И дело здесь не в какой-то демократичности или опрощении, а в традиции. Особой разницы в одежде миллиардера и среднего американца чаще всего очень немного. Оговорюсь, что речь идет о представителях сильного пола. Меха и драгоценности, которыми украшают себя богатые американки, — предмет зависти их бедных родственниц из аристократических салонов в Западной Европе.

Общественное положение американца определяется не тем, как он одет, а тем, где он живет — в каком доме, в каком районе, на чем ездит — какая марка и год выпуска его автомашины. Богатый человек отличается от небогатого не штанами — одну приличную пару штанов может иметь и небогатый, а миллиардеру из миллиардеров не удавалось пока натянуть на себя несколько пар брюк одновременно, — но наличием яхты, самолета, виллы на каком-нибудь из фешенебельных курортов и так далее. Потому-то, кокетничая пренебрежением к повседневной одежде, имущие американцы выхваляются друг перед другом замысловатой архитектурой домов, в которых обретаются, яхтами, самолетами, драгоценностями, украшающими их жен, картинами великих мастеров, которые тщеславия для они развешивают в личных апартаментах.

Но дело не только в тщеславии. Преуспевающий бизнесмен не может допустить, чтобы на его визитной карточке значился адрес немодного района, — это подорвет доверие клиентов к его бизнесу. Врач или адвокат, передвигающийся на вполне приличной машине, но не самой последней модели, рискует своей практикой, ибо типично американская логика примерно такова: если ты хороший врач — то у тебя большая практика, а коль скоро это так, ты можешь позволить себе ездить в самом новом автомобиле. Если же твоя машина позапрошлогодняя — практика твоя невелика, а это значит, что ты не очень хороший врач, и я лучше обращусь к другому, у которого машина наипоследней модели, а приемная в новом доме из алюминия и стекла.

Одним словом, престиж — это часть бизнеса, и посему относятся к атрибутам престижа в Америке весьма серьезно.

Надо сказать, что эта особенность американской психологии играет немалую роль в бизнесе. Человеку, несведущему в этих тонкостях, не понять, к примеру, почему многие американцы так часто меняют машины, спуская за полцены еще вполне приличные, но искусственно выведенные из моды автомобили. Искусственно потому, что никакой технической необходимостью не вызывается расточительная манера частой смены моделей автомобилей, сплошь и рядом отличающихся одна от другой не своими техническими качествами или усовершенствованиями, а только лишь внешними формами. То же самое относится и ко многим другим видам товаров длительного пользования — мебели, кухонному оборудованию, телевизорам, радиоприемникам, кино- и фотокамерам.

Мощная индустрия рекламы искусно использует это обстоятельство. «Как? — вопрошает некто с телевизионного экрана, — вы еще пользуетесь автомобилем этой модели? Но что подумают о вас окружающие? Они решат, что ваши дела пошатнулись». Или: «Если вы купите новую модную мебель, все поймут, что дела ваши обстоят хорошо». И приходится американцу расставаться с вполне еще хорошими вещами, к которым он привык и которые его вполне устраивают, раскошеливаться без особой необходимости только для того, чтобы выглядеть «не хуже других», чтобы врач не потерял пациентов, к адвокату валом валила клиентура, а бизнесмен производил впечатление представителя компании, дела которой идут в гору и акции которой в связи с этим надо спешно приобретать...

— Посмотрите вниз, видите эту густую сеть первоклассных автострад, — говорит Торнтон. — Америку не так-то просто удивить дорогами, но Калифорния находится в этом смысле на первом месте. Это молодой район с молодой промышленностью, приспособленной к нуждам современного бизнеса. Здесь отличный климат, хорошие дороги, много новых и удобных домов, и поэтому люди едут сюда с охотой. Мне удалось собрать в «Литтон индастриз» большую группу высококвалифицированных молодых специалистов.

Бурное развитие экономики Калифорнии, в не столь отдаленном прошлом известной лишь своими цитрусовыми садами да Голливудом, превратило этот штат в один из самых развитых. Но молодой промышленный район этот имеет и свои болезни. Одной из самых опасных является проблема молодежи.

Болезнь эта превратилась в последние годы в одну из самых трудных социальных проблем Америки. «Молодежный бунт», «взрыв» — такими терминами одаривает американская пресса бурные выступления молодежи, протестующей против войны во Вьетнаме и социального неравенства, отвергающей идеалы, которые пытается ей навязать официальная Америка. Массовое недовольство молодежи капиталистических стран, принимающее часто самую острую форму, явление сложное и многоплановое.

Молодому человеку, входящему в современный мир, действительно приходится нелегко. Школа, массовые средства информации, среди которых особую роль играет телевидение, обрушивают на его голову и неокрепшую душу огромнейший поток информации и знаний. То, что человечество накапливало веками, современный молодой человек должен усвоить и переварить за несколько коротких лет.

Искусственно лишая молодежь единственно верных и надежных критериев и ориентиров, объяснения исторического процесса, которое дает марксистско-ленинская наука об обществе и человеческой истории, буржуазия поселяет в молодых душах хаос и неверие. Человек, съевший слишком много за слишком короткий период, рискует получить несварение желудка. Несварение души, неспособность осмыслить и осознать огромный объем беспорядочно сообщаемых знаний и информации — штука куда более страшная.

Трагедия сегодняшней американской молодежи в том, что, не приемля сегодняшнюю действительность своей страны, с горячностью и бескомпромиссностью, свойственной молодости, отвергая ее идеалы, эта молодежь, которую огромная пропагандистская машина буржуазии пичкает антикоммунистическими бреднями, сплошь и рядом не находит правильных ответов на мучающие ее вопросы.

Не отсюда ли такое явление, как хиппи. Кстати, Калифорния в Америке считается их признанным центром. На улицах Лос-Анджелеса и Сан-Франциско толпами бродят немытые и нечесаные, одетые в тряпье босоногие парни и девушки. Всем своим видом они как бы хотят сказать, что отрицают идеалы мещанской сытости сегодняшнего американского общества. Своим образом жизни они ставят себя вне этого общества.

Но протест их бессилен и жалок, потому что он пассивен. Уход от общества в болезненный мир наркотических иллюзий — это дорога в тупик, дорога в никуда, хотя кое-кто, в том числе и среди наших публицистов, поспешил объявить хиппи «борцами за прогресс». Хиппизм не более нежели модная и бессильная гримаса. У американских хиппи не было и нет никакой положительной программы. Наркоманство и секс — его дрожжи. Но секс приедается от излишеств, грязь надоедает из-за вшей и дурного запаха. Что же остается? Пустота. Нигилизм во все времена был бесплоден, а потому протест хиппи бессилен и бесперспективен.

Нет, будущее не за хиппи. Оно за той молодежью, которая ищет новых путей, положительных идеалов. Такие идеалы есть, они существуют, и молодежь Америки найдет их, несмотря на все усилия антикоммунистической пропаганды...

А теперь давайте вновь вернемся к герою нашего рассказа, к его карьере, привлекающей вот уже несколько лет пристальное внимание американского делового мира.

Необычайный его взлет, когда в течение каких-нибудь нескольких лет он превратился из средней руки управляющего, подвизавшегося на службе у чужих денег, во владельца и президента одной из самых могущественных корпораций сегодняшней Америки, вызывает множество толков у финансовых кумушек Уолл-стрита. О Торнтоне судачат на деловых обедах и в клубах, где собираются бизнесмены, в кулуарах бирж и в ресторанчиках, где ленчуют промышленники и финансисты, переводя в середине дня дух от бешеной и бесконечной гонки за долларами.

Это не отвлеченный интерес и не просто зависть к удачливому собрату, выбившемуся в большие забияки. В один из дней пребывания в Америке мне случайно довелось быть свидетелем любопытной сцены. Измученный влажной духотой и лихорадочной нервозностью, царящей в разгаре дня на бирже Уолл-стрита, я зашел в небольшой бар на одной из маленьких улочек, чтобы промочить горло чем-нибудь холодным. С запотевшим бокалом пива в руках я сел за стол в углу зала. За соседним столиком расположилась компания мужчин неопределенного возраста, по виду и одежде которых нетрудно было догадаться, что это маклеры с Уоллстрита.

Надо сказать, что завсегдатаи биржи несут в своем облике некую неуловимую печать, позволяющую почти безошибочно отличить их в толпе. Одетые почти одинаково, с лицами, на которых длительное пребывание на бирже наложило какое-то однотипное выражение — неподвижная мускулатура лица и беспокойно бегающие глаза, — они выделялись среди других своей непохожестью на окружавших и какой-то удивительной монотонной похожестью друг на друга.

Я не интересовался их разговором, пока до моего слуха несколько раз не донеслось знакомое имя — Чарльз Торнтон. Тогда, каюсь, профессиональное любопытство взяло верх над мамиными уроками благовоспитанности, утверждавшими, что нехорошо прислушиваться к беседам посторонних, тебя не касающимся. Я навострил уши.

Вскоре мне стало ясно, что один из маклеров представляет здесь интересы калифорнийских компаний и только что вернулся из Лос-Анджелеса, где находился по каким-то своим делам. Его коллеги учиняли ему пристрастный допрос о Торнтоне. Их интересовало все, каждая мелочь, не только и, я бы даже сказал, не столько положение дел в «Литтон индастриз», сколько манеры, личные привычки, ухватки, времяпрепровождение Торнтона. С удивительной скрупулезностью приехавший выкладывал коллегам все, что ему было известно, какую-то, как думалось мне, мелочную дребедень.

В тот же день я с улыбкой рассказал знакомому дельцу о случайно подслушанной беседе.

— Ну совсем как на деревенской завалинке, — говорил я. — Деловые люди, а интересуются какими-то пустяками, вовсе не имеющими отношения к бизнесу.

Мой собеседник серьезно посмотрел на меня и возразил:

— Вы ошибаетесь, сэр. Это имеет отношение к бизнесу, и притом самое непосредственное. Акции «Литтон индастриз» удивительно быстро повышаются в цене. Настолько быстро, что у привыкших к осторожности биржевиков закрадывается серьезное сомнение, и многие говорят, что тут дело нечисто. Привычная осторожность подсказывает держаться в стороне и в эти акции деньги не вкладывать. С другой стороны, уж очень соблазнительны возможности, с ними связанные. В наших делах имеют значение многие обстоятельства, в том числе и мелочи. В расчет принимается все, не только деловой стиль и почерк хозяина корпорации, не только его квалификация и степень деловой корректности, но и его жизнь, привычки, слабости и даже, если хотите, покрой одежды и марка его автомашины. Все это, конечно, имеет неодинаковую степень важности, но требования нашей профессии делают необходимым брать в расчет все. Ведь мы должны решать вопрос, стоит или не стоит вкладывать доллары в это дело. А когда речь касается долларов, ничто не является мелочью.

Сентенция любопытная и многозначительная. Успехи торнтоновской компании привлекли внимание к ее хозяину. Но у него еще нет устоявшейся репутации. И деловые люди тщательно и всесторонне изучают этого нового в мире большого бизнеса человека, взвешивают, сопоставляют. Правда, Торнтон нелегкий объект как для физиономиста, так и для тех, кто по внешним чертам и деталям быта захотел бы составить представление об этом процветающем дельце.

Обтекаемость — вот, пожалуй, слово, больше всего подходящее к его внешнему облику, ухваткам, стилю. Когда Торнтон одет не в красную ковбойскую рубашку, а в обыкновенный костюм делового человека, когда он восседает не в седле во время своих утренних верховых прогулок, а в конторе своего оффиса, он, право же, ничем не выделяется среди тысяч таких же точно деловых людей, которых вы ежедневно встречаете в конторах корпораций и банков. Несколько выше среднего роста, плотный, с тщательно напомаженными волосами, он своим внешним обликом как бы стремится подчеркнуть свою обычность, стремление ничем не выделяться среди себе подобных. И лишь тяжелый взгляд исподлобья, глубокие складки у опущенных книзу уголков рта и твердая линия подбородка выдают недюжинную волю и характер.

Характеристики Торнтона, которые я слышал из уст людей, его знающих, сталкивающихся с ним в повседневной деятельности, поражают своей противоречивостью, несхожестью одна с другой. Одни говорят о его обаянии, особом качестве подладиться под любого собеседника, понравиться, очаровать в тех случаях, когда он того хочет; другие, наоборот, отмечают угрюмость, скованность, когда он находится на людях. Некоторые считают его скромным, молчаливым, даже каким-то застенчивым, другим же он представляется вульгарным, резким, дурно воспитанным. Одни обращают внимание на ровность, невозмутимость, манеру не повышать голос даже в минуты гнева, другие утверждают, что это не более чем благоприобретенная привычка, и таким же ровным тоном, каким Тэкс просит у секретаря стакан излюбленной им кока-колы, он может обронить несколько фраз, которые оставят без крова и куска хлеба сотни семей.

Каков же он в действительности, этот Тэкс Торнтон, оседлавший не только своего рыжего конька, но и саму фортуну? Этого не знает никто, кроме него самого. Все имеют дело с оболочкой, тщательно продуманным, выверенным и приспосабливаемым к обстоятельствам внешним обликом. О его внутреннем мире, взглядах, об истинном Торнтоне можно лишь догадываться, основываясь на его делах. Но и то сказать, дела — это не так уж мало. Они дают возможность судить о человеке значительно больше, нежели его слова. Недаром американская пословица гласит: «Дела твои говорят так громко, что я не могу расслышать того, что ты говоришь».

Торнтоновские дела говорят в достаточной степени громко.

Когда изучаешь деловые операции Чарльза Торнтона, то ожидаешь встретить этакого техасского ковбоя, стремящегося на полном скаку схватить и стреножить фортуну, подобно тому как во времена скачек родео ковбои заарканивают и связывают несущегося вперед быка.

Тем более совершенно неожидан этот говорящий ровным голосом, никогда не повышающий его, несколько даже медлительный внешне и порой кажущийся вялым человек. Через несколько минут разговора, правда, впечатление медлительности и вялости исчезает, и видно, что присущие дельцу азарт и темперамент просто-напросто взнузданы твердой рукой опытного наездника. Стремление не выделяться внешне, очевидно, не более нежели прием.

