На традиционный кинофестиваль в Москву приезжают Феллини с Джульеттой Мазиной и Марчелло Мастрояни, а жюри возглавляет Роберт Де Ниро. Внеконкурсные фильмы показывают не по старой разнарядке: один французский или американский, а второй, в нагрузку, из стран народной демократии или вообще какой-нибудь египетский – нет, теперь демонстрируют два полновесных западных фильма! Сеансы проходят даже на малой спортивной арене Лужников, и залы полны. Именно на стадионе летом восемьдесят седьмого Юра впервые видит «Кабаре», «Джинджер и Фред» и «Пурпурную розу Каира».

Ах, Лужники – чего они только не видывали, одновременно со страной! В конце пятидесятых здесь полюбил выступать Хрущёв – с докладами-отчётами о своих заграничных поездках. Осенью шестьдесят второго тут – на стадионе! – стали читать стихи советские поэты. В семьдесят втором сюда в первый раз приехали биться со сборной СССР канадские хоккейные профессионалы. Теперь вот дошла очередь до кино. А через пару лет в Лужниках начнутся митинги в поддержку Ельцина и магические сеансы Кашпировского. И потом – собрания секты «Аум Сенрикё».

Затем на аллеях зашумит гигантский полулегальный рынок. И, наконец, в нулевые сюда вернутся спорт и музыканты, – но Юра этого уже не застанет.

А пока Иноземцев в своём журналистском труде приоткрывает новые темы. В кафе-стекляшке на улице Кирова у нас собираются, оказывается, самые настоящие советские хиппи, с фенечками, хайратниками и ксивниками!

Воздав должное молодежной тематике, он переключается на серьёзные темы. Описывает страдания садоводов, которые решают возвести домишко на своих шести сотках где-нибудь в районе Каширы или Голицыно-два. Для них ничего нет – ни в магазинах, ни на базах, ни за деньги, ни по блату: ни кирпича, ни бруса, ни леса, ни песка, ни оконных рам.

Потом Юра мчится в Сибирь и пишет о – тогда даже страшно вымолвить это слово – забастовке, которую начинают на одном из комбинатов. Причины – дурак начальник цеха, идиот директор, повышение расценок, отсутствие провизии в магазинах. И статью печатают, правда, с купюрами (про нехватку продуктов по-прежнему ещё «низзя»). Слово «забастовка» перестраховщик-редактор заменяет «временным прекращением работы».

А тут вдруг подходит очередь на жилищный кооператив. В смысле, пока не жить в нём, но уже можно заплатить. Надо выложить пять с половиной тысяч, первый взнос, и через год семью Иноземцевых обещают заселить в новый дом. Пусть в Братеево – семнадцать остановок на автобусе от метро «Каширская», и из окон виден нефтеперерабатывающий завод, зато – своя! Трехкомнатная!

Новый дом, новой серии, с голубой веселой плиточкой, а внутри – грузовые лифты, большие прихожая и кухня. Юра бросается собирать деньги на первый взнос. По тысяче безвозмездно дают тесть с тёщей, а также мама с отчимом и отец с Мариной. Остальные две с половиной приходится занимать у коллег и друзей.

Рождение Арсения и перспектива нового жилья не приносят дополнительной любви в семейство Иноземцевых-младших. Юра ценит: Маша хозяйственная, хорошо готовит, обстирывает его и оглаживает, любит и обихаживает ребёнка. Он примиряется: все так живут, куда от этого денешься. Но нет-нет да вспоминает с истомой и грустью свою встречу с Валентиной. Он не забыл её, но списывает тот огненный случай на молодую жеребячью похоть. Когда разъезжает по стране по своим командировкам (если тема не стрёмная), то знакомится, бывает, с девушками. Когда Маша с ребёнком отбывает пожить к тёщеньке в Краснознаменск, встречается с коллегами по работе или просто с собутыльницами. Бывает, проводит с ними ночи. Но ничего похожего на ту встречу с Валентиной нет – после он испытывает лишь разочарование и стыд, перед собой и Машей. И эти случайные связи хочется, в отличие от Вали, забыть немедленно, прочно и навсегда. Жена Мария так и не замечает его выкрутасов (или не хочет замечать).

