: — J’arriverai plus tard[4].

— Мы из милиции, — сказал Шумов, и я поразился, насколько изменился его голос. Теперь в нем не было пьяного легкомыслия, а лишь официальная сухость и строгость. Однако мужчина с капустой на губе в гробу видал его сухость и строгость.

— D’accord, j’y serai[5],— отвечает он, хотя уходить ему явно не хочется.

— Ну и хули? — простодушно спросил он.

Джеки улыбается, и парень отступает. Он уверен, что, какими бы ни были мои отношения с Джеки, у него с ней ничего не изменится.

— Три дня назад у вас здесь было происшествие, — невозмутимо продолжал Шумов, а я осторожно протиснулся мимо него в конец коридора, к тому самому шкафу, из которого на меня выпал тогда Мухин. Шкаф был на месте, и уже это радовало. А вот с пулевыми отверстиями было сложнее. Не то чтобы их не было. Наверное, они все же были. Но дверцы шкафа теперь были заклеены цветными плакатами «Блестящих». Девочки улыбались и прикрывали своими розовыми телами следы перестрелки. Но это было ненадежное прикрытие. Я прижал подушечки пальцев к глянцевой бумаге и стал гладить гладкие девичьи тела, ножки и ручки, пока бумага под пальцами вдруг не прорвалась и палец не скользнул в дырочку. Пулевую.

— Новый бойфренд? — спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал не слишком напряженно.

А сзади меня Шумов пытал мужчину с капустой. Тот не сдавался:

— Просто приятель.

— Вам в милиции виднее... Если говорите, что было происшествие, значит, было. Только я вам не свидетель, потому как в ночь сторожем служу... Утром я прихожу, да и спать сразу ложусь.

— Француз?

— Ну а другие? Соседи ваши? Неужели они вам ничего не говорили?

— А вы у соседей и спрашивайте, — посоветовал мужчина, подтянув штаны, развернулся и прошествовал обратно в свою комнату.

— От тебя ничего не скроешь. Мы вместе учимся. Разве я не говорила, что сменила курс лекций?

Я поманил Шумова и показал ему на дверцу шкафа.

— Нет, ты мне ничего не сообщала.

— Ты чего тут наковырял? — не понял Шумов. — Возбудился на девок в купальниках?

— А ведь я собиралась тебе позвонить. Прости, Элфи. В последнее время я так занята!

— Это дырки от пуль, — пояснил я. — В этом шкафу сидел Мухин. И отсюда он на меня вывалился. Мертвый.

— Понимаю.

— Я больше не занимаюсь английским языком и литературой. Я переключилась на культуру европейских стран. Мне так больше нравится. Надеюсь, ты меня понимаешь? Другие страны, почти другой век…

— Как поживает Изюмка?

— Он что — маленького роста, этот Мухин? — спросил Шумов, разглядывая шкаф. — Как он тут уместился?

— Примерно метр семьдесят, — сказал я, припомнив незабвенный образ Лехи. — А может, и меньше. Но в шкаф он уместился, это точно.

— А чемоданов при нем не было?

— Хорошо. И в школу ходит теперь с большим удовольствием.

— Нет, — слишком быстро сказал я.

— Все так же помешана на Скале?

— А-а, — догадался Шумов. — Ты ведь не посмотрел, да?

— Мне кажется, она из всего этого понемногу вырастает. В ее возрасте перемены происходят очень быстро. Наверное, скоро Скала исчезнет из ее жизни так же, как в свое время испарились Кен и Барби. Ну а у тебя что новенького?

— Где мне тут смотреть? — стал я оправдываться. — На меня из шкафа покойник падает, а я буду в тряпках рыться? Да я чуть не обделался от страха!

— Все отлично, просто отлично. В школе Черчилля все по-прежнему. У меня новые ученики. Очень милые. И кстати, я пока не переспал ни с одной из учениц.