Дом, в котором обитает он с женой и двумя сыновьями — двадцатилетним Чарльзом Торнтоном-младшим и восемнадцатилетним Уильямом, — расположен в самом фешенебельном пригороде Лос-Анджелеса. Шикарная вилла, отделанная под испанский замок, всем своим видом являет благополучие своих обитателей. Само название пригорода — Холмби-Хилз — является в мире здешних состоятельных людей доказательством респектабельности. Соседние дома принадлежат семье Уолта Диснея и Бинга Крозби — короля американских шансонов. Свою виллу Торнтон перекупил у Фрэнка Синатры, соблазнив этого популярнейшего певца отступными, вложив в переоборудование и перестройку дома, сооружение плавательного бассейна, декоративную роскошную и диковинную зелень значительные средства.

И все-таки физиономистика и изучение хотя бы и под лупой привычек и манер Чарльза Торнтона, что бы там ни говорил мой знакомый биржевой маклер, для объяснения его успехов и степени надежности его бизнеса, дает неизмеримо меньше, чем изучение хотя бы одной его деловой операции, ее замысла, ее стиля...

Захватив важные позиции в области электроники, оказавшись там одним из первых и потому успев снять наиболее жирные пенки, Торнтон вкусил все преимущества оказавшегося впереди. Ныне на возделываемом поле он уже далеко не единственный пахарь. Привлеченные огромными прибылями, сюда ринулись многие любители кусков пожирней. Среди них такие могущественные и опасные конкуренты, как морганы, дюпоны, да и Говард Хьюз, на спине которого Техасец взобрался на вершину, также стремятся наверстать упущенное.

Хьюз ведет ожесточенную, не на жизнь, а на смерть, да еще окрашиваемую личной ненавистью борьбу с изменившим ему Торнтоном, перехватывая у него многие выгодные правительственные заказы. И если у президента «Литтон индастриз» есть такое неоценимое преимущество, как обширные связи в Вашингтоне, то и Хьюз не лыком шит. За его спиной одно из крупнейших современных состояний Америки — что-то около миллиарда долларов, которые ставят его в один ряд с такими акулами бизнеса, как Гетти и Хант. А по американским условиям это аргумент увесистый.

Усиление конкуренции, обострение грызни вокруг прибыльных заказов правительства усложнили торнтоновский бизнес. Люди, ему близкие, в последнее время с беспокойством отмечают некоторое снижение прибылей компании, тучи, сгустившиеся на ее горизонте. Ход, предпринятый в сложившейся обстановке сверхтекучим электронным королем, настолько характерен для его методов, да и вообще для почерка предпринимателей новой формации, что о нем следует упомянуть особо.

В самом деле, что предпринял бы в условиях ухудшившейся конъюнктуры, беспокоящих перспектив предприниматель старого толка? По всем законам уолл-стритского благоразумия он должен был бы несколько поумерить пыл, уменьшив активность, осуществить страховочные меры, вложив часть капитала в какие-нибудь пускай и не слишком доходные, но зато надежные ценные бумаги — облигации правительственных займов или что-либо в этом роде.

А что предпринимает Торнтон? Нечто прямо противоположное. Его шаг заставляет удивленно поднимать брови маститых банкиров, вызывает целую радугу эмоций — от священного ужаса до нескрываемого восхищения у предпринимателей всей страны. Собрав значительные суммы, мобилизовав многомиллионные резервы своей компании, позаимствовав крупные средства у тех банков, которые согласились поддержать ринувшегося очертя голову в новое предприятие Тэкса, он ухватился за освоение морских глубин.

Когда стало известно, что «Литтон индастриз» взяла на себя конструирование глубоководных аппаратов — подводных лодок, батискафов, специальной аппаратуры, к Торнтону ринулась целая орава корреспондентов. Сначала он всячески избегал отвечать на вопросы любопытствующих репортеров, а когда счел, что момент для рекламы наступил, пространно высказался. «Суша занимает лишь четвертую часть поверхности земли, — заявил он, — а взгляните, какое количество людей, потребности которых все растут, населяют ее. Океанография так же достойна внимания, как космос. Она обладает огромными возможностями».

Но в конце концов он бросил фразу, которую можно считать ключевой: «Космос — это, конечно, очень хорошо и прибыльно, — сказал он. — Но в космосе не хватит места всем компаниям и корпорациям, стремящимся туда попасть. Скоро там будет слишком тесно. А в глубинах океана пока просторно».

Соловьев В

Все это уже ближе к делу. Это уже больше похоже на Торнтона. Стремление делать деньги, делать их в возможно большем количестве, делать их на чем угодно вполне традиционно для американского предпринимателя. Новым, характерным для представителей современной его формации является стремление и умение поставить себе на службу новейшие открытия человеческой мысли.

Три рассказа

Конечно же, надо отдать справедливость торнтоновскому умению находить новые и выгодные области деятельности, определенному предвидению, если хотите. Но сам Торнтон не считает нужным строить из себя исследователя, пекущегося о будущем науки. Он открыто говорит о богатствах, таящихся в недрах океанов, о перспективах дивидендов, и нанятые им специалисты уже начали работы по изысканию, целью которых является извлечение полезных ископаемых со дна морского и превращение этого ныне дорогостоящего эксперимента в дело рентабельное и прибыльное.

И еще одна характерная особенность. Деятели типа Торнтона стремятся впрячь в повозку своих барышей не только научные идеи. Они постигли — и считают это одним из важнейших своих открытий — то, что можно извлечь при помощи рычагов государственной власти. Если толстосумы прошлого века высокомерно третировали вашингтонскую камарилью, если старый Морган мог продержать в своей приемной министра и отослать его прочь, так и не приняв, если основатель фордовского концерна выбрасывал в корзину президентские письма, не распечатав их, то Торнтон и иже с ним действуют совсем иначе.

Владимир Соловьев

Отдавая себе отчет в той роли, которую играет в современном капиталистическом обществе государственный аппарат, эти деятели не жалеют усилий для того, чтобы получить доступ к рычагам и педалям государственной машины. Вот один лишь эпизод, многое освещающий в пружинах необычайной торнтоновской карьеры, снимающий многие знаки вопроса, которые могли бы возникнуть.

Три рассказа

Однажды репортер одного из американских журналов решил посмотреть, что происходит в Пентагоне ночью и на рассвете. Получив соответствующий пропуск и расхаживая по бесконечным коридорам огромного бетонного шестиугольника вашингтонского министерства обороны, он встречал лишь дежурных. Но, оказавшись около кабинета тогдашнего главы Пентагона министра обороны Роберта Макнамары, он заметил, что в кабинете горит свет. С чисто репортерской бесцеремонностью приоткрыв дверь, он обнаружил мирно беседующих Макнамару и еще одного человека, в котором узнал известного ему по фотографиям Чарльза Торнтона. Взглянув на часы, репортер крякнул от удивления: стрелки показывали пять часов тридцать минут утра.

АЛЯСКА

Случайность? Бывший долгое время заместителем министра обороны уолл-стритовский делец Рокуэлл Гилпатрик, отвечая на этот вопрос, не так давно поведал: «Я часто заставал их вдвоем, когда являлся на работу с семи утра. Судя по их виду, они беседовали уже довольно долго».

Лео Кендаллу Соловьеву

В эти детали стоит вдуматься. Частые и продолжительные беседы министра обороны, в обязанности которого среди прочего входит распределение военных заказов американского правительства среди частных фирм и корпораций, и президента крупнейшего военного концерна, проходящие в столь неурочное время, явно выбранное в расчете на то, чтобы никто не помешал, говорят о многом. Старые сподвижники и друзья, коллеги по бизнесу, надо думать, вставали ни свет ни заря и просиживали подолгу не для того, чтобы предаваться воспоминаниям юности.

А вот другой случай, прямо противоположный: представим на месте пассеиста футуриста. Человека, который отвергнув прошлое, живет исключительно будущим. Несмотря на возраст - пусть еще не преклонный, но далеко не юношеский. Надежда же, как известно, хороша на завтрак, а не на ужин. Или если перевести высокоумный афоризм Фрэнсиса Бэкона в нижний, упрощенный, поговорочный регистр: кто живет надеясь, умирает обосравшись. Что мне еще предстоит в недалеком будущем. А пока что о человеке, заблудившемся во времени. Мой поезд ушел, один на полустанке, ни живой души окрэг.

Впрочем, к чему предполагать, когда есть аргументы значительно более весомые, нежели предположения. В годы пребывания Роберта Макнамары на посту главы Пентагона — а это продолжалось около семи лет — возглавляемая Торнтоном «Литтон индастриз» оказалась на одном из первых мест среди всех американских корпораций по числу военных заказов, которыми она располагает. Именно на этот период пришлось превращение этой корпорации из заштатной и третьестепенной в одну из крупнейших и могущественнейших в США.

Конечно же, многолетняя личная дружба Макнамары и Торнтона — обстоятельство в значительной степени случайное. Но связи «Литтон индастриз» с Пентагоном — дело не случайное. Не было бы Макнамары, был бы кто-нибудь другой. Собственно говоря, сегодня Макнамара уже из Пентагона ушел. Но «Литтон индастриз» не пострадала. Множество нитей и ныне связывает ее с источниками вашингтонской благодати.

Дело происходит в Ситке, на Аляске, куда меня невесть какими ветрами занесло. То есть \"весть\", но причина моего пребывания на краю света не имеет к сказу никакого касательства. И без того растекаюсь по древу и путаюсь в отступлениях, которые потом вынужден вычеркивать, хотя в них, быть может, и заключен некий тайный смысл. Сын моего приятеля, очаровательный семилетний мальчуган, с рождения неизлечимо болен ADD: attention deficit disorder. Как по-русски? дефицит внимания? рассеянность? несосредоточенность? По Моэму, \"отвлекающийся мозг\". Его таскают по психитрам и пичкают таблетками, после которых он становится пай-мальчиком и учится лучше всех в классе. Мне бы такую таблетку сейчас! Не то чтобы не сосредоточиться на сюжете, но сюжет последнее, что люблю в литературе, хоть и сознаю, что без него могут обойтись только гении, типа Пруста и Джойса, а негения ждет жестокое поражение: Роберт Музиль, \"Человек без свойств\".

Более того, в последние годы связи эти укрепились еще больше, основываясь ныне уже не на личных дружеских отношениях, ибо такие связи вещь временная и не очень-то в американских условиях прочная.

Так вот, важно, что Аляска, а не Нью-Йорк, где проживаю уже двадцать лет, то есть отрыв от бытовой и социальной среды, выход за пределы строго очерченного круга обязанностей, включая супружеские. Супруга осталась в Нью-Йорке, а я поселился на две недели в Ситке, б. Новоархангельске, с единственным светофором, который ненавидят все жители. Сам по себе, одинокий, скучающий и свободный. Живи я в Нью-Йорке, ничего подобного со мной бы не случилось. Не той я породы, что тянет на блядки. Да и не любовная это интрижка вовсе, если задуматься.

По мере того, как «Литтон индастриз» набирала скорость и вес, росли и аппетиты ее хозяев по части позиций в Вашингтоне. Дескать, министр обороны — это хорошо, а президент и того лучше. Одним словом, хозяева «Литтон» включились в большую политическую игру.

Коротко о себе.

Мы беседовали с Чарльзом Торнтоном через несколько дней после того, как съезд республиканской партии, проходивший в фешенебельном флоридском курорте Майами-Бич, выдвинул на пост президента кандидатуру Ричарда Никсона. Я только что прилетел в Лос-Анджелес из Майами-Бич, где близко наблюдал ожесточенную схватку между Нельсоном Рокфеллером, Ричардом Никсоном и калифорнийским губернатором, бывшим голливудским киноактером на вторых ролях, отъявленным мракобесом Рональдом Риганом, закончившуюся победой Никсона. Одним из сильных впечатлений тех дней был размах никсоновской кампании, потребовавшей, очевидно, огромных затрат. Для меня в тот момент было загадкой, каким образом не располагающий уж особенно крупным личным состоянием Никсон мог тратить на свою кампанию больше даже самого Нельсона Рокфеллера, за спиной которого многомиллиардное состояние самого могущественного в современном капиталистическом мире семейства.

Меня травили хиной, надеясь избавиться: случайный продукт старческой похоти, хотя отцу не было и сорока, когда он меня зачал, а мать - на восемь лет моложе. Не исключено, впрочем, что был зачат сознательно - в надежде на мальчика, девочка уже была. Через два месяца после моего зачатия немец вероломно напал на мою будущую родину - нежеланный ребенок, будь хоть семи пядей во лбу, а аборты в ту пору запрещены. Такой вот расклад. Я оказался на редкость живучим фетусом - хина на меня не подействовала, зато мою мать оглушила. В буквальном смысле: оглохла еще до моего рождения. С тех пор папа не разговаривал с мамой, а кричал. \"Что ты кричишь на меня!\" - обижалась мама, хотя вся вина папы была в том, что он не нашел золотой середины между голосом и криком.

Естественно, что, встретившись с Торнтоном, я заговорил об этом, спросив, кого в избирательной гонке он поддерживает. С отсутствующим видом Торнтон ответил, что он не вмешивается в политические кампании, и тотчас поспешил перевести разговор на другую тему.

Я рос доверчивым младенцем, пока однажды, в годовалом, наверно, возрасте, не дотронулся до цветка и заревел от боли и обиды - оса вонзила в мою ладонь жало. Характер с тех пор испортился, стал врединой и даже говорить упрямо отказывался лет до трех - водили к врачу, подозревая, что глухонем. Зато писать начал рано - до того, как стал читать. \"Мальчик хотел быть, как все\" - первая фраза моей мемуарной повести, сочиненной в восьмилетнем возрасте, а в пятидесятилетнем переданная герою рассказа \"Кумир нации\". В целом родителям на меня все-таки повезло: когда умерла моя старшая сестра, которую я доводил своей зловредностью, остался единственный ребенок. Минуло еще полвека - давным давно ушла молодость, куда - неизвестно, а сейчас уже и старость подваливает. Хоть и преотвратнейшая штуковина, но иного способа жить долго, увы, нет. Мне возразят, что пятьдесят пять, да еще при современной медицине - не старость, лет через двадцать я буду ностальгировать по этим своим пятидесяти пяти. Позвольте остаться при своем мнении. Да и сомневаюсь, что доживу до семидесяти пяти: волю к жизни всю израсходовал в эмбриональном состоянии. Малочисленное мое поколение сходит со сцены, едва успеваю вычеркивать знакомых из телефонной книжки. Как долго я живу, все чаще думаю я, провожая дорогих покойников. Боюсь, долгожителей среди нас не будет.