Изменять в то время надоевшим жёнам и постылым мужьям – во всяком случае, в его среде – представляется чем-то естественным. Никаких сдерживающих центров нет. Никто не венчался в церкви, не давал клятву верности перед богом. Вдобавок врать приходится по долгу службы, каждодневно на газетной или журнальной полосе – как следствие, враньё легко расползается и на супружескую жизнь. Женщины, работающие в журналистике, даже если они замужем, часто ведут себя так же свободно, как сильный пол. И вторые половины – те, что страдают от измен партнёров – смиряются. А что делать, надо жить. Растить детей. Ждать новой квартиры, доставать мебель. Надеяться купить машину. Отрабатывать долги за кооператив.

Но однажды жизнь Иноземцева круто меняется. Как это часто бывает, происходит всё почти одновременно на двух фронтах – трудовом и личном. Начинается всё на работе. Юрий хорошо помнит тот день: конец лета или первые дни осени восемьдесят седьмого, он сидит в редакции «Смехача». Раздаётся звонок. Женский голос, явно волнуется: «Здравствуйте, я тут у вас внизу. Хочу вам рассказать что-то очень интересное и важное». – «А кто вы?» – «Это не имеет значения. Советский человек. Женщина. Вы специальный корреспондент? Тогда закажите мне, пожалуйста, пропуск, и я вам всё расскажу».

Редакции многочисленных изданий, занимающих двенадцатиэтажный дом под аршинными буквами «Правда», частенько одолевают разного рода сумасшедшие. Внизу вход охраняет милиция. Выписывать пропуск неизвестно кому обычно не советуют – потом не выпроводишь, поэтому Юра говорит безвестной посетительнице: «Я сейчас сам к вам выйду».

Он спускается. Его встречает молодая женщина, его ровесница – может, чуть старше. По виду москвичка, по одежде – не шибко обеспеченная, однако занятая интеллигентным трудом. Может, учительница. Они садятся в кресла в холле. Она настаивает, чтобы Иноземцев посмотрел её паспорт. Он вручает ей свою визитку. Девушка явно волнуется. Выясняется, что она и впрямь училка начальных классов, пятьдесят седьмого года рождения. «Но дело не во мне и не в моей работе», – говорит она. И продолжает.

– Речь идёт об уголовном деле, давнем. Его замотали, никого так и не наказали. А ведь произошло убийство. Пусть и нечаянное – как говорят, по неосторожности, но всё равно ведь убийство оно и есть убийство, правильно?

– А вы тут при чём?

– Убита была моя мать. Я тогда ещё совсем маленькая была. А замешаны оказались очень важные люди, поэтому историю и замяли, никого никак не наказали, убийца ни капельки даже не пострадал.

– Вы, прошу вас, постарайтесь не волноваться и расскажите всё по порядку.

Женщина берёт себя в руки и начинает рассказ.

Дело было больше двадцати лет назад, в июне шестьдесят второго года. Её мама – она тоже учительницей была – возвращалась вместе с подругой домой после выпускного бала. Поздний вечер, Измайлово. Подружки принялись голосовать. Останавливается частная «Волга», за рулём красивый мужчина с очень известным лицом. «Не подвезёте ли?» Выясняется, что мужчине по пути с одной из них, а именно с мамой – а может, это просто хитрость, и он запал на неё. Мама садится к нему в машину, на переднее сиденье. Только оказавшись внутри, она понимает, что водитель если не пьян, то как следует выпивши. Но что делать – едут. По ночной пустынной Москве ас несётся во весь опор, с явным превышением скорости. И не справляется с управлением. Машина врезается в оставленную на дороге нерадивыми ремонтниками кучу асфальта. Мужчине за рулём ничего, ни царапины, а женщина – мама – вылетает в лобовое стекло. Она без сознания, разбито лицо, кровь. Водитель не оказывает ей никакой помощи. Нет, он останавливает проезжающее мимо такси. Просит шофера: слышь, друг, ты отвези эту дамочку в ближайшую больницу. Даёт ему денег. А сам садится в свою «Волгу» и спокойно уезжает. Таксист маму до больницы не довозит – в пути она умирает. Вот и всё.