— Это твое личное дело, — сказал Шумов. — Пусть ты сначала не сообразил, но потом-то у тебя было время. Ты звонил Тыкве, ты таскал вниз мухинский труп...

— А собираешься?

— И я все это делал быстро! Мне некогда было думать!

Я отрицательно мотаю головой:

— Вот в этом твоя главная проблема, — вынес приговор Шумов. — Вот за это ты и расплачиваешься. Ну да ладно... С этого капустника мало толку, надо спрашивать других соседей.

— Это ушло в прошлое, примерно так же, как Кен и Барби. Я понял, что это заводит в тупик и все романы заканчиваются в одном и том же месте.

— Кхм, — сказал я. — Я, конечно, дурак, но, вот когда я в ту ночь поднялся по лестнице, вот эта дверь была открыта.

— В каком же?

— Прекрасно, — кивнул Шумов. — Так давай ее откроем еще раз.

— В аэропорту Хитроу. Но в остальном все хорошо.

Ну я и открыл.

— Я рада.

— Ну, может быть, не совсем хорошо. Если честно, то мне очень одиноко.

5

Шумов разочарованно посмотрел на меня и сказал:

— Одиноко?

— И это все?

Я пожал плечами. В комнате было все точно так же, как в ту ночь. Плотно занавешенные окна, телевизор на тумбочке, платяной шкаф. Картина на стене. И никого в комнате.

— Да, я скучаю без тебя. И без Изюмки тоже. Мне не хватает тех прошлых дней. Ну, когда мы почти постоянно были вместе, помнишь?

— В принципе, — рассудительно сказал Шумов, — эта комната — самая ближняя к лестнице. И если здесь что-то происходило, то в этой комнате не могли не слышать. Если только здесь не проживает слепоглухонемой инвалид... — Шумов заглянул в комнату и кашлянул, оглядывая интерьер. — Эй, кто-нибудь дома? Я спрашиваю — кто-нибудь есть дома?

Ему никто не ответил. Шумов для проформы поерзал подошвами ботинок по расстеленному у двери коврику и перешагнул порог.

— Ну, Элфи…

— Здесь живет женщина, — заявил он уже из комнаты. — Не старая. Возможно, разведенная. За внешностью следит, но особенно этим не увлекается. Возможно, потому что нет денег.

— Только не называй меня потом доктором Ватсоном, — попросил я, прислушиваясь к возобновившемуся звяканью посуды.

— Элементарно, Саня, — раздалось из комнаты. — Это все поверхностный анализ косметики, что стоит на тумбочке... А вот это тоже интересно, — Шумов уставился на картину с видом завзятого искусствоведа. — Хм, хм...

— Вот почему я приехал сюда. Я не хочу, чтобы что-то менялось. Я знаю, что перемены должны происходить, но не хочу терять ничего хорошего в своей жизни. Я не хочу, чтобы мы сами потерялись.

Он так заинтересованно пялился, что я тоже переступил порог и встал рядом. В скромную деревянную рамку был заключен экзотический пейзаж: набегающие на песчаный берег океанские волны, пальмы, далекие горные склоны и какие-то пестрые тропические птицы, зависшие над пальмами.

— Но жизнь нельзя остановить.

— Что тут интересного? — спросил я. — Думаешь, Мухин вложился в произведения искусства? Купил эту картину за двести тысяч долларов и повесил на видном месте?

— Она не стоит двухсот тысяч баксов, — на полном серьезе ответил Шумов. — Интерес тут в другом. Посмотри-ка повнимательнее на эту картинку...

— Я это прекрасно понимаю. Правда понимаю. Но разве нам не следует держаться хорошего? Ну, пока это возможно, во всяком случае.

Я только собрался как следует рассмотреть этот шедевр, как вдруг в коридоре раздались шаги. Слишком быстрые для мужчины с капустой на губе.

Шумов среагировал первым — он повернулся лицом к двери, а его рука оказалась в кармане пальто. Но это его движение оказалось бесполезным.