Вскоре стало ясно, что собеседник мой слукавил. В печать просочились сведения о том, что Торнтон как раз тогда выписал чек на крупную сумму, который был вручен представителю республиканцев. То же самое сделал и другой руководитель «Литтон индастриз», Рой Эш. Надо думать, что они были не единственными и именно старания таких денежных доброхотов дали возможность соискателю высшего государственного поста не ощущать недостатка в средствах. Без этого его победа была бы невозможной. Прошло совсем немного времени, и вновь избранный президент доказал, что он не забыл тех, кто поддержал его в важную для него минуту. Торнтону был предложен пост, который перед этим занимал его друг Макнамара. Прими он это предложение, ему уже не нужно было бы являться в Пентагон тайком, на рассвете. Но Техасец после некоторого размышления отверг заманчивое предложение.

Вот мой приятель, годом младше, кончается от метастаз. Смотреть на него страшно: натянутая на скелет кожа и громадный живот. А ведь как пекся о своем здоровье, с ничтожной болячкой мчался к врачу, мы посмеивались над его идефикс. Уж он, казалось, точно обхитрит смерть и переживет всех нас. И вот как-то, во время проверки легких уж не знаю по какому поводу, рентгеновский луч осветил случайно кусок печени, которая вся была в метастазах от рака прямой кишки, понятно, уже неоперабельного. Как в том анекдоте про человека, который узнав, что Смерть придет за ним в полночь в бар, переодевается и бреет голову, чтобы не узнала. Без пяти двенадцать является Смерть в бар, осматривается и говорит:

В отличие от Макнамары он был уже не управляющим при чужих деньгах, а владельцем огромного и быстро набирающего силу концерна. Прикинув и подсчитав, он, очевидно, счел за благо остаться во главе «Литтон», нежели вступать на зыбкую вашингтонскую почву. Тем более что дорога от Калифорнии до Вашингтона в никсоновские времена стала намного короче, чем когда-либо прежде, а торнтоновские друзья стали членами непосредственного окружения президента Никсона.

- Ну, если этот тип не придет, заберу вон того лысого, у стойки.

И здесь, думается, было бы уместно вновь отвлечься на некоторое время от «Литтон индастриз» и ее хозяина, дабы поговорить о 37-м хозяине Белого дома, тем более что сюжет этот имеет прямое отношение к теме нашего рассказа. Жизнь и карьера президента Никсона самым тесным образом связана с Калифорнией, с политической машиной республиканской партии этого штата, его промышленниками и банкирами. А поскольку речь идет не о частном гражданине, а о президенте Соединенных Штатов, обстоятельство это является отнюдь не только фактом его личной жизни и биографии.

Хваленая американская медицина бессильна помочь моему приятелю. Мы живем в стране, где крапива не жжется, черника не пачкает, комары все почти повыведены, кофе без крепости и аромата, помидоры без вкуса, клубника без запаха. И без вкуса тоже. Мнимое благополучие этой страны - включая медицину - за счет отпадения от природы.

Ричард Милхоуз Никсон родился 9 января 1913 года в небольшом местечке в тридцати милях от Лос-Анджелеса. Его отец Френсис Никсон был предпринимателем средней руки, владельцем бакалейной лавочки и бензоколонки. Мать Ханна Никсон, урожденная Милхоуз, происходила из квакерской семьи средней зажиточности. (В Америке распространена традиция в качестве второго имени давать сыну фамилию его матери. Роза Кеннеди — урожденная Фитцджеральд, поэтому полное имя покойного президента Джон Фитцджеральд; потому же полное имя нынешнего хозяина Белого дома Ричард Милхоуз.) И Никсоны, и Милхоузы — выходцы из Англии и Ирландии. На американской земле они появились в конце XVII — начале XVIII века. Несмотря на то, что обе семьи принадлежали к числу ранних переселенцев, что дает в Америке немалые преимущества, особых успехов на протяжении двух веков они не стяжали.

Взять секс, который не приносит больше прежнего забвения. Помню, вырубаешься, забытье, малая смерть и все такое. А теперь никакой отключки, даже как снотворное не действует - мучаешься после всю ночь бессонницей, ходишь в гальюн, листаешь книгу или предаешься горестным раздумьям на понятно какую тему. Хуй вроде бы стоит как прежде и извергается, как Везувий, зато сама природа ебли и оргазма изменилась катастрофически. Раньше весь выкладывался, а теперь хуй функционирует отдельно от меня. Да и на женщин гляжу хоть и вожделенно, даже похотливо, но как-то безжеланно. Точнее: желание есть, а эрекция - когда есть, когда нет. Вот я и гадаю: в чем дело? В возрасте? Но выгляжу и чувствую себя лет на пятнадцать моложе, а проигрывая в своем писательском воображении разные возрасты, никогда - свой собственный, безнадежный, когда, по Казанове, Бог отворачивается от человека. Даже полуторагодовалого внука, чтобы не старить себя, называю сыном моего сына, но скорее в шутку. А дедом мог стать одиннадцать лет назад, если бы мой сын родил в том возрасте, в котором родил его я.

В 1937 году, получив диплом юриста, Никсон начал адвокатскую карьеру. Одновременно он попробовал себя в области бизнеса, основав компанию по продаже апельсинов и апельсинового сока «Ситра фрост компани» с собой в роли президента. Однако очень быстро он прогорел. В Лос-Анджелесе мне рассказывали, что акционеры никсоновской компании до сих пор не могут простить ему провала предприятия, разорившего их, и упорно на каждых выборах вычеркивают его фамилию из избирательных бюллетеней, утверждая, что не следует вверять судьбу страны человеку, который не справился с продажей апельсинового сока.

Или дело в стране, где клубника без запаха, черника без краски, помидоры без вкуса, кофе без крепости, крапива без жжения, а любовь отменена за ненадобностью, сведена к сексу либо размножению? Да и секс здесь скорее по учебнику, чем по вдохновению: помешанные на гигиене американы ежедневным мытьем отбивают у себя секс-запах, а из пяти чувств именно обоняние самое либидоносное. В зверином мире самец чует носом самку за многие мили, а в человечьем - в упор не замечает. Вот и получается: Эрос без Венеры.

Расставим теперь декорации.

Войну будущий президент провел в интендантской должности и вернулся в 1945 году домой в чине капитан-лейтенанта.

Есть в Сан-Франциско здание, которое в этом городе знают все. По американским масштабам не очень высокое — всего 12 этажей, — оно расположено по адресу Монтгомери-стрит, 300, и адрес этот, оттиснутый на официальных бланках и документах, вызывает в деловом мире Америки трепет почти священный. Здесь расположен основанный Амедео Джаннини «Бэнк оф Америка», возглавляющий ныне список крупнейших банков капиталистического мира.

Вовсе не потому, что следую классическому уставу. Скорее наоборот: проза у меня лысая, что здешние орлы. Но Аляска, где я оказался впервые, поражает даже бывалого путешественника, коим являюсь, хотя путешествую преимущественно на восток, а не на запад, а такую даль - впервые. Европу знаю лучше, чем Америку, натурализованным гражданином которой числюсь. Вот именно: числюсь. Это обо мне написал Генри Джеймс: \"он усердно занимался географией Европы, но географией своей родины полностью пренебрегал.\" Тихий океан увидел впервые, Аляска - только шестнадцатый штат, в котором я побывал. Человек тут живет внутри природы, озера и горы по сю пору не все поименованы, а иные, наоборот, поименованы многократно: индейцами, русскими, испанцами, англичанами. Тропы забираются высоко в горы, теряются в болотах, лесах или на альпийских лугах, да и люди не всегда возвращаются из этой первородной природы, и на месте их гибели или исчезновения стоят кресты. Даже самолет - рухнул в прошлом году да так и лежит, застряв в деревьях на склоне горы, с незахороненным летчиком.

Подъехав к этому массивному, облицованному светлым гранитом, с тяжелыми колоннами и крошечными окошками зданию, я вошел через стеклянные, отделанные темной бронзой двери и поднялся на лифте, украшенном бронзовыми же моделями парусников. Несколько шагов по толстому, скрадывающему звук ковру, и я у двери, на которой выбит номер 609. На первый взгляд ничем не примечательное конторское помещение. Но это лишь на первый взгляд. Именно здесь — об этом сегодня знают немногие — начинался путь Ричарда Никсона наверх. Именно отсюда, из этого помещения в здании могущественнейшего капиталистического банка, идет дорога, приведшая Никсона в Овальный кабинет Белого дома.

Декорации ради декораций? Отчасти. Обычный мой трюк в путевуй прозе если сюжет не достанет, позабавит дорожный маршрут, место действия окажется важнее самого действия. Ведь я и сам, нацелься на любовное приключение и потерпи крах, не знал бы, что и делать. А так - киты, медведи, тотемы, индейцы племени тлинкитов, первородные леса, остывшие и действующие вулканы, голубеющие глетчеры, плывущая, летящая над водой, а то и посуху из мощного инстинкта жизни навстречу смерти семга и прочие диковины если и не утешили меня, то утишили мою печаль. Кто знает, может природа и возбудила меня, послужила изначальным импульсом к тому, что случилось.

А дело было так. В августе 1945 года в 26 калифорнийских газетах появилось объявление:

Стоял сентябрь, а с некоторых пор осень волнует меня как-то по-весеннему. По совпадению с собственным увяданием? Когда я поцеловал Хеллен впервые, она сделала большие глаза, не отвечала и не противилась, только как-то странно смотрела на меня. Я отлип от нее, и Хеллен очень мягко сказала:

«ИЩЕМ: кандидата в конгресс, не имеющего предшествующего опыта... Обращаться молодому человеку, жителю этого района, предпочтительно бывшему военнослужащему, с хорошим воспитанием, без политических связей и обязательств».

- Мне надо привыкнуть.

Согласитесь, подобный текст мог бы украсить собой сборник юмористических рассказов, однако это не пародия. Это один из первых документов, который находится в ныне весьма объемистом досье Ричарда Никсона. Именно с него начинается политическая биография этого деятеля. Объявление это, как стало впоследствии известно, поместила группа калифорнийских банкиров и дельцов, известная как «Комитет ста». Будучи недовольными тогдашним членом конгресса от Калифорнии, имевшего репутацию активного сторонника президента Рузвельта, дельцы в те времена еще глухо провинциальной Калифорнии решили, что за свои деньги они могут иметь то, что им надо, и дали в местные газеты свое объявление.

- К чему привыкнуть? - крикнул я, но молча.

Вот тогда-то Герман Перри, вице-президент «Бэнк оф Америка», и вспомнил об обитателе комнаты номер 609. Тем более что уже долгие годы семейства Перри и Никсонов были, что называется, знакомы домами. Одним словом, Никсон стал членом конгресса Соединенных Штатов Америки.

Проклятый возраст!

То есть никак от меня не ожидала, а я-то был уверен, что к тому все идет, и поцелуй был естественным продолжением наших разговоров и прогулок в парке тотемов и по дороге к озеру Medvejie, а для нее - вот черт! неожиданным. Как же так? Выходит, с ее точки зрения я так же безнадежно стар, как с моей - мои ровесники? Ничем от них не отличаюсь, в этом качестве больше не котируюсь, и мое дело - труба?

Дальше все происходило в темпе поистине головокружительном. Четыре года в палате представителей, затем сенат, а в 1952 году, всего через шесть лет после того, как имя Никсона впервые прозвучало как имя человека, связанного с политикой, в результате сложной интриги, осуществленной, в частности, «Бэнк оф Америка», Никсон становится вице-президентом Соединенных Штатов в правительстве Эйзенхауэра. Без мощной пружины в виде поддержки калифорнийских банкиров столь стремительный взлет был бы невозможен.

Даже не отказ, хотя лучше бы отказ, которому я из инстинкта приискал бы уважительную и не обидную для себя причину. Ну, например, она предпочитает однополую любовь, и разбитная толстушка медсестра Айрис, с которой они на пару снимают крохотный домик на Монастырской улице, где время от времени дают приют изгнанным из дома, одичавшим индейским ребятишкам, не просто подружка, но также сожительница. Или не хочет изменять Брайену, жениху в Джуно, пусть даже это формальный брак - контракт на разведку аляскинской тайги у Хеллен кончался, а возвращаться на родину ей не хотелось. Что если ее предстоящий брак вовсе не по расчету? Или не только по расчету?

К 1960 году, когда он выдвинул свою кандидатуру на высший государственный пост в стране, калифорниец был уже политиком понаторевшим, и если ему не удалось тогда одолеть ставленника уолл-стритских банков миллиардера Джона Кеннеди, то не потому, что он совершал какие-либо промахи, а потому прежде всего, что силы, стоявшие за Кеннеди, были более могущественны.

Прошло восемь лет, и Ричард Никсон дождался своего часа. Эти годы он употребил на расширение связей в мире большого бизнеса. Покинув Калифорнию, он в 1963 году переселился в Нью-Йорк, где купил за 135 тысяч долларов роскошную квартиру на углу Пятой авеню и 62-й улицы. Адрес был выбран не просто так, а с полным знанием дела. Несколькими этажами выше расположена городская квартира Нельсона Рокфеллера, этажом ниже — квартира, куда переехала с детьми после гибели мужа Жаклин Кеннеди. Крупная юридическая фирма, которую он основал не где-нибудь, а на Уолл-стрите, дала ему не только состояние, но и нечто такое, что для его планов имело значение большее, нежели миллион долларов, — поддержку уолл-стритских банкиров.