Да, затем ситуация вскрывается, начинается следствие. Но тому водителю, попавшему в ДТП, не оказавшему помощь и бросившего маму в опасности, так ничего и не присуждают. Из воды он выходит сухим. Может, потому, что это человек, тогда, да и сейчас, известный всей стране. Герой, депутат, делегат и всё такое прочее.

Девушка делает паузу. «И кто же это?» – ожиданно спрашивает Иноземцев.

– Его зовут Герман. Это космонавт номер два.

Тут Юра понимает, что в руки ему идёт одновременно и большая журналистская удача, и чрезвычайно стрёмная тема. Да, гласность уже объявлена, следователи Гдлян и Иванов собирают свои чемоданы с компроматом, но куда направлен их главный удар? На презираемых всей страной торгашей да среднеазиатских партийных работников. А тут – святая святых нации: герой, военный, космонавт…

Но и упускать такой жареный факт по нынешним временам, когда повеяло свободой, Юре никак не хочется.

– А есть ли у вас какие-то документы, подтверждающие случившееся? – деловито спрашивает Иноземцев молодую женщину. – Справки, протоколы?

– Ни-че-го, – раздельно отвечает она. – Есть только свидетельство о смерти. Но там ни словечка, конечно, не написано ни о катастрофе на дороге, ни о личности преступника.

– Как же я могу проверить то, что вы рассказываете?

– Но ведь заводили уголовное дело, – резонно возражает она. – Шло следствие. Да и потом: главный герой события, Герман Второй, он ведь жив-здоров. Спросите у него.

– Ладно, – соглашается Юра, – я займусь этой темой. Только, чтобы мне было что предъявить начальству, можете описать на бумаге всё, что вы сейчас рассказали? Или лучше давайте поднимемся, я быстренько напечатаю ваши слова на машинке, а вы подпишете.

Это было важно – слова к делу не подошьёшь, от них всегда можно откреститься, а вот бумага с подписью – уже документ. И свидетельство серьёзности намерений молодой женщины.

Так и сделали, а ещё Иноземцев потребовал у просительницы, чтобы она больше ни в какие редакции не обращалась. Слово «эксклюзив» в обиход ещё не вошло, и журналисты в своём кругу употребляли эвфемизм: «право первой ночи» – так вот, Юре совершенно не хотелось, чтобы какие-нибудь бо́рзые «Московские новости» выстрелили этой историей прежде него. Хотя тема представлялась настолько стрёмной, что молодой журналист очень, очень сильно сомневался, что она проходима даже в условиях гласности.

Уложив напечатанный и подписанный рассказ молодой женщины в картонную папочку, Юра прямо из редакции поехал к матери на Ленинский. Если кто и может знать о случившемся, то точно она.

Он дождался маму с работы. И Галина Иноземцева сказала, прочитав листок: «Да, эта женщина права. Было такое. Я как раз тогда в полку подготовки космонавтов служила. Помню, песочили Геру за тот случай на партийном собрании».

– А подробности? – воскликнул молодой журналист.

– О, подробностей я, во-первых, никаких не помню. Во-вторых, ни о чём тебе свидетельствовать не могу, подписку давала. А в-третьих, я с Герой до сих пор в хороших отношениях – с чего я буду на него наговаривать?

– А кто мне может что-нибудь рассказать?

Мать на минуту смешалась и даже слегка покраснела – в тот момент Юрий не придал этому никакого значения, – но потом ответила: «Попробуй поговорить с Провотворовым. Он тогда был нашим командиром. А сейчас в отставку вышел – может, у него язычок развяжется? У меня где-то был его адрес и домашний телефон. Можешь передать от меня привет». – «А телефон Германа?» – «Нет, у меня его нет. Но он в Министерстве обороны служит, спроси у отца, может, Владик достанет тебе его рабочий».