— А не поздно ли нам об этом думать — мне и тебе? Ты же не станешь заставлять меня бросать то, к чему я стремилась так долго? Тогда я не была бы счастливой. И ты сам, кстати, тоже.

Она прошла мимо нас, словно мы были пустым местом. Словно мы не были двумя незнакомыми мужчинами, вторгшимися в ее комнату. Короче, она не обратила на нас внимания. Она вошла, поставила кастрюлю с борщом на подставку, забросила кухонное полотенце на плечо и скомандовала:

— А я и не собираюсь просить тебя бросать что-либо. Просто хочу получить от жизни еще один шанс и использовать его. Последний шанс, Джеки. И я хочу иметь свою семью. Хорошо, пусть даже это не будет семья в традиционном смысле слова. Пусть это будет семья нового типа. Но мне хочется иметь собственную семью. Мне кажется, было бы грустно сознавать, что каждый человек заканчивает свою жизнь в полном одиночестве. Очень грустно.

— Рома!

Из-за шкафа медленно вышел мальчик лет пяти. У Шумова глаза полезли на лоб. Я просто прислонился к стене.

— Рома, иди есть, пока горячее, — сказала она. Мальчик молча подошел к ней, она подложила на стул подушку и посадила мальчика перед тарелкой с борщом. Убедившись, что мальчику удобно, что он ест и что вообще с ним все в порядке, она наконец уделила внимание нам.

— Добрый день, — сказала она, поправляя волосы.

— А как же Роуз? Почему ты вдруг забыл о ней?

— Здравствуйте, — сказал Шумов, а я просто кивнул. Ну что ж, Шумов кое в чем оказался прав — женщина немолодая... Хотя возраст определить было сложно. Больше двадцати — это точно. Что касается внешности, то она и вправду следила за собой, но косметикой не увлекалась. Сейчас она была одета в поношенные голубые джинсы, фланелевую клетчатую рубашку навыпуск и жилетку. Прямые светлые волосы доходили до плеч. Черты лица тоже были какие-то незатейливые. Ни тебе губок бантиком, ни тебе пухлых щечек. И взгляд тоже был прямой, как бы говорящий: «Только не надо мне тут лапшу на уши вешать!»

— Мы из милиции, — сказал Шумов.

— Я никогда ее не забуду. И никогда не перестану любить. Я знаю, как можно отдавать должное прошлому и помнить его. Я даже знаю, как его любить. Но жить в нем невозможно.

— Я знаю, — ответила она. — Мне сосед сказал, Михаил Михайлович.

— А-а, — сказал Шумов, вынимая руку из кармана.

— Значит, ты пришел сюда, чтобы требовать свое будущее?

— Хотелось бы посмотреть на ваши документы, — сухо произнесла она. Шумов открыл рот, словно хотел что-то сказать, но потом передумал, снова запустил руку в карман и вытащил красную книжечку. Чего только не было в этих карманах!

— Мы проводим внутреннее расследование, — говорил Шумов, пока женщина разглядывала удостоверение. — Три дня назад в вашем доме произошла перестрелка. У нас есть сигнал, что опергруппа, выезжавшая сюда, вела себя непрофессионально. Не было проведено полное обследование территории, не были опрошены все свидетели. Наконец, — Шумов помедлил, словно не хотел произносить следующую фразу, — не исключено, что у жильцов могли пропасть какие-то ценные вещи. Наш долг во всем разобраться.

— Вот именно.

— Да что вы говорите? — Женщина вернула Шумову удостоверение. — И откуда же такие сигналы поступают?

— Мы не раскрываем наших источников информации! — торопливо сказал я, чтобы не стоять у стены безмолвным истуканом.

— Ничего не получится.

— Это так, — подтвердил Шумов. — Что лично вы можете сообщить о событиях той ночи? От вашего соседа мы ничего не добились...

— И поэтому вломились ко мне...

— Нет?

— Мы стучали, но никто не отвечал, а дверь открылась от стука...