Мы сидели у нее на балконе, я испытывал некоторую неловкость, не зная, что делать дальше - предпринять еще одну попытку или отложить до лучших времен, а пока вернуться к прежним отношениям? Над морем кружил орел, а на лужайке перед домом резвился Питер Пен, вечное дите, которого она всюду с собой таскает и которому не суждено повзрослеть: пяти месяцев от роду кот неосторожно поел отравленного моллюска, чудом спасли, но теперь у него искривленный позвоночник, он остановился в развитии - и в умственном, и в физическом. К примеру, стучит зубами на пролетающие самолеты, принимая за птиц.

Влиятельный вашингтонский журнал «Ю. С. ньюс энд уорлд рипорт», сравнивая Никсона с его предшественниками, написал так: «Франклин Рузвельт был окружен ореолом аристократизма; а Никсон вполне мог бы быть соседом любого американца, обитающего в районе, где живут люди со средним достатком. Трумэн был случайным президентом; Никсон — человек, давно наметивший себе такую цель. Об Эйзенхауэре обычно думали как о добром дядюшке; Никсон скорее напоминает юрисконсульта, к которому вы обратились за советом по бракоразводным делам. У Кеннеди был легкий подход даже к самым мрачным ситуациям; Никсон выглядит мрачным даже тогда, когда пытается шутить. Джонсон смягчил свои недостатки простотой и общительностью; Никсон надменен и из всех обществ предпочитает общество самого себя».

И тут на наших глазах произошло нечто из ряда вон, хоть я уже успел привыкнуть к здешним орлам. Да и ходят они по земле довольно неуклюже, напоминая индюшек, особенно молодые, сплошь серые орлы, потому что свое национально-символические оперение приобретают только на четвертом году жизни. Кстати, Бенджамин Франклин предлагал в качестве национальной эмблемы именно индюшку, но победил орел. По справедливости: в полете эти геральдические птицы, нет слов, как хороши и, набрав высоту, недвижно, без единого взмаха крылом, парят в воздухе, вертя белой головой и высматривая острым глазом добычу за многие мили. Так, должно быть, издали орел и высмотрел Питера Пена и камнем пал на него. Котенок был обречен, но инфантильность его спасла. Заметив летящего на него орла и приняв за птичку-невеличку, Питер Пен подпрыгнул высоко в воздух, чтобы ее схватить. Промахнулись оба, и орел тяжело, вразвалку, заковылял по лужайке, ничего не видя окрест. Питер Пен выгнул свою и без того кривую спину и зашипел, только сейчас поняв, что птица несколько превышает воробья и даже голубя. Чем не вариация на тему \"Давид и Голиаф\"?

О Никсоне нельзя пошутить так, как ядовито говорили об одном из его предшественников: «Во время пожара его библиотека погибла и обе книги сгорели». Никсон не только читает, но даже написал книжку о шести кризисах, с которыми ему довелось столкнуться во время своей политической карьеры.

Я наблюдал за орлом, пока он не истаял в воздухе, а Хеллен уже прижимала своего вечного котенка к груди. С ней случилось что-то вроде истерики, а давно проверено - ничто так не возбуждает, как женские слезы. О эти пригласительные слезы... Женские слезы, женские чары. Помню, как удивила меня своей неточностью, наоборотностью фраза в одном хорошем романе: \"Его захлестнула жалость, напрочь смывая и страсть, и желание.\" Жалость - это и есть желание, утешать - значит любить. Как еще мужчина может утешить женщину? Думаю, что и женщины как-то расслабляются от собственных слез - вот и еще один путь от глаз до гениталий. Помню, однажды, в далекой молодости... Столько лет прошло, а как вчера, о Господи!

Преждевременно пока подводить итоги президентства Никсона, определять его место в истории Соединенных Штатов. Но об одном можно говорить уже сейчас: при всех обстоятельствах большой бизнес вряд ли будет в претензии на президента Никсона. Американский большой бизнес вообще, калифорнийский в частности и в особенности. И Чарльз Торнтон, который делал вид, что непричастен к политическим планам Никсона, знает об этом лучше, чем кто бы то ни было.

- Здесь должны жить сплошь патриоты - ежедневно видеть живьем символ Америки! - сказал я, чтобы разрядить обстановку.

И снова, вернувшись к Торнтону, мы оказываемся перед вопросом: в чем же, в конце концов, причины необычайного успехе Чарльза Торнтона? Успеха, в короткий срок превратившего его из ловкого управляющего чужими деньгами в обладателя больших и собственных, поставившего во главе могущественной и процветающей компании, привлекшего к себе взоры всей деловой Америки?

Я прилетел в Ситку, когда его девятитысячное население живо обсуждало местные новости. В православной церкви низложили попа за совращение несовершеннолетних прихожан, а основателю города Александру Баранову подвыпившие тлинкиты, которых русские называли колошами, спилили ночью нос, хотя скорее всего это эвфемизм, как сбежавший нос коллежского асессора Ковалева, отрубленный палец отца Сергия или срезанная Далилой коса Самсона понятно, не в длинных власах заключена была его нечеловечья сила, а в корне жизни. Тем более, у здешних аборигенов обрезание гениталий - полузабытая, ушедшая в подсознанку традиция, а поди обнаружь их под бронзовыми штанами у главного правителя русских поселений в Америке.

Торнтоновские друзья утверждают, что секрет в его незаурядных способностях дельца, интуиции, деловой хватке, аналитическом складе ума, помогающем ему разобраться в сложнейших хитросплетениях современного бизнеса. Недруги говорят, что интуиция здесь ни при чем — хватка, дескать, у них не меньшая, хотя денег поменьше, — а все дело полностью и исключительно в удаче, необычайно счастливо для Торнтона сложившихся обстоятельствах, фортуне, которая с самого начала его жизненного пути была к нему чрезвычайно милостива. Милостива даже в момент, когда сам он полагал, что она поворачивается к нему спиной, как это было тогда, когда Говард Хьюз изгнал его из своего концерна и что в конце концов обернулось для него необыкновенным успехом. Наконец, сам Торнтон убежден, что главное, что помогло ему оседлать удачу, была счастливая мысль заняться бизнесом в области электроники. Думается, что доля истины есть в утверждениях как друзей, так и недругов. И, уж конечно, самого Торнтона.

- Русско-индейские делишки! - махнул рукой женатый на филиппинке шотландец Камерон на том самом барбекью на берегу океана, где я впервые увидел Хеллен. Как русского, меня коробило от такой уравниловки. Тем более я сталкивался с этим не впервые. Даже у них в музее Шелдона Джексона, с его первоклассной коллекцией индейских масок и тотемов, я почувствовал то же странное отождествление колонистов с туземцами. А что если с протестантско-англо-шотландской точки зрения мы с индейцами одинаково дикари?

Но разве неправильным было бы предположить, что среди десятков тысяч американских бизнесменов средней руки, составляющих многочисленную и квалифицированную армию управляющих, состоящую на службе у нескольких десятков владык, нанимающих их для приумножения своих богатств, наверное, есть сотня-другая бизнесменов, обладающих торнтоновскими достоинствами? Торнтоновскими капиталами они обзавестись не сумели. Следовательно, дело не только в способностях.

Присланный из Джуно, чтобы утешить прихожан православной церкви, \"индейский доктор\" Ник - психиатр? гипнотизер? проповедник? знахарь? шаман? - объяснил мне:

Удача? Она, безусловно, наличествует и играет немалую роль в жизни этого предпринимателя. Но удача эта все-таки несколько иного свойства, нежели у Гетти, азартно поставившего на кон все свое состояние г отчаянной надежде найти нефть там, где ее не предполагали, или у Ханта, вверившего свою судьбу картам в игорном притоне Арканзаса.

- Борьба у них шла с переменным успехом. Сначала русские потеснили индейцев, потом индейцы вырезали всех русских вместе с завезенными из России алеутами, пока русские не взяли реванш. Индейцы ушли в леса и уплыли на другие острова, а возвратились только через двадцать лет и мирно зажили бок о бок с пришельцами. Русских давно уже нет, вот тлинкиты и мстят статуям, когда у них на почве алкоголизма пробуждается историческая память. Два месяца назад несколько могил на русском кладбище своротили.

Что же касается бизнеса, вознесшего Торнтона на вершину американского делового Олимпа, то здесь скорее речь идет не о случае, а о закономерности. Ни одно крупнейшее состояние Америки последних десятилетий не возникло и не приумножалось вне сферы военного бизнеса. Торнтон в данном случае не исключение. Техасец не любит, когда его успехи объясняют связью с военно-промышленным комплексом. Он говорил мне о том, что считает военный бизнес недостаточно надежным, способным обеспечить лишь временные преимущества. Но тем не менее — факт остается фактом — «Литтон индастриз» и производство на войну неотделимы.

Я успел побывать и в русской церкви, где проповедь по-английски, псалмопение по-русски, а среди прихожан ни одного русского, и в грязном индейском гетто с ярко размалеванными домами, пьяным населением и бродячими псами, и на этом кладбище, которое русским называется условно - не по этносу, а по вере здешних обитателей. Как евреи - не этнос, а религия в американском понимании. Одно только русское имя и обнаружил на треснувшей плите. Остальные - англичане и индейцы, принявшие православие. Следит за кладбищем (как и за двумя другими, неправославными) на добровольных началах Джо, тоже индеец, но из племени хайда, местный сказитель, storyteller, который до того нейтрален и спокоен, будто нет человека вовсе, пока не заводится и не входит в транс во время выступлений - его предки шаманствовали, а он сказительствует. Чем не пример для подражания? Беру за образец.

В отчаянном усилии устоять в историческом соревновании капиталистической и социалистической систем, подштопывая и латая на ходу все чаще дающую осечку «систему свободного предпринимательства», буржуазия лихорадочно ищет в своей среде людей способных и деятельных. Она понимает, что на безликих наследниках старого Моргана, на прожигателях жизни и проедателях отцовского наследства Вандербильтах далеко не уедешь. Так появляются на политической авансцене деятели типа Кеннеди, а на ниве бизнеса такие, как Торнтон. Они много могут, но могут немногое.

Вот и на барбекью он сидел отрешенно, равнодушно внимая нашим разговорам, и одному Богу известно, где витает его душа, пока ее хозяин (или раб) не впадает в шаманский транс рассказчика. Не встрял даже, когда зашла речь о его соплеменниках и неискоренимой традиции среди них: инцесте. Как в стародавние времена, отец трахает малолетнюю дочку.

...Душным августовским вечером, вернувшись после встречи с Торнтоном в отель, расположенный в центре Лос-Анджелеса, я встретил своего знакомца, американского журналиста из породы тертых калачей. Много повидавший на своем веку, острый на язык, он был интересным собеседником. Мы зашли с ним в кафе, чтобы при помощи студеного напитка, который тянули через соломинки, хоть ненадолго отогнать влажный зной, давивший на нас. Речь зашла о Торнтоне.

Зато веяние новых времен: жена заставляет мужа натянуть презерватив, чтобы чадо не забеременело.

— Знаете, — сказал мой собеседник, — в одних и тех же обстоятельствах разные люди играют разные роли. К примеру, на похоронах одни рыдают и рвут на себе волосы, другие произносят речи, а третьи, взяв в руки лопату, ковыряют землю, копая могилу. Тэкс по своему характеру принадлежит к этим третьим.

Здесь мнения разделились: одни осуждали нововведение, другие приветствовали.

- И это несмотря на традиционное табу на внутриклановые женитьбы: \"орел\" должен жениться только на \"вороне\".

Не знаю, имел ли в виду мой собеседник убийственную символику, заложенную в этом образе, или просто хотел подчеркнуть деловитость хозяина «Литтон индастриз», но вряд ли более точно можно выразить суть ситуации. Конечно же, деловитость — достоинство всегда, в том числе и деловитость на похоронах, но даже самый деловитый гробокопатель не в состоянии вернуть к жизни покойника. Он может лишь скрасить последние мгновения пребывания его бренного тела на грешной земле. Деловые достоинства Торнтона не в состоянии вдохнуть жизнь в умирающую систему, которой он служит.

Эту справку выдал владелец картинной галереи Майкл, молодой человек родом из Нью-Йорка, с красивой, проглотившей язык женой-калифорнийкой и ангелоподобным беби, которому он время от времени совал в рот палец, предварительно обмакнув в вине, и дите чмокало от удовольствия. Так и не понял - то ли его жена совсем уж неартикуляционна, то ли стеснялась. А может прерогатива слова у них в семье, пока еще не заговорил полуторалетний Лео, принадлежит Майклу? Среди прочего, он поделился с нами идеей соединительного между Аляской и Россией туннеля по дну Берингова пролива, наподобие Ламаншского, а в ответ на скептические улыбки присутствующих горячо предсказал, что в следующем столетии туннель проведут даже через Атлантический океан, соединив Америку с Европой. Наш век был на последнем издыхании, а потому допускались любые домыслы насчет грядущего и неведомого. Формальной смене четырех цифер в календаре придавали почему-то сакральное значение.

Глава VI

- Орел и ворон - тотемы разных кланов, - пояснила для меня, как cheechako, пришельца, самая молодая среди нас, не считая беби, которая и оказалась полькой Хеллен.

Таинственный миллиардер

- Обратная зависимость, - сказал Ник, который никогда не снимал с головы капитанскую фуражку, прикрывая раннюю лысину и обозначая свое греческое происхождение, хоть родом из Сицилии. - Потому и табу, чтобы искоренить инцест. Не говоря о том, что ворон, родовой эпоним тлинкитов плут и трикстер, а уж в сексуальной жизни творит черт знает что. Время от времени меняет собственный пол. Нашел как-то на морском берегу гребенчатую раковину и женился на ней.

А есть ли мальчик-то?

Сам Ник, который лечит индейцев от алкоголизма и самоубийств, за что и прозван \"индейским доктором\", взял в жены девушку из почти уничтоженного племени пронзенных носов, но в прошлом году, пока он странствовал вместе с Хеллен и Брайеном по совсем диким местам Аляски, ее на улице Анкориджа лягнул насмерть забредший в город сохатый, и теперь у Ника чувство вины, хотя само это дикое путешествие было бегством от жены после того, как та ему изменила. А чего ради отправились с ним вместе Хеллен и Брайен? Предсвадебное путешествие? Они были едва знакомы.

Не так давно мне довелось присутствовать при любопытном споре. Дело происходило в одном из загородных клубов в окрестностях Нью-Йорка, где собираются скоротать вечер, сыграть партию в бридж и как бы между прочим за рюмкой мартини обсудить очередную сделку обитатели Уолл-стрита и его окрестностей.

- Запреты на то и существуют, чтобы их нарушать, - примирительно сказал Камерон, у которого у самого четверо дочек, и все заглазно обсуждают, предпримут ли они с женой еще одну попытку. Зато в бизнесе ему везет, он самый богатый в Ситке человек - начал с рыбачьей лодки, а кончил (если только это конец) мощной фирмой для туристов с дюжиной катеров и яхт, с гостиницами и ресторанами. Он что-то мне говорил о пяти видах семги, называя индейские имена и их английские аналоги, но, увы - в деревянное ухо: я - не рыболов, а грибник, да к тому времени я уже увлекся разговором с Хеллен, а скорее - ею самой. Запомнил я только оба названия королевской семги: чинук и кинг.

Получив от знакомого мне завсегдатая этого клуба, обычно закрытого для посторонних, приглашение провести с ним вечер в неофициальной, так сказать, обстановке, я оказался в этом клубе. С понятным интересом разглядывал я общество, собравшееся в обставленных старинной дорогой мебелью обширных покоях особняка, где все свидетельствовало о богатстве и могуществе тех, кто проводил здесь свое время. Разговаривали там неторопливо, негромко, ценя каждое не в простоте сказанное слово. «Ценя» — в данном случае имеет смысл не только переносный, но и самый прямой. Произнесенное в этих стенах такое слово могло на следующий день обернуться ценностями вполне реальными — миллионными сделками, огромными прибылями для одних, убытками для других.

На том барбекью нас вместе с беби было девять человек, я - старше остальных лет на десять-двадцать, а Хеллен, за которой сразу же приударил, сочиняя в уме рассказ под названием \"Тебе ничего здесь не светит, дружок\" и полагая, что дальше названия и легкого флирта на фоне природы дело в обоих случаях не пойдет, - на целых двадцать восемь. Не знаю как кого, меня эта разница не колышет. Наоборот. Все больше и больше тянет к молодым. Как вурдалака - к живым. С каждым годом, все сильнее чувствую себя чужим среди своих и тайно мечтаю быть своим среди чужих. Говорю не о сверстниках в розницу, но в целом, оптом - о поколениях. Мне мое - во где! И дело тут не в возрасте. Как себя помню, мне всегда было чуждо мое поколение. Главная неудача моей жизни - не в то время родился, разминулся во времени со следующими поколениями. Любым из них. Нынешними двадцатилетними, тридцатилетними, сорокалетними. С такими вот, как на этом барбекью. С моим поколением мне давно не по пути, тем более конечный пункт этого пути все более ясен. Вот я и задумал дезертировать. Точнее катапультировать в другое поколение.

Именно здесь, в тиши и респектабельности такого рода загородных клубов бизнесменов, а не в публичной и крикливой суете биржи, не в многолюдстве контор и кабинетов политиков вершатся часто в Америке дела, принимаются решения, громким эхом отдающиеся на биржах и в политических «коридорах власти».

Все шло в тот вечер чинно, степенно, как, судя по всему, обычно и заведено там. Но внезапно внимание присутствовавших привлекли непривычные для здешней обстановки громкие голоса, доносившиеся из соседней комнаты. Заглянув туда, я обнаружил расположившихся около старинного камина мужчин вида процветающего. У них в руках были стаканы виски со льдом и содовой. Но, судя по всему, не виски, или, во всяком случае, не только виски, вывели их, расположившихся в уютных глубоких креслах, из обычного состояния равновесия.

Понятно, я сознаю физические пределы, которые ставит мне возраст. К примеру, не смог бы, наверно, составить компанию Нику, Хеллен и ее будущему жениху Брайену в их 250-мильном странствии по незаселенному, дикому побережью Аляски - на обтянутом кожей каике вокруг Адмиралтейского острова, а потом через горы Брук Ранже до арктических деревень, где они жили в ледяных иглу и ели сырьем китовье мясо, включая muktuk, кожу и ворвань, которые эскимосы почитают за деликатес. Такие вот бездорожные, малодоступные места называются на аляскинском жаргоне bush. Я видел возбуждающий снимок, где они втроем - на фоне глетчера с тяжелыми рюкзаками за плечами и абсолютно голые: в центре прекрасная Хеллен, по бокам обладатели обрезанных пипирок. С особым интересом рассматривал Брайена - не только эффектные гениталии, но весь его нордический облик. Высокий, красивый, напоминает викинга, хотя мое представление о последних не из первых, понятно, рук. Как они ее, интересно, распределяли между собой? Групповуха? По очереди? Только с будущим женихом? Или им за дорожными тяготами было не до того? Еще не поздно поинтересоваться у нее самой.

Прислушавшись к голосам, я понял, что каждый из них был задет за живое. Еще бы, дискутировался вопрос, который затрагивал любого из них даже больше, нежели волнуют страстных поклонников «Спартака», «Торпедо», «Динамо» или «Нефтчи», собирающихся в разгар сезона после очередной игры у таблиц на стадионе, шансы их любимой команды. Речь шла о том, кого в Америке можно по праву назвать самым богатым человеком, обладателем самого крупного личного состояния.

Что говорить, Хеллен ужасно привлекательна, но вычленил ее из компании я по иному признаку - славянскому. Признаюсь в моей слабости. Хоть в этих делах я - космополит, и в небольшой моей женской коллекции - представители разных племен, но славянки обладают для меня каким-то особым магнетизмом. Не уверен что сексуальным, хотя в конце концов сводится к сексу. Особенно здесь, в Америке, где славянок - днем с огнем. А не переехать ли мне в Чикаго? Нашлись общие темы, нам обоим более близкие, чем алкоголизм и инцест среди аборигенов - Пушкин и Мицкевич, генерал Ярузельский и маршал Пилсудский, Окуджава, Достоевский, Папа Римский, запрещать или не запрещать аборт. Вплоть до либерума вето, национального вклада Польши в развитие мировой демократии, хотя так далеко за ней никто и не последовал. Разве что Совет безопасности ООН - там каждый член обладает правом вето. Хеллен мне нравилась все больше, я не нашел иного способа это выразить, как поднять тост \"Еще Польска не сгинела!\", хотя имел в виду лично ее. По-видимому, мы были в одинаковой степени подпития и возбуждения - Хеллен тост-эвфемизм нисколько не смутил, нас это как-то даже сблизило.

Спор был яростный, чуть ли не доходивший до рукопашной. Прислушавшись дальше, я определил, что спорщики разделились на три команды. Одни утверждали, что безусловное превосходство на стороне калифорнийца Жана Поля Гетти, делающего свой бизнес на эксплуатации ближневосточной нефти. Другие отстаивали приоритет техасского нефтяного воротилы Гарольда Ханта.

Что же касается третьих, то они утверждали, что, хотя миллиардные состояния Гетти и Ханта действительно ставят их в ряд самых богатых предпринимателей Америки, но перешагнувшее за миллиард пятьсот миллионов долларов личное состояние калифорнийского предпринимателя Говарда Хьюза делает его бесспорным и единственным лидером в этой гонке миллиардеров. Несогласные приводили свои контрдоводы, суть которых сводилась к тому, что, хотя действительно капиталы Хьюза огромны, они ничуть не больше богатств Ханта и Гетти.

Взяв по банке пива, спустились с ней к воде, от которой подванивало рыбной мертвечиной. Не помню кто первым пожаловался на одиночество среди американцев, а другой с ходу поддержал. Зато знаю точно, кто процитировал Анну Камиенскую: \"бред невозможных возможностей\" - я об этом поэте и слыхом не слыхивал. И относились эти слова не к политике и не к литературе, а каким-то образом нас лично касались. В самом деле, почему нет? Если обнаруживаешь вдруг такое редкое в нынешние времена крутого одиночества родство душ, то почему не тел? Пусть даже род инцеста - как между братом и сестрой? Кто еще может оценить юные прелести, как не старик, а я еще не старик.

И вдруг до моего слуха донеслось нечто странное:

К тому времени я уже поехал, мозги набекрень. От вечернего холода, от обильных возлияний или от нервного возбуждения, меня стало трясти, Хеллен взяла меня под руку, она тоже дрожала. Или мне показалось? Мы продолжали, перебивая друг друга, говорить на чужом нам обоим языке и не сразу расслышали, что нас зовут - барбекью закончился.

— Говард Хьюз? — произнес один из споривших, тучный человек за шестьдесят, вполне почтенной внешности бизнесмен, вид которого отнюдь не давал оснований предположить в нем шутника. — Говард Хьюз? Да такого просто не существует в природе. Его нет. Его выдумали!

Сговорились встретиться завтра в галерее Майкла на Линколн-стрит и отправиться вдвоем к Медвежьему озеру: стояла такая шикарная осень, грех не воспользоваться. Потому что в сентябре здесь положено идти сплошным дождям, на эту тему много шуток, типа \"Зато над тучами и туманами всегда солнце\" либо \"За один солнечный день мы платим месяцем непогоды\", а резиновую обувь так и зовут - Sitka slippers, ситкинскими шлепанцами, и раздражение от невозможности выйти наружу поздней осенью и зимой называют не клаустрофобией, а cabin fever, комнатной лихорадкой.

В комнате воцарилась внезапная тишина. Все повернули головы к говорившему, и на лицах присутствующих можно было прочитать целую гамму чувств.

А зима уже катит в глаза. На память об этой поездке, помимо индейской маски с зубным оскалом и вытекшим глазом, сувенирного тотема и юлу, эскимосского ножа, я увезу в Нью-Йорк приобретенную в галерее Майкла большую гуашь \"Зима на Аляске\", на которой, хоть и декоративно, но с натуральными подробностями изображена ебля - а что еще делать долгой, бесконечной, в полгода, зимней ночью на Аляске? Впасть в зимнюю спячку подобно медведю? Взвыть белугой? Есть анекдот про местного индейца, который обвиняется в убийстве, и судья его спрашивает: \"Что вы делали в ночь с 1 октября на 31 марта?\"

— Может ли кто-нибудь из вас, джентльмены, сказать, что он лично видел Хьюза и встречался в последние годы с ним, — продолжал толстяк. — А согласитесь, все мы лично знаем каждого из тех, кто сейчас в этой стране делает большие деньги, встречаемся с ними на заседаниях в клубе, на светских раутах, на бирже или, черт побери, просто так. Спору нет, — горячился оратор, — полтора десятка лет назад был техасец Хьюз, о котором говорили, что он сделал большие деньги, перебравшись в Калифорнию и занявшись кинобизнесом. Многие тогда его знали, встречались с ним, делали с ним дела. Но давно уже он как в воду канул, стал личностью вполне мифической. И я ставлю вот эту бутылку, — он взял со стола уже опорожненную бутылку из-под виски, — против моего новенького «роллс-ройса», что давно уже никакого Хьюза нет на свете, а этим именем прикрывается какая-то группа ловких мошенников, авантюристов, если не хуже того.

Проснулся ни свет ни заря и все никак не мог вспомнить - какого цвета у нее глаза, какой формы нос, какая прическа. Бред какой-то! Помню только груди под свитером - маленькие, округлые, девичьи. Да еще общий невзрослый, мальчишеский какой-то вид. И ни одной конкретности, кроме груди, до которой так хотелось дотронуться - все время ловил себя на этом естественном и беззаконном желании. Эмоция заслонила объект, на который направлена. Шел на свидание с незнакомкой с девичьей грудью и мальчиковой внешностью.

Согласитесь, странный поворот разговора, учитывая явную профессиональную несклонность его участников к эксцентричности.

Явился немного раньше, покупателей ни одного, туристский сезон на исходе. Круизные пароходы, на которые вся надежда, возвращались на юг, минуя Ситку, а туристы с паромов как потенциальные покупатели - полная безнадега. От нечего делать Майкл развлекал меня, демонстрируя статуэтки из oosik, моржового хуя, которыми его снабжал искусник-эскимос. Моржово-хуевые (или хуево-моржовые, как ни двусмысленно прозвучит) скульптуры шли нарасхват, особенно у женщин - стоило только намекнуть, из чего сделаны. По тысяче долларов и больше. Единственное животное, член которого держится на кости, да еще таких солидных размеров - больше 25-ти инчей. Сами по себе либо с вставленной внутрь лампочкой, ооsiks тоже продаются, но это уже как sex toy. Что ни говори, экстраваганза.

За этим занятием нас и застала Хеллен: глаза серо-зеленые, нос короткий, волосы светлые, среднего роста, грудь, как я уже говорил, небольшая, девичья. Какое это имеет отношение к нашему с ней сюжету! Не описываю же я самого себя, и читателю все равно, какого я роста и какого цвета у меня глаза.

Итак, как говорит классик: «А был ли мальчик-то? А может, мальчика-то и не было».

- Сколько же надо убить моржей ради туристских капризов, - поморщилась Хеллен.

И все-таки был. Был, безусловно. И не только был, но и есть.

- Думаете, не говорил ему? - стал оправдываться за автора Майкл. - А он в ответ, что моржей его родня на берегу Берингова пролива все равно традиционно истребляет, несмотря на запреты - ради мяса, кожи, бивней, ворвани. Моржовые хуи - побочный продукт этой древней, как мир, охоты. И заверил меня, что ни один морж не был убит ради его пениса.

Просматривая реестры крупных промышленных компаний Америки 30—40-х годов, можно без труда найти компанию «Хьюз — Тул», числившуюся в разряде довольно солидных промышленных фирм по производству нефтяного оборудования. Она была основана в начале нынешнего века далеко не бесталанным инженером Хьюзом, изобретшим оригинальный бур для проходки нефтяных скважин в особо твердых породах.

Со вчерашнего барбекью воздух Ситки был пропитан тонким ароматом эротики, но чувствовал ли это еще кто? Это мне и предстояло выяснить в походе к Медвежьему озеру, но мои скорее смутные, чем блудливые планы были неожиданно нарушены: воспользовавшись отсутствием покупателей, Майкл перепоручил лавку своему работнику и увязался с нами. Прогулка вдвоем была превращена в экскурсию. И может мне показалось, но Хеллен тоже предпочла бы остаться со мной вдвоем, хотя и дружила с Майклом. Кто ничего не почувствовал, так это Майкл.

Буры эти действительно были отменные и появились на свет как раз в разгар нефтяной лихорадки. Проявив не только инженерные способности, но и хватку дельца, инженер Хьюз избежал судьбы, обычной для талантливых изобретателей в Америке, когда их открытия обогащают крупные компании, а самому изобретателю в лучшем случае достаются крохи. Основанная им компания по производству нефтяного оборудования быстро превратилась в процветающую фирму, и своему сыну Говарду инженер Хьюз, умерший в 20-е годы, оставил в наследство многомиллионное состояние.

Я один был безоружный - Хеллен и Майкл взяли с собой по ружью на случай встречи с хозяином здешних лесов. \"Стрелять лучше в землю, чем в воздух звук громче\", сказал Майкл. Попутно сообщил также, что бить по оленю надо, когда он тебя не видит - иначе тот напрягает мускулы, и мясо становится жестким.

Хьюз-младший, не обладая инженерными талантами отца и даже не удосужившись получить сколько-нибудь регулярное образование, обнаружил качества, которые ему помогли довольно быстро приумножить доставшиеся в наследство капиталы. Изворотливость, хватка, пренебрежение к «правилам игры», ни с чем не сравнимая алчность — все это отметило почерк Хьюза-младшего с первых дней появления его в мире бизнеса.

Повезло или не повезло, но ни один зверь нам на пути не попался. Единственный привет от Торопыгина мы нашли на тропе в виде большой кучи смолистого говна, от него еще шел пар. Меня всегда поражает, сколько лесного зверья нас видит, оставаясь невидимым, как только что просравшийся медведь.

- Была бы у тебя менструация, мигом бы притопал, - сказал Майкл Хеллен, а смутил меня.

Вот лишь одна из его первых деловых операций. Впрочем, «деловой» ее можно назвать с изрядными оговорками. Семейство Рокфеллеров, уже давно царящее в американском нефтяном бизнесе, в те дни отнюдь не было в восторге от успехов хьюзовской компании. Ведь из их рук уплывали немалые прибыли. А посему Джон Рокфеллер поспешил тогда прибрать к рукам фирму, во главе которой находился другой удачливый изобретатель — Уильям Фариш — обладатель патента на бур, не уступавший по своим качествам хьюзовскому. Используя права на этот бур, Рокфеллеры стали теснить Хьюза-младшего. Тот был уже накануне финансового краха, когда додумался до хода, не предусмотренного конкурентами. В пожарном порядке предложив руку и сердце родной сестре Уильяма Фариша, с которой был едва знаком, он вместе с перезрелой невестой увел из-под носа соперников драгоценный патент, взятый им в приданое. Став монополистом в области производства нефтебуров, Хьюз принялся быстро наращивать свои богатства и получать процент с быстро возрастающих капиталов нефтяных миллионеров.

Оказывается, медведь, с его великолепным обонянием, чует менструальную женщину за много миль и возбуждается, а потому не рекомендуется отправляться в лес в период течки. То есть когда месячные.

...Трудно сказать, что в середине 30-х годов привело нефтепромышленника Хьюза в Голливуд — то ли стремление убежать от постылой жены к голливудским звездам большой и малой величины, то ли запах больших денег, которые он учуял в набравшей тогда силу киноиндустрии. Скорее всего и то и другое. Но остается фактом, что в течение полутора десятков лет Говард Хьюз небезуспешно приумножал свои богатства не только на поприще производства нефтебуров, но и на ниве кинобизнеса.

Всю дорогу Майкл говорил непрерывно. Настоящий рог изобилия - от индейских мифов до местных сплетен. Было бы неблагодарностью с моей стороны пенять ему за эту информационную атаку, гид и рассказчик он отменный, но я бы предпочел услышать все это в иной обстановке. Скажем, за вечерним столом. Помимо того, что это меня отвлекло от Хеллен, я не успевал оглядеться, а было на что и помимо подглядывающего за нами невидимого медведя. Огромный, в пять обхватов, hemlock (по-русски, тсуга) и свисающие с него лохмы мха, исполинский лопух, который зовется \"копытом дьявола\", серебристые ленты горных водопадов, косяки плывущей против течения себе на погибель семги, наконец сами тропы, проложенные тлинкитами и заботливо укрепленные лесниками и экологами. К последним принадлежала по профессии Хеллен, почему и оказалась в такой дали от родины. Иногда ей удавалось вставить словечко-другое про здешний лес. Я тоже разок пробился сквозь Майкла и, сославшись на Важу Пшавелу, назвал лежащие на вершинах тучи \"мыслями гор\"

Киноодиссея Хьюза принесла ему в то время громкую и скандальную известность всеамериканского дон-жуана. О нем говорили, что он стал непревзойденным мастером превращения никому не известных девушек, не отвергавших его притязаний, в разрекламированных кинозвезд. При этом ставку Хьюз делал отнюдь не на талантливость своих протеже. Этому дельцу принадлежит сомнительная слава одного из первооткрывателей доходности производства фильмов, в которых всячески смаковались жестокость, убийства, истязания, порок. Вот названия только некоторых голливудских кинокартин, выпущенных под его непосредственным наблюдением и на его деньги: «Девушки напрокат», «Постель», «Грехи Иветты», «Падшие ангелы» и так далее.

- В таком случае аляскинские горы - сплошь философы, - мгновенно отреагировал Майкл. - Думают непрерывно, тучи с них не слазят.

Развращая вкусы американской публики, спекулируя на самых низменных инстинктах, Хьюз поставил дело такой спекуляции на широкую ногу и применил в штамповании этой киноотравы производственный поточный метод. Это дало возможность ему многократно увеличить капиталы и войти в круг крупных миллионеров страны.

Тропа иногда круто забирала в гору, и мои спутники вынуждены были приноравливаться к моему замедленному на подъемах шагу - не хватало дыхания. В конце концов, счел за благо под разными предлогами поотстать и окруженный первозданной, как в мифе, природой предался возвышенным и горестным размышлениям.

В ту пору делец не избегал известности, охотно давал интервью, с удовольствием взирал на свои портреты, появлявшиеся на первых страницах американских газет. Он не отличался повышенной стыдливостью и отнюдь не обижался на редакторов различного рода желтых изданий, когда они печатали фотографии, на которых миллионер был запечатлен в окружении одетых более чем легкомысленно девиц. Однако с некоторых пор вкусы Хьюза стали меняться. Он внезапно скрылся от глаз людских. Его никто не видел. Почти никто не знал его местопребывания. Одним словом, Хьюз исчез.

Не пора ли признать, что не только молодость, но жизнь прошла, потому что какая же это жизнь - старость, которая катит в глаза, хоть и нет иного способа жить долго, но зачем, спрашивается, жить долго? И почему ей надо к мысли обо мне, как любовном партнере, привыкнуть, когда нам ладно во всех других отношениях? Почему не в этом? Почему не попробовать? Разве это справедливо, что меня волнует ее юная плоть, а ей даже не представить этот тип отношений со мной? Почему я у нее только для души, а для тела ей нужен ебур-викинг, к которому она, изголодавшись, отправляется завтра в Джуно и зовет меня с собой? В качестве кого? Соглядатая их любовных игр? \"В Джуно есть что поглядеть.\" Еще бы! Все, что мне остается - это подглядывать. Свое я оттрубил. Черт, мы разминулись с ней во времени.

И тем не менее, несмотря на скепсис и сомнения, высказанные в нью-йоркском клубе деловых людей, субъект этот — фигура вполне реальная не только для американского бизнеса 30—40-х годов, но и для сегодняшних дней начала 70-х годов.

Это верно, что в последние годы Хьюз, что называется, ушел в подполье. Но, если бы странное пари, сгоряча предложенное спорщиком в загородном клубе уолл-стритских тузов, было принято, он рисковал бы расстаться со своим новеньким «роллс-ройсом», получив взамен пустую бутылку из-под виски.

Вернувшись с этой четырехчасовой прогулки, Майкл отправился в галерею, а мы с Хеллен заглянули в тотемный парк, где она, с ссылкой на Фрейда, Юнга и Леви-Строса, объясняла мне магическую символику звериных образов на этих кедровых истуканах. В иное время внимал бы ей с бульшим интересом, особенно когда дело касалось либидоносного шельмы Ворона, а тот глядел на меня чуть ли не с каждого фаллического столба, но я так ухайдакался по дороге к Медвежьему озеру и обратно, что слушал вполслуха, и, придя домой, вырубился на целый час. К вечеру, отдохнув, пошел к Хеллен (хохотунья-ирландка Айрис как специально была на ночном дежурстве в больнице), где и наблюдал несостоявшееся орлиное покушение на ее инфантильного кота, а потом утешал его плачущую хозяйку и с трудом сдерживал желание. А почему, черт побери, я должен сдерживаться?

Рано утром на следующий день мы сели на паром с золотым колокольчиком на носу и отправились по внутреннему пассажу в Джуно, наблюдая на 10-часовом пути дикую природу. Мы вклинивались внутрь ландшафта, он расступался перед нами, как половинки театрального занавеса. Хвойные острова с медведями на песчанистом берегу, резвящиеся киты, трогательные выдры, лежащие в воде на спине сложив на груди лапки, плывущая лосиха с лосенком. Диковинный, ни на что не похожий мир, я воспринимал его глазом, ухом, носом, но в моем мозгу не оказалось для него соответствующей полочки. Я мучился, не зная, к чему его отнести и с чем сопоставить. В конце концов притомился от наплыва новых впечатлений и - последняя попытка, до Джуно осталось часа три - предложил Хеллен спуститься вниз в каюту. Хеллен ничего не ответила и осталась на палубе.

Путь наверх

Итак, Говард Хьюз не миф. Говард Хьюз реальность. Больше того, он действительно находится в числе трех обладателей крупнейших состояний Америки. Конечно, нажиты они не на кинобизнесе — деле хотя и прибыльном, но недостаточном для того, чтобы сколотить полуторамиллиардные капиталы, и даже не на производстве нефтебуров. Каким же путем вскарабкивался на вершину бизнеса Говард Хьюз, почему окружает себя этот тип сегодня покровом таинственности?

Начнем с ответа на второй вопрос, ибо он поможет выяснить и первый. Таинственность Хьюза, вокруг которого в сегодняшней Америке досужие любители сенсаций наплели с три короба, заключается в том, что вот уже больше полутора десятка лет, никто, или, точнее, почти никто этого самого Хьюза в глаза не видит. Он не появляется ни на деловых конференциях, ни на бирже, ни на светских раутах.

Послеполуденный отдых - вовсе не возрастное, а вечное мое свойство: натуральный позыв организма с юных лет. Как себя помню: есть возможность, сосну часок днем. Вместо одного, два дня получается. А тем более здесь, на Аляске, где я умаялся физически и душевно. И вот, стоило только голове коснуться подушки, я как провалился, и те диковины, которые видел и слышал наяву, явились теперь во сне. Мне снилась реальность, невозможная как сон. Виденное проносилось в спящем мозгу как причудливые, фантастические, небывалые видения. Вот многотонная туша кита повисла в воздухе, как Магометов гроб, между небом и землей, точнее - между небом и водой. Метрах в двухстах от нас стоял на песчаном берегу на задних лапах гризли и, задрав голову и широко раскрыв пасть, беседовал со своим медвежьим богом, но потом оказалось, что это никакой не медведь, а голый викинг с торчащей пипкой. Скривив морду от боли, морж вырезал из собственного члена oosik. Из воды высовывались хуеподобные тотемы, на каждом сидел ворон-трикстер и, широко расставив крылья, сушил их. Вдали плыла к берегу лосиха с лосенком, а позади качался на волне труп забитой ее копытами девушки-индианки. Совсем рядом с пароходом лежала на спине, с трогательно сложенными на груди лапками выдра, но я вгляделся и узнал в ней Хеллен, которая прижимала к груди беби с бутылочкой, а в ней вместо молока было красное вино - беби был кошачий, и над ним делал хищные круги орел. Присмотрелся внимательней - в кошачьей морде стали проступать человечьи черты, и я опознал ангеличного Лео, повидать которого приехал в Ситку.

Если бы речь шла о ком-нибудь другом, то такая нелюдимость, быть может, и не привлекла бы особого внимания прессы. Но ведь мы говорим о предпринимателе, которого размеры его состояния в американской республике возводят в сан королевский. Тут уж буржуазная печать стерпеть не может, и за Хьюзом вот уже несколько лет репортеры, фото- и кинокорреспонденты ведут подлинную охоту.

Мне хотелось бы нарисовать вам сейчас словесный портрет Говарда Хьюза. Но должен покаяться: мне не только ни разу не удалось во время моих поездок в Соединенные Штаты с ним встретиться, но я даже не сумел приобрести хотя бы одной фотографии этого дельца меньше чем двадцатилетней давности. И причина тому отнюдь не недостаток моего журналистского рвения.

Появились первые айсберги, как предвестники того ледяного массива, от которого они откололись, а потом словно персонаж из алеутского мифа голубой глетчер по имени Менденхолл, природный бульдозер. И тут к моей реальности примешалась чужая: прямо на меня плыл \"Титаник\", и я был среди его пассажиров и с верхней палубы наблюдал все то, что видел с парома.

Некоторое время назад, правда, американский журнал «Эсквайер» заставил позеленеть с досады всех своих конкурентов. Весной 1969 года он опубликовал большое фото мужчины среднего роста, с негустой бороденкой, стоящего на краю плавательного бассейна около какого-то роскошного особняка. Подпись под фотографией гласила, что на ней изображен не кто иной, как таинственный миллиардер Говард Хьюз, которого репортеру журнала удалось засечь. Двойной тираж «Эсквайера» был распродан в Америке за несколько часов. Конкуренты кинулись выяснять, каким образом журналу удалось сделать то, что до сих пор не удавалось никому, однако дело закончилось конфузом. Припертый к стенке разъяренными соперниками, издатель «Эсквайера» признался, что снимок изображает не самого Хьюза, а манекенщика, которому гримеры придали облик миллиардера, нарисованный ими понаслышке.

Мы проплывали покрытые мощной теугой гористые острова, самоубийцами стремглав летели вниз водопады, над нами кружили лысые орлы, закормленные природой чайки выклевывали из живой семги самое лакомое - глаза. Мир был как в первый день творения. Весь этот сюр отражал как-то реальность. Преображенная, она проносилась повторно на задней стенке глазной сетчатки, и я бы так и не понял, во сне или наяву, если бы вместо парома по имени \"Титаник\" не оказался вдруг в своей старенькой \"тойоте камри\", которая мчала меня в Россию через Берингов пролив по подземному туннелю, сработанному-таки стараниями аляскинских прожектеров и сибирских умельцев.

— А что нам оставалось делать? — оправдывался редактор, — Мы приготовили статью о Хьюзе, но в течение нескольких месяцев все наши попытки легально или нелегально раздобыть его фотографию оканчивались ничем. Вот и пришлось пойти на трюк. Впрочем, — не без цинизма заключил сей рыцарь буржуазной журналистики, — свое дело наш прием, — так он именовал подлог, — сделал — номер журнала имел большой успех.

Тут вдруг раздался грохот раскалываемого глетчера, хотя это был, как я догадался, всего лишь стук в дверь, каюта осветилась синим пламенем, и в мой дикий сон плавно, как лебедь, вплыла Хеллен.

Но это уже другой сюжет, а мы вернемся к Хьюзу.

Через два часа мы стояли с рюкзаками на верхней палубе и глядели вниз на приближающийся берег. Я первым обнаружил на пристани, к которой пришвартовывался наш многоэтажный паром, фигуру викинга, узнал его по фотографии и глазам не поверил:

- Вон смотри! - схватил я Хеллен за руку. - Твой жених. Голый!

В чем же причина необычайной таинственности, которой он окружает себя? Пожалуй, не причина, а причины. Внимательно изучая все, что было написано о Говарде Хьюзе в американской печати за последние полтора десятка лет, я наткнулся на некоторые сведения, могущие пролить свет на экстравагантность и странности этого человека. Так, журнал «Ньюсуик» утверждает, что несколько лет назад Хьюз перенес заболевание, которое журнал деликатно именует «крайним истощением нервной системы». Именно о той поры, по словам «Ньюсуика», стала обнаруживать себя патологическая нелюдимость Хьюза.

Хеллен глянула вниз, а потом обернулась ко мне.

Люди из его ближайшего окружения рассказывают и еще об одной мании. Он одержим... панической боязнью микробов. Его слуги и те немногочисленные сотрудники, которых он к себе допускает, обязаны обертывать свои руки специально продезинфецированными салфетками или надевать хирургические резиновые перчатки, дотрагиваясь до предметов, которыми пользуется их босс. Входя в его помещения, они прикрывают лицо специальными масками. Воду он пьет только из специально опечатанных бутылок, куда из тщательно охраняемого источника ее наливает стократ проверенный слуга.

- С чего ты взял? Это такой юмор?

Возможно, все дело в микробах, бациллах и вирусах. А быть может, дело не только, и даже не столько в этом.

- Разве это не твой жених?

- Да, это Брайен. Но только он не голый.

Тут-то мы и подошли к ответу на вопрос о том, какая сила вытолкнула, в общем-то, заурядного предпринимателя на поверхность большого бизнеса, что проложило ему путь к его огромным богатствам. Военный бизнес, производство новейших орудий смерти, самые секретные отрасли американской военной промышленности — вот поле, на котором собирает свою многомиллионную жатву концерн «Хьюз эйркрафт». Секретные электронные приборы, навигационные и управляющие артиллерийским огнем системы, ракеты типа «воздух — воздух», находящиеся на вооружении американских ВВС, тщательно оберегаемые тайны электронного оборудования космических кораблей типа «Сервейер» — именно это принесло Говарду Хьюзу его нынешнее огромное состояние. Одним из наиболее выгодных контрактов, полученных им у американского военного ведомства, является заказ на оснащение электронной техникой военных сил НАТО в Западной Европе.

Аберрация зрения? Мозговое смещение? Так странно было видеть его одетым, а бежевый цвет куртки я сослепу или со сна принял за цвет его тела.

Показательно, что его капитал перевалил за первую сотню миллионов долларов не когда-нибудь, а в годы корейской войны. Именно с того времени хьюзовские прибыли стали ежегодно измеряться цифрой со многими нулями. И в настоящее время барыши его продолжают возрастать темпами стремительными.

Неожиданно для себя принял решение не сходить на берег, а двинуться по водному хайвею дальше на север. Что мне Джуно? Торопливое прощание, неловкий поцелуй - Хеллен как-то неудачно повернула голову, вот я и чмокнул воздух. Через пару минут я увидел, как она встретилась с женихом. Их объятие не показалось мне таким уж страстным, и стыдно сказать - меня это обрадовало. Они направились к стоянке, Хеллен обернулась, ища меня глазами, но рукой на прощание так и не махнула. Скорей всего не отыскала меня среди других пассажиров, которые стояли на палубе. Забыл сказать: ростом я невелик.

Согласитесь, что это тот случай, когда реклама отнюдь не является «двигателем» торговли. Торговля торговле рознь. Торговля подтяжками или жевательной резинкой не возбраняет, а, наоборот, требует максимальной шумихи и огласки. Орудиями же уничтожения рода людского лучше торговать втихомолку. Эту истину, очевидно, Хьюз усвоил хорошо.

Я отправился в бар и в полном одиночестве отменно надрался. Сидя за стойкой, водил пьяным пальцем по карте. Что там впереди? Хунах? Густавус? Скагвей? Где бросить якорь? Как дикарь, не отличаю сон от яви, витаю в эмпиреях, грежу наяву. Что у нас с ней произошло во сне и что - наяву? Родство душ, сплетение тел, одиночество вдвоем. И как отучить моего великовозрастного сына, который вовсе не Майкл, от этой опасной привычки совать в рот милому, смышленому Лео обмакнутый в вино палец? Что ни говори, а в родовой амальгаме моего внука две крепко пьющие нации - русские и ирландцы.

Страх перед микробами, быть может, существует и на самом деле; скорее всего это не выдумка. Ко уходить в подполье, думается, Хьюза заставляет страх совсем иного рода — страх перед ответственностью за свои дела, нечистая совесть.

Дурная наследственность.

ОКАРИНА

Правда, некоторое время назад Хьюз удивил соотечественников. Этот делец, превративший производство оружия в золотое дно для себя, вдруг вознамерился принять облик этакой овечки. Он, видите ли, обеспокоен проводящимися в Америке подземными испытаниями атомной бомбы. Столь негуманные и опасные действия так обеспокоили торговца оружием, что его компания направила в конце 1968 года правительству Соединенных Штатов специальный меморандум, призывающий Вашингтон незамедлительно прекратить эти испытания.

Потускнел на небе синий лак,

Что и говорить, было над чем поломать голову неискушенным в хитросплетениях политики и бизнеса американцам! Подумать только, Говард Хьюз, тот самый Хьюз, компании которого оснащают ракеты и подводные лодки, создают прицельные устройства, при помощи которых американские летчики уничтожают вьетнамские деревни, тот самый Хьюз, который положил в свой карман сотни миллионов долларов, полученных на продаже оружия, вдруг стал вегетарианцем и трепещет при мысли о том, какие последствия могут вызвать подземные испытания ядерного оружия.

И слышнее песня окарины.

Это только дудочка из глины,

Скорые на руку газетчики уже поспешили объявить об угрызениях совести престарелого торговца оружием, о том, что, готовясь к встрече с богом, он решил позаботиться о душе, распрощавшись с бизнесом смерти.

Не на что ей жаловаться так.

Но напрасно торопились непрошеные толкователи хьюзовских намерений. На поверку дело оказалось значительно более простым, не имеющим отношения ни к богу, ни к душе, ни к угрызениям совести.

Ахматова

Уже много лет назад американские генералы в качестве полигона для испытаний ядерного оружия избрали пустынные и незаселенные территории далекого штата Невада. А между тем к этому штату, как об этом будет рассказано дальше, обратил свои взоры Говард Хьюз. И не только взоры. В течение последних лет он вложил сюда несколько сот миллионов долларов, приобретя обширные территории в этом районе.

- Кот Вова, у тебя есть пенис? - спрашивает меня двухлетний сын моей невестки, как я предпочитаю конспиративно называть Лео, а еще чаще - \"сыном моего сына\". Соответственно, и он меня зовет не дедом, а \"котом Вовой\".

«Хьюз опасается подземных взрывов, — раскрывает тайны е мысли миллиардера информированная американская газета «Вашингтон пост», — потому что они становятся все более мощными и могут вызвать землетрясение и отравить подземные массы воды в штате Невада, в котором он имеет крупные деловые интересы, большие земельные угодья и куда он вложил немалую часть своего богатства».

- Что он сказал? - переспрашиваю я невестку, делая вид, что не понял детский воляпюк, да и в самом деле не очень веря в то, что услышал. Хотя в нашем совместном путешествии по юго-западу Америки я уже попривык к выходкам этого продвинутого беби, с которого, как загар, сошел прошлогодний, когда я его увидел впервые в Ситке, Аляска, ангельский шарм и наступил самый трудный период - от двух до трех, когда от мамки рвутся в тьму мелодий и не признают ничьих авторитетов. Плюс, конечно, ирландский гонор, хотя в его кровяной амальгаме ирландских пара капель всего, а вот дают о себе знать. \"Leo is bigger\", показывает он на пацана вдвое его выше и толще. Когда чем-то недоволен, пускает в ход кулаки либо кричит своим попутчикам \"Go away\", включая того, кто за рулем. \"Ты - плохой шофер\", - добавляет он лично для него. То есть для меня. А потом как ни в чем не бывало расплывается в райской улыбке.

Нет, история Хьюза — это не невинная сказочка о Сером Волке и Красной Шапочке. Бабушкин чепец не спрячет лезущих наружу волчьих ушей, корысть не выдать за миролюбие, страх за свою собственность не изобразить как беспокойство за благополучие соотечественников.

Кабы только с людьми! Вот дневное светило слепит ему глаза, и рассерженный Лео орет: \"Sun, go away!\" Тоже мне Иисус Навин, хотя тот вроде бы, наоборот, заставил солнце светить ночью. Зато обожает луну и всегда первым проницает ее на еще дневной тверди. Когда солнце заходит, а луна прячется в тучи, может и зареветь. Среди русских слов, которые я вбиваю ему в голову - луна. Он объединяет луна с moon и нежно шепчет, едва завидев ее бледный серп:

И еще одно соображение, которое может быть предложено в качестве возможного объяснения странностей Хьюза. В конце концов, его поведение — это лишь доведенная до крайности, до грани абсурда черта, типичная для многих американцев. Один из американских авторов назвал свою страну «Великим сообществом одиночек». В этом определении большая доля правды. В национальном характере американца заложено стремление обособиться, отделить себя от общества, занять по отношению к другим своего рода круговую оборону. Это стремление, быть может, уходит корнями в прошлое Америки, когда колонист, получив земельный надел и будучи предоставлен самому себе, рассчитывал только на себя, а на любого пришельца смотрел как на источник повышенной для себя опасности.

- Муна...

Все же \"пенис\" мне, видно, послышался.

Наложившись на нравы — чтобы не сказать безнравственность — Америки современной, живущей по принципу — каждый против каждого, это превратилось в своего рода принцип существования американцев.

- Он спросил, есть ли у тебя пенис, - подтверждает невестка, чей восьмимесячный живот неизвестно с какого пола фетусом держит меня в постоянном напряге: как бы не разродилась по пути. На всякий случай высматриваю дорожные знаки с буквой \"H\", но мы мчим часами по безлюдной местности, пока не попадается какая-нибудь забытая Богом индейская резервация. Как-то не рассчитали, кончился бензин - с час ждали другую машину, чтобы отсосать.

Есть такая форма одиночества — одиночество в толпе, одиночество в многолюдстве. Более полного и страшного одиночества не бывает. Нигде мне не доводилось так часто сталкиваться с такого рода одиночеством, как во время моих странствий по американским городам и весям.

Живот ей здорово мешает, не знает куда деть. Не вмещается в спальник, и она использует тот как одеяло, а спит на самонадувном матраце, который я подарил ей пару дней назад на годовщину свадьбы с моим сыном - празднуем без него. Попеременно садимся за руль, то и дело меняем положение водительского сиденья - я придвигаюсь вплотную к рулю, она отодвигается чуть ли не за пределы машины, и все равно руль впивается в моего следующего внука (-чку). Лично я бы не выдержал и узнал, но они ждут сюрприза. Как и в первый раз. Как и в первый раз, они хотят дочку: \"Если мальчик, отошлем в Китай\". Даже Лео орет \"Нет - брату!\"

Внешне американцы очень общительны, легко сходятся, охотно, пропустив стаканчик-другой виски с содовой, хлопают друг друга по спинам. Но это лишь внешне. Идеал многих в этой стране — свой дом, причем дом не просто как удобное и приятное место жительства, но как бастион, в котором можно спрятаться от неустроенности и неуютности жизни, от постоянной необходимости быть настороже. Француз, отработав положенное, спешит встретиться с друзьями, итальянец проводит вечера в траттории за стаканом вина, бельгиец, голландец или немец — с кружкой доброго пива. Американец после работы спешит укрыться за семью замками, отгородиться от мира. Это не только социальное, но и национальное.

Я, с присущим мне гендерным шовинизмом, надеюсь на очередного мальца. Кстати, предсказать со стопроцентной уверенностью можно только мальчика. В девочке врачи иногда ошибаются - пенис, который занимает воображение сына моего сына, так мал у эмбриона, что рентгеновский луч не всегда нащупает.

Сообщество одиноких тем более противоестественно, что оно находится в вопиющем противоречии со всем строем современной жизни по своему стилю, по своей организации, общественной донельзя.

Мне вспоминается один разговор, происходивший на высоте девяти километров над американской территорией. Я летел в комфортабельном «боинге-747» из Нью-Йорка в Сан-Франциско. Рядом со мной оказалось двое американцев — преклонных лет человек, с седым ежиком на голове и умными глазами под толстыми стеклами очков, и его сын — студент, лохматый субъект лет двадцати двух — двадцати трех. Мы разговорились. Узнав, что я из Советского Союза, парень, у которого, очевидно, в голове был густой туман, что называется, с ходу принялся мне объяснять, почему он противник социализма.

- Так есть у тебя пенис или нет? - хихикает невестка.

— Социализм и индивидуальность — вещи несовместимые, — с апломбом заявил он. — А я хочу быть сам по себе. Не хочу зависеть ни от кого, никому не хочу быть обязанным и не желаю, чтоб кто-либо был обязан мне. Мне никто не нужен, я могу и хочу прожить сам.

— Простите, — возразил я. — Если не ошибаюсь, как раз сейчас при всей вашей независимости от общества и его отдельных представителей вы, по-моему, находитесь от них в полной зависимости.

Моя невестка для меня загадка. Поначалу думал, что дело в разноязычии: мой английский мертв, как латынь, ее английский - калифорнийского разлива, тогда как я привык к ньюйоркскому. По-русски она - ни гу-гу. По-английски тоже не могу сказать, что очень уж артикуляционна. Или это мой сын такой говорун, что забивает ее? Застенчива? А может и вовсе телка? Красивая телка. С хорошим бытовым вкусом и несильной тягой к декоративному искусству - любит Матисса, увлекается индейскими петроглифами, не пропускаем ни одного по пути. Оставаться с ней наедине боюсь, и когда моя жена в последний момент отказывается лететь в Феникс, Аризона, откуда начинается наш маршрут, а мой сын сбегает от нас через неделю, из Большого Каньона, сославшись на срочный вызов с работы (кто знает, может и так, и у меня просто разгулялось воображение), начинается мука этого путешествия, уравновешенная, правда, природными феноменами с индейскими вкраплениями. О тех и других знаю понаслышке. Был уверен, что ничто на этом свете меня уже не удивит, отпутешествовал, отудивлялся, nil admirari. И вот надо же - дивлюсь на все эти каньоны, пустыни и пещеры с их обитателями: летучими мышами, гремучими змеями, скорпионами, тарантулами и индейцами навахо, хопи, пуэбло и прочих колен индейских. С одним из этих обитателей мне случилось столкнуться нос к носу - встреча не из приятных.

— От кого? — взъерепенился юнец. — Глупости!

В Коралловых песках, что на юге Юты, в моей палатке сломалась молния боялся, что заползут лютые здешние термиты или налетят свирепые москиты и искусают меня всласть. Если бы! Проснулся глубокой ночью и никак не мог вспомнить, где я - дома? в палатке? в мотеле? в могиле? Что меня разбудило? И вдруг почувствовал, что не один. Высунул голову из спальника - ночи здесь стоят лютые при девяностоградусной по Фаренгейту жаре днем, когда некуда деться от палящего солнца, пальцы в цыпках, губы в кровавых трещинах - и учуял легкий шорох слева от головы. Змея!

— В данную минуту, насколько я могу заметить, вы целиком и полностью зависите от нескольких парней, находящихся в пилотской кабине этого самолета. Вы их не знаете, но доверили им свою судьбу. Поживем мы с вами еще или грохнемся на скалы Юты, так неуютно выглядящие отсюда, с этой высоты, зависит от них. Так же, как и все остальные пассажиры, заплатив полтораста долларов, вы исходите из того, что они мастера своего дела, и полагаетесь на них настолько, что доверили им вашу вполне суверенную особу. И так происходит с вами каждый день, каждый час. Сколько бы вы ни говорили о своей независимости от общества, вы не сами по себе. Человек всегда зависит от себе подобных. Даже самый независимый, даже самый могущественный, даже тот, кто, подобно киплинговской кошке, ходит сам по себе. Ибо, в конце концов, в современном мире, как вам это ни покажется грустным, сам по себе не ходит никто, даже кошка! Человек доверяет опытности водителей машин, квалифицированности аптекаря, добросовестности повара, опыту мостостроителя, умению портного, соорудившего штаны суверенной и независимой личности.

О них здесь предупреждают надписи на каждом шагу. С тропы не сворачивать, по тропе ходить, громко хлопая в ладоши. Змеи тоже предупреждают о себе - погремушкой на хвосте: потому, собственно, и гремучие. Все - опасны, а опаснее всех, смертельно опасен - коралловый аспид, которому сам Бог велел водиться в этой коралловой пустыне, названной по окраске песков и по их генезису: когда-то здесь было дно моря.

Прощались мы после посадки самолета по-хорошему. Особенно сердечен был старший из моих спутников, долго жавший мою руку и произносивший слова благодарности. Видимо, претензии на суверенность его отпрыска доставляют ему немало неприятностей.

От страха залез с головой обратно в спальник. Любопытство взяло верх: нащупал фонариком угол палатки, откуда доносился слабый шелест. То, что увидел, привело меня в еще больший ужас, чем змея. Передернуло от страха и отвращения. Огромный мохнатый мясистый коричневый паук. Тарантул! Паук-волк. Вспомнил его поэтическое прозвище - мизгирь (фонетически нечто среднее между снегирем и миннезингером) и эпиграф к \"Золотому жуку\":

Шутки шутками, но стремление уединиться, изолировать себя от общества свойственно многим американцам, составляя, пожалуй, одну из черт их национального характера. Но то, что не может себе позволить простой американец, пытается достичь американец непростой, Говард Хьюз — обладатель одного из трех крупнейших состояний Америки. Он считает, видимо, что за свои деньги он может купить себе одиночество, построить стену, за которой его никто не достанет. В хьюзовской мании к уединению нетрудно разглядеть до крайности, до анекдота доведенный американский индивидуализм.

И коль скоро речь зашла у нас о такой штуке, как американский национальный характер, давайте на некоторое время отвлечемся от Хьюза и поговорим об этом самом характере.

Глядите! Хо! Он пляшет, как безумный.

* * *

Тарантул укусил его...

Нелегко, конечно, определять этот самый национальный характер. Сколько мы читали всяческой развесистой клюквы о всевозможных «национальных характерах», сколько благоглупостей и пошлостей написано на этот счет! Иногда возникает даже вопрос: есть ли он, существует ли в действительности национальный характер, как можно вогнать в простые формулы огромное многообразие людской массы, бесконечную разность типов, а особенно когда речь идет о такой не устоявшейся, в общем, нации, как американская? Что касается такой вещи, как характер нации, то думается, что некие общие закономерности все-таки имеются и говорить, хотя и осмотрительно и с осторожностью, об этом можно и даже должно.

Сам не помню, как оказался вдруг снаружи, наедине со студеным, в крупных ярких звездах, небом.

Далеко еще не завершился сложный, многотрудный и длительный процесс становления американской нации. Еще живут, не смешиваясь, сохраняя обличье и привычки, фетиши и идеалы предков, различные национальные группировки, потомки людей, волею судеб массами сорванных в прошлом веке и начале нынешнего с насиженных мест, попавших за океан в поисках доли и счастья.

Невестка говорила, чтобы не оставлял на ночь обувь вне палатки - туда залазят скорпионы: сунешь ногу, а он тебя - цап. Живьем скорпиона не видел, а только его бегущий след в других песках, на юге Аризоны, где растут 10-метровые кактусы saguaro, птицы вьют в них гнезда, как в деревьях, да они и есть деревья. В качестве сувенира купил засушенного скорпиона под стеклянным колпаком, бегло сочувствуя несчастным, пусть и смертельно ядовитым насекомым: гибнут на потеху туристам. Если не знать о его смертельной славе, выглядит безобидно.

Я слышал в Америке такую старорусскую речь, едал такие русские расстегаи и пироги с вязигой, пил такие дедовские квасы и меды, какие, ей-право-же, у нас дома ныне — констатирую это с превеликим сожалением — днем с огнем не сыщешь. Живут в некоторых американских городах русские колонии, являющие собой чудеса стойкости национального духа, не смешивающиеся с автомобильной американской суетой, бережно хранящие привезенные еще в прошлом веке язык и песни, обычаи и одежду. Кафтаны на мужчинах, женские сарафаны и кокошники, какие я видел в русском районе на окраине Чикаго, в Москве можно увидеть разве что в музее или на сцене Большого театра.

Тарантул страховидней.

Спросонок - плюс Эдгар По - увидел в нем смертельного врага и не сразу вспомнил, что хоть укус ядовит и болезнен, человеку не опасен. А застенчив тарантул, как девушка. В чем лично убедился, когда полез обратно в палатку прогнать и никак не мог найти. Обнаружил в рюкзаке, забился в самый угол. Что если он меня боялся больше, чем я его? Выгнал непрошенного татарина и забаррикадировал дыру тряпками.

Есть в нью-йоркском Даун-тауне — Нижнем городе — кварталы, где обитает — слово «живет» не очень-то подходит к тяжкой доле этой голытьбы — еврейская беднота. Оказавшись здесь, ощущаешь себя как бы перенесенным на страницы пропитанных горьким юмором шолом-алейхемовских рассказов. Несколько кварталов в сторону, и декорация меняется. Ты уже не в еврейском местечке царской России, а на окраине итальянского города, и перед тобой разворачиваются сцены, будто бы сошедшие с экрана фильмов итальянского неореализма. Только диву даешься, до чего же стойки национальные традиции, как бережно хранят их люди, оказавшиеся далеко от родины, а многие из них никогда этой далекой родины и не видевшие.

- Знаешь, с кем я спал эту ночь? - говорю наутро невестке.

Но уже это одно опровергает сомнения в том, что штука, именуемая национальным характером, все-таки существует. Конечно, разница между человеческими индивидуумами достаточно велика и в рамках одного народа, и в пределах одной нации. Холерики и сангвиники, веселые и грустные, талантливые и не очень, добрые и злые, трудолюбивые и наоборот — все это есть у каждого народа. Но имеет место и нечто общее, определяемое общими факторами, исторической судьбой, условиями жизни, климатом даже. Одинаково ошибочно как фетишизировать национальный характер, превращать его в некий абсолют, объяснять им, выводить из него, и только из него, все относящееся к данному народу, так и нигилистически отбрасывать специфические особенности различных народов.

- Я - не твоя жена. Меня не колышет.

- Мою жену тоже вряд ли бы всколыхнуло. Я спал с тарантулом.

Да, несомненно, процесс формирования американской нации как единой народности еще не привел к кристаллизации ее. Но было бы нелепым отрицать наличие некой общности, .связанной с условиями и образом жизни этого одного из молодых и динамичных государств современного мира. Дух пионерства, предприимчивость, чувство собственного достоинства и независимости, энергия, подвижность, размах — все это порождение стремительного развития нового государства, когда в течение нескольких десятилетий огромные и малозаселенные пространства осваивались и поднимались к жизни пришельцами из различных стран мира. Многие отличные качества американцев — порождение тех условий, в которых на необъятных просторах неосвоенного континента оказались и действуют вот уже несколько поколений.

- Хорошее название для рассказа.

Но те же самые условия породили и немало отрицательного. Чувство собственного достоинства и независимости людей, бежавших некогда от феодального, религиозного или иного гнета Европы, доведенные до крайности, до своих уродливых форм, породили ныне типично американский крайний индивидуализм, когда личность противостоит всему обществу, рассматривая это общество, всех людей, ее окружающих, как силу глубоко враждебную. В условиях Америки одиночество человека в обществе, типичное для капитализма вообще, обретает еще некий специфически американский оттенок, когда это уродливое искривление рассматривается не как зло, а как благо, то, к чему следует стремиться, что отвечает, дескать, извечной человеческой природе. Философия опасная, на почве которой вырастают плевелы ядовитые.

- По-английски, где tarantula женского рода. А не по-русски, где наоборот.

- Странный этот твой русский - тарантулу превращает в тарантула. Не говоря уж об алфавите. У всех буквы как буквы, у вас - черт ногу сломит.

Путешествуя по Америке, невозможно не восхищаться плодами гигантского труда, вложенного в эту землю несколькими поколениями американцев. За небольшой с точки зрения истории срок этот не освоенный каких-нибудь две с половиной сотни лет назад континент превратился в ухоженную землю, покрытую сетью первоклассных дорог, с гигантскими городами, отлично возделанными полями, мостами и туннелями, портами и промышленными комплексами.

- Это надо спросить с Кирилла и Мефодия, - устало говорю я, заранее догадываясь, что моей невестке понадобится подробная сноска. В самом деле, почему в святых у нас ходят эти братишки, зашифровавшие славянские языки от других народов? Алфавитный раскол полагаю более серьезным, чем церковная схизма.

Причин столь быстрого развития страны немало: природа — отличный климат, богатые недра, обширные пространства, многоводные реки; исторические условия — 200 лет на американскую землю не ступала нога интервента, войны происходили где-то далеко, а американцы пользовались благами отдаленности, отсиживаясь от военных бурь за двумя океанами.

Привет Чаадаеву и Пушкину.

Есть и другие обстоятельства, счастливо сложившиеся для Америки. И в их ряду, безусловно, нечто имеющее прямое отношение к теме, о которой идет у нас речь. Кто 150—200 лет назад покидал Старый Свет — пускай неуютный, с его религиозным гнетом и феодальной кабалой, но обжитой и привычный — и пускался в опасное путешествие за океан, совершая прыжок в неизвестное? Лишь самые сильные, смелые и предприимчивые. Кого брали на корабли, плывшие за океан? Судов было немного, снаряжать их было делом дорогим, и среди тех, кто готов был поставить на кон собственную судьбу, отбирали не только смелых и отчаянных, но еще и умелых и искусных, хорошо владеющих топором или долотом, молотком каменщика или плугом хлебороба.

Взамен тарантула меня в тот день ужалила оса. И где! В картинной галерее. Устроилась на медной ручке, приняв за цветок. Как античные воробьи, слетевшиеся на картину иллюзиониста Зевксиса склевывать изображенный на ней виноград.

Так история и люди осуществили своего рода естественный и искусственный отбор, а на американской земле обосновывались, давая начало новым поколениям, индивидуумы, особенно жизнеспособные, сильные духом и независимые характером. Там, в тех седых временах истоки того, что ложится сегодня в основу многосложной штуки, именуемой национальным характером.