Телефон и адрес бывшего руководителя полка подготовки космонавтов Иноземцев у матери взял и продолжил свои изыскания. Побывал в подмосковном Калининграде, спросил о старом деле у отца. Тот поморщился: «Слышал я про такое. Но деталей никаких не знаю. И, как ты понимаешь, рассказать тебе ничего не могу». – «А телефон Германа мне достанешь?» – «Не трогай ты это дело, Юра! Зачем обязательно обгаживать святое?!» – «А зачем молодую девушку бросать на дороге без помощи?» – «Всё забыто и быльём поросло! Герман наверняка пострадал, в своё время наказали его и по строевой, и по партийной линии. Не могли не наказать». – «Но не по уголовной. А обычного человека, между прочим, за ту же самую историю посадили бы». – «Ладно, хочешь копаться в этой грязи, копайся – только на меня чтоб нигде не ссылался, ни письменно, ни устно». – «А телефон Германа?» – «Найду я тебе телефон».

Он и тестя Радия Рыжова спросил о происшедшем. И тот, хоть и не было его в ту пору в Москве, а служил он на камчатском полигоне Кура, тоже подтвердил: «Было дело». Но, как и отец, категорически не посоветовал Иноземцеву ничего писать.

Юра доложил о теме главному редактору. Тот очень сильно поморщился, взял показания дочери пострадавшей – почитать и подумать, а на следующий день вызвал молодого журналиста и сказал: «Ладно, разрабатывай тему. Только со всей деликатностью. И если мне вдруг на тебя пожалуются, – главред выразительно поднял палец к потолку, – пеняй на себя».

Однако запрос по уголовному делу в главную военную прокуратуру главред, хоть и заставил Иноземцева три раза переделывать, всё-таки подписал.

Юра тем временем позвонил генералу в отставке Ивану Петровичу Провотворову. Представился, кто он и откуда, передал привет от матери. Ледяной командирский тон после того, как генерал услышал имя Гали, потеплел: «Хорошо, молодой человек, приходите. Дом правительства знаете? Его ещё Домом на набережной с лёгкой руки вашего коллеги Трифонова называют».

На следующий день Иноземцев отправился к Провотворову. Старикан встретил его в квартире в Доме на набережной с видом на Кремль: высокие потолки, чёрная дубовая мебель с алюминиевыми инвентарными номерками.

Странное дело, Юра был в этом доме и, тем более, в этой квартире, совершенно точно, в первый раз, однако его вдруг охватило острейшее дежавю: будто бы знакомы ему и эта чёрная мебель с алюминиевыми номерами, и потолки из коричневого дуба, и вид из окна на Кремль. И даже сам Провотворов показался знакомым, хотя это как раз было немудрено: известный человек, много лет с космонавтами проработал.

Из кухни неодобрительно глянула сильно расплывшаяся женщина лет пятидесяти. Юра был препровождён в кабинет. Старику генералу в ту пору было под восемьдесят, а может, и больше, но выглядел он крепким и даже бравым, несмотря на лысую голову. Он пригласил Иноземцева присесть – в неудобнейшее дубовое кресло – и принялся долго, внимательно в Юру всматриваться. На удивление, глаза его после этого вдруг повлажнели, а потом он молвил: «Вот вы какой стали. А я ведь вас помню крохой – носились тут у меня по квартире». Юра поразился: «Мама меня к вам в гости приводила?» Но тут генерал смешался и пробормотал что-то вроде: «Да, было дело, столько лет утекло».

Тут в комнату снова заглянула давешняя дама средних лет – то ли прислуга генерала, то ли сожительница – и предостерегающе сказала: «Ваня!» Провотворов резко убрал влажность из взора, хмыкнул и вопросил: «Ну-с, молодой человек, задавайте ваши вопросы».

Для разбежки Юра попросил рассказать, как Провотворов был назначен командиром полка подготовки космонавтов, как тренировался и полетел Юра Самый Первый, как работала Валентина Первая. Тот принялся излагать, заученно и как по писаному, ни единым словом не отклоняясь от хрестоматийных святочных историй о героических советских покорителях космического пространства. Юра кивал, хоть и ни капли ему не был интересен этот рассказ и совсем не за ним он сюда пришёл. И тогда он неожиданно смешал все карты: в лоб спросил о ситуации с Германом и сбитой им насмерть женщине. Генерал сделал паузу, переваривая услышанное, а потом произнёс, опять строя предложения так, словно зачитывал текст, написанный на бумаге: «Все события, которые происходили во вверенном мне полку подготовки космонавтов во время моего командования, имеют грифы «секретно», «совершенно секретно» и «совершенно секретно – особой важности». Поэтому ни на этот, ни на другие подобные вопросы, которые имеют все признаки провокационных, я отвечать не намерен». Юра попытался было, хоть и заранее сознавал бесполезность своих усилий, уговорить генерала: «Но ведь теперь партией объявлена политика гласности, разоблачения всего вредного и несправедливого! Было бы правильно, если бы и вы, Иван Петрович, внесли свою лепту в данный процесс». Но генерал, стреляный воробей, на неумелую демагогию Иноземцева не повёлся. Молвил строго: «Молодой человек! Я с вами встретился только лишь и потому, что хотел оказать уважение моей давней соратнице Галине Иноземцевой. Но если вы будете продолжать свои провокационные вопросы, я попрошу вас удалиться».

Да! Компромата на космонавта-два, понял Юра, здесь не получишь, и тогда он ещё раз перевернул разговор и попросил генерала рассказать о маме, о том, какой она была в молодости. Но то ли он напугал старика своими предыдущими вопросами, то ли дама, два раза молча заходившая и взглядывавшая на Провотворова, сковала его уста, но генерал лишь промямлил в ответ нечто несусветно бюрократическое, вроде: «В период совместной работы с Галиной Иноземцевой я неоднократно отмечал, как для себя самого, так и в отчётах вышестоящему командованию, её высокие идейные, морально-политические и умственные качества, а также физическую подготовку».

По сути, говорить больше было не о чем, и Иноземцев откланялся (постановив для себя поподробней расспросить собственную мамашу о старике Провотворове). Генерал и его женщина выпроводили его с очевидным облегчением.

А когда Юра вышел из-под арки Дома на набережной на, собственно, эту самую набережную Москвы-реки, то вдруг столкнулся, лоб в лоб, со своей былой и так до сих пор и не забытой любовницей Валентиной.

Впервые – после безрадостной встречи два года назад.

Валя стала женственней и слегка раздалась, прибавила пару лишних килограммов. В глазах её по-прежнему блистают сексапильные чёртики, которые и завлекли Юру тогда, в мае восемьдесят пятого.

– Ты, – говорит она, нисколько не удивившись. – Как ты здесь?

– Брал интервью у одного здешнего жильца. А ты?

– А я то же самое делала, только в Театре эстрады. Очень интересная рок-группа, называется «Наутилус помпилиус». Слышал про такую?

– Нет, никогда. А почему ты у музыкантов интервью берёшь? Ты ведь вроде в отделе соцсоревнования служила.

– А ты откуда знаешь, где я служила?

Он понимает, что выдал себя, и буркает:

– Разведка донесла. – И круто меняет разговор, берёт быка за рога: – Сто лет мы с тобой не виделись. Давай посидим где-нибудь вместе?

И она неожиданно легко – особенно если вспомнить отповедь, что дала ему два года назад, соглашается: «Давай». Не теряя времени даром – не дай бог, передумает, – Юра выскакивает на проезжую часть и машет, подзывая такси. Довольно быстро тачка останавливается, и Иноземцев распахивает перед Валей заднюю дверцу. Куда ехать, выбор небольшой. Ресторан в Доме журналистов до сих пор на ремонте, в Дом литераторов и Дом кино у него пока свободного прохода нет. Остальные приличные заведения в столице наперечёт. Действуют «Узбекистан», «Центральный» (на улице Горького), «София» (на площади Маяковского). Имеются самые мажористые «Метрополь» и «Националь», а также довольно провинциальный «Лабиринт» на проспекте Калинина. Но ни в одно заведение просто так, с ходу, не попадёшь, если у тебя там нет знакомства, или, как говорят тогда, блата. Если пришёл с улицы, промаешься в очереди, пока не догадаешься, конечно, дать швейцару на лапу. У Юры знакомства имеются только в недавно открытом после реконструкции «Славянском базаре».

– На улицу Двадцать Пятого Октября, пожалуйста, – бросил он шоферу.

Валя хихикнула: «Ты меня на работу везёшь?»

– А ты по-прежнему в «Советской промышленности»?

– Ну да, декрет отгуляла и вернулась.

Тут Юра почувствовал, что от неё слегка попахивает винцом – видимо, в отличие от него, ей во время интервью наливали. Что ж, ему это только на руку.

– Тебя можно поздравить? – спросил он.

– Да, у меня теперь доченька. Зовут Викой.

– Поздравляю. А где она сейчас?

– С моей бабушкой, у меня на родине, в городе М. А я для них деньги зарабатываю. Решила продолжить карьеру в столице нашей Родины, городе-герое Москве.

– Замуж не вышла?

– Нет, замуж не вышла, – отрезала Валентина с таким видом, что стало ясно: продолжать разговор в этом направлении она не желает.

Автомобильное движение в ту пору ещё было организовано в обе стороны Манежной площади (или, по-тогдашнему, проспекта Маркса), поэтому такси быстро съехало с Большого каменного моста, пронеслось вдоль Александровского сада, гостиницы «Метрополь» и свернуло в Третьяковский проезд, а затем вырулило на Двадцать Пятого Октября. Оставив водителю царские чаевые, Иноземцев помог своей спутнице выбраться.

В «Славянском базаре» благодаря Юриному блату их поместили в отдельный кабинет, с поклонами принесли икру, белорыбицу и коньячок. Поистине всё сегодня шло для Иноземцева-младшего, как по маслу: и то, что он встретил Валю, и то, что дочка её оказалась далеко, а она сама в Москве и при этом не замужем. Поэтому он воспринял как должное, что после выпитой бутылки они вдвоём побрели по полутёмной улице Двадцать Пятого Октября в сторону площади Дзержинского, то есть Лубянки, и он поддерживал Валю за талию, которая, хоть и увеличилась в диаметре, но по-прежнему оставалась для него сладостной. А когда они вместе пришли во двор-колодец где-то на улице Кирова, он услышал столь ласкающее ухо: «Зайдёшь?»

Слава богу, Маша вместе с Сенечкой была у тёщи с тестем в Краснознаменске, дома в тот вечер Юру никто не ждал, и по истёртой высокой лестнице они поднялись на четвёртый этаж. «Я в коммуналке живу, поэтому тихо», – предостерегла Валентина.

Высоченные потолки коммунальной квартиры, длинные коридоры с тусклой голой лампочкой и дверями с замками. Её комната не лишена уюта: югославская тахта, сколоченные из досок книжные стеллажи, на стенах в рамочках – пара профессиональных фотографий самой хозяйки и девочки, ровно того же возраста, как Юрин Сенька.

Потом, под утро, в постели, Иноземцев подбил-таки хозяйку на рассказ о дочке и её собственном матримониальном статусе: «Викуша моя в феврале прошлого, восемьдесят шестого, родилась. Но ты лоб не морщи, месяцы не считай, ты тут совершенно ни при чём».

– А кто при чём? Твой женатый старикан?

– О, ты и про это знаешь. Откуда?

– Я следствие проводил.

– Следствие ведут колобки, – хихикнула она. – Ну, да, отец Вики, товарищ Шербинский, женат на другой, но он от нашей с ним дочери не отказывается, записал на себя и обеспечивает, помогает так, что дай бог каждой. А ты ведь тоже, как я знаю, женат?

– Да. Но ради тебя и ради дочери развёлся бы.

– Ещё раз повторяю: не твоя это дочь. И не мечтай.

– А где сейчас её папаша? Что-то рядом с тобой его не видно.

– Он в городе Париже. Собкором служит.

– О, тогда всё понятно.

– Что тебе понятно?

– Почему именно его выгодно в роли папаши держать.

– Ещё одно слово, мой юный друг, и ты у меня с четвёртого этажа в голом виде во двор улетишь.

– А ну, попробуй.

– И попробую!

Она набросилась на него, но хорошо известно, чем заканчиваются потасовки двух молодых голых людей в постели.

А когда они оба откинулись на подушки и дыхание их восстановилось, она, продолжая разговор, заявила убеждённо: «И всё равно Шербинский на мне женится! Вот вернётся из Парижа, со своей клушей разведётся и на мне женится».

На следующий день была суббота, Юре следовало ехать к жене с сыном в Голицыно-второе, но он долго тянул, пока сама Валя не выгнала его от себя. Потом, в своей съёмной квартире в Свиблове, он намывался и приходил в себя. В итоге явился в Подмосковье, перед ясные взоры жены, лишь под вечер.

Тёща работала вольнонаёмной, сутки через трое, и как раз ушла на дежурство. Маша отправилась укладывать Сенечку, да и сама уснула. Тесть Радий в тот день был выходной и, по причине отсутствия домашней полиции (как он говорил, имея в виду жену и дочь), достал из заначки бутылку водки. Юра любил с ним выпивать: лишившись надзора в лице супруги и дочери, тот был ярок, остроумен, много рассказывал, пел под гитару. А тут Юре как раз и хотелось кое-что у дяди Радия (как он продолжал его называть) выяснить.

После четвёртой-пятой рюмки Иноземцев-младший рассказал ему про свой безуспешный визит в Дом на набережной к Провотворову и в конце спросил: «Мне показалось, что его с моей мамой в былые времена какие-то отношения связывали – это что у них было?»

– Отношения, говоришь? – усмехнулся Рыжов. Он к тому моменту, как и Юра, изрядно нагрузился. – Да они ведь жили вместе.

Иноземцев был ошеломлён.

– А ты не знал?! О, прости, тогда напрасно я сказал. Впрочем, в этой истории тайны особой нет, и отец твой знает. Галина потому с Владиком и развелась.

– И долго это продолжалось? – пересохшими губами проговорил Иноземцев.

– Прилично. Года чуть ли не с пятьдесят девятого по шестьдесят третий. Да ты сам у матери спроси. Что уж там скрываться, ты не мальчик давно.

– Так я, может… – спросил Юра, отчасти вдохновлённый историей с Валей и её непонятно-от-кого-дочкой: – Может, я провотворовский сын, на самом деле?

– Ну нет. Ты в зеркало-то посмотри. Ты с папаней твоим, Владиславом Батьковичем, одно лицо. Одно лицо, одна фигура, одни повадки. Эх, напрасно я тебе сказал! Был уверен, что ты знаешь. Не стоило мне… – и дядя Радий начал себя, что называется, хлопать ушами по плечам – что у него, в пьяненьком виде, по разным поводам, было обыкновенным делом.

– Хватит, дядя Радий. Лучше спойте что-нибудь.

– «Спойте-спойте», – передразнил его тесть. – Ты лучше сам веди себя поосторожней.

– О чём вы? – сделал лицо кирпичом Юрий.

– О твоих походах налево. Думаешь, я не вижу?

– По-моему, вы бредите, дядя Радий, – холодно сказал младший Иноземцев. В соседней комнате почивала Машка с Сеней – следовало быть осторожным.

– Ага, «бредите»! Скажи спасибо, что Машка моя такая лопоухая, не замечает ничего. Но если ты её, не дай бог, обидишь, учти: я тебе этого никогда не прощу!

– Зря вы это, дядя Радий!

– Зря – не зря, а у тебя на мордуленции твоей довольной многое написано. Поэтому ещё раз повторяю: Машку мою береги!

Но предупреждению Рыжова-старшего Юрий не внял.

Маша с Сенечкой частенько оставались гостевать у тёщи с тестем в Голицыне-втором – жене так удобней было: Эльвира трое суток дома, помогала с внуком, да и снабжение в городе было хорошее, даже лучше, чем в Москве. А Иноземцев и рад стараться.

В ту субботу, после бурной ночи, они с Валей телефончиками обменялись. Точнее, честь по чести, вручили, отчасти пижоня, друг другу свои визитные карточки – журналисты были одной из немногих социальных групп в Советском Союзе, наряду с руководителями фабрик-заводов и деятелями министерств и ЦК, кому полагались визитки. Валя тогда ещё задумчиво протянула: «А ты Владиславович… Значит, твой отец – Владислав Иноземцев?» Он съязвил тогда: «О, догадался Штирлиц! А что? Вы знакомы?» – но Валентина не ответила, заболтала вопрос.

Вернувшись от тёщи с тестем (и жены с сыном) в Москву, Юра немедленно позвонил любовнице. Причём следовало помнить, что телефонный разговор редко бывает приватным. На службе её слушают коллеги, дома – соседи по квартире. Слава богу, у него имелась отдельная квартира и в ней личный телефон. Он предложил сходить в кино. «У нас в ДК «Правды» новый фильм Эльдара Рязанова идёт, «Забытая мелодия для флейты». В главной роли Лёня Филатов, сходим?» Но она ответила в лоб: «Что мы будем, как дети, по киношкам мотаться! Лучше приезжай ко мне, я постараюсь сварганить что-нибудь вкусненькое. Только не сейчас – я в номер пишу, а, скажем, в четверг». У него тоже хватало работы: кроме обычной обязаловки, долги за кооператив следовало отдавать, писать очерки для книги «Молодые гвардейцы пятилетки».

Однако более всего Юра хотел достать космонавта Германа Второго – что тот скажет о женщине, якобы им убитой. Не раз и не два он накручивал номер, который дал ему отец. Судя по первым цифрам, телефон принадлежал Министерству обороны, да и в чинах звёздный герой пребывал в изрядных – папаня говорил, вроде генерал-лейтенант. После десятков отшиваний со стороны помощников трубку наконец взял сам Герман Степанович. Голос у него был вальяжный и недовольный. Юра отрекомендовался: такой-то, корреспондент «Рабочей смены» (это звучало лучше, чем «Смехач»). «Могу я задать вам пару вопросов?» – «Задавайте».

Юра был изначально готов, что телефонной беседой дело ограничится и никакой встречи не будет, поэтому, слабея от собственного хамства (советских журналистов никто никогда не учил задавать неудобные для собеседников вопросы), осведомился:

– Что вы можете сказать по поводу смерти такой-то, – Иноземцев назвал фамилию-имя-отчество, – последовавшей в шестьдесят втором году?

Голос космического генерала заледенел:

– Представления не имею, о чём вы.

– А вы ведь были как минимум свидетелем дорожно-транспортного происшествия, где она погибла.

– Это провокация. Как, вы говорите, ваша фамилия? Где вы работаете?

Иноземцев повторил.

– Я обязательно позвоню вашему главному редактору, у вас там Альберт Лихачёв, кажется? – отрезал космонавт и положил трубку.

Угрозы наябедничать главному Юра почему-то не испугался, да и вообще весь стиль и строй случившейся беседы уверили его: генерал ту давнюю историю не просто помнит – он в ней замешан, и дело там было явно нечистое. Но вот подтверждений тому, за исключением рассказа повзрослевшей дочери погибшей, никаких не было. А из главной военной прокуратуры в ответ на запрос пришла на бланке отписка: мол, дело, возбужденное по поводу гибели в ДТП такой-то, произошедшей тогда-то, является совершенно секретным и огласке не подлежит.

Наступил четверг, и в коммуналку на Кирова, к Вале, Юра явился при параде, с бутылкой коньяку, тортиком и цветами. Он боялся загадывать, но ему казалось, что их роман, в отличие от времён двухлетней давности, теперь стал развиваться, и его это несказанно радовало. Складывалось впечатление, что летишь на «американских горках», захватывает дух, и совершенно неважными становятся даже жена и сын, не говоря уж о тёще и тесте с его предостережениями.

В постели Валя вдруг начала его расспрашивать про семью. После близости мужчин всегда тянет на откровения, и он поведал любовнице о Маше, о Сене. Упомянул и о тесте с тёщей, сказал, что они давние, со студенческой скамьи, друзья отца и матери. Прозвучало ненароком имя тестя: Радий. «О, как необычно назвали! – вдруг дёрнулась Валентина и переспросила: – Скажи, а тебе ничего не говорит фамилия Кудимовы? Они такого же возраста, как твои родители. Супружеская пара, Кудимовы, зовут Вилен и Валерия?»

– Да, я что-то слышал. Были у моих родителей и Радия такие в друзьях. Но они, по-моему, давно не общаются.

– А ты не знаешь, случаем, где эти Кудимовы живут, чем