— Они врут, — басом сказал мальчик Рома. — Никто не стучал. Они сразу вошли, и тот, в пальто, стал трогать твои духи...

— Нет. Может, ты уже готов стать серьезным, но я еще нет. Если тебе кто-то действительно не безразличен, ты позволишь этому человеку идти за своей мечтой. А потом, возможно, этот человек вернется в твою жизнь. Если все у тебя будет по-настоящему, и если для тебя это действительно так серьезно.

— Прошу прошения, — быстро проговорил Шумов. — Я просто...

— Значит, ты считаешь, что когда-нибудь вернешься ко мне?

— Надеюсь, после вашего визита не придется устраивать новое служебное расследование, — язвительно заметила женщина. — Надеюсь, что сегодня у жильцов не пропадут ценные вещи...

— Но мы ведь никогда и не были вместе.

— А еще он сказал, что ты немолодая и что у тебя денег на косметику не хватает, — торжествующе добавил Рома.

— Да ты, братец, стукач! — не сдержался Шумов.

— Не надо оскорблять ребенка, — отрезала женщина. — А ты, Рома, смотри в тарелку и держи язык за зубами. Когда я ем, я глух и нем.

— А как ты думаешь, после того как ты закончишь учебу и перезнакомишься со многими интересными людьми, в том числе с горячими французскими парнями, ты будешь по мне скучать? Ну хоть немножко?

— Мы не знали, что в комнате ребенок, — вступил я в разговор. — И мы не хотели его пугать. Просто, раз дверь открылась, мы решили подождать хозяина комнаты...

— Вы его дождались, — резко сказала женщина и села на кровать. — Ну, так что вас интересует?

— Я уже скучаю по тебе.

— Ночь, когда была перестрелка. Все, что вы знаете и помните.

— Я помню все, — сказала женщина. — Я помню все от первой до последней минуты. Я помню, например, что милиция так и не приехала.

— Тогда в чем проблема?

— Это какое-то недоразумение, — сказал Шумов, хмурясь. — Я точно знаю, что...

— Милиции здесь не было. Просто приехали люди, которые забрали своих покойников и уехали восвояси. Все.

— Не знаю. Ты выбрал неудачное время.

— Кто были те люди? — спросил я. — И что здесь вообще случилось?

— Я не знаю, кто были те люди. — Женщина откинулась к стене, прижавшись плечами и головой к настенному коврику. — Просто — люди с пистолетами.

— Только и всего? Неудачное время?

— Которые убили вашего брата, — Шумов не спрашивал, он утверждал. Я обалдело уставился на женщину и только теперь понял, где я уже видел эти простые черты лица...

— Которые убили Алексея, — подтвердила женщина.

— Мне пора идти, Элфи.

— Зачем ваш брат в ту ночь приехал к вам?

— А зачем может приехать брат к сестре? Тем более после десяти лет разлуки? Мы не виделись десять лет, понимаете?!

И она уходит. Я наблюдаю за тем, как Джеки исчезает в толпе студентов, смешивается с сотнями сияющих лиц, смотрящих в будущее, как будто оно принадлежит только им одним, и никому более.

— Понимаю, — сказал Шумов. — Все эти годы он ведь не на алмазных приисках трудился?

— Вам, в милиции, это должно быть хорошо известно. Он сидел в лагере. Освободился полтора месяца назад.

— Он не сразу к вам приехал, да? У него были какие-то важные дела на стороне, которые заняли полтора месяца?

Она даже не оглядывается. Но я от этого не чувствую себя хуже. Даже странно. Похоже, меня это совершенно не трогает. Я чувствую, что снова стал самим собой. Потому что знаю, что, даже если больше никогда ее не увижу, Джеки сумела вернуть мне то, что я уже считал навсегда потерянным.

— Мне об этом ничего не известно.

— Ладно... — Шумов снова уставился на картину. — Так что же случилось в ту ночь? Алексей приехал к вам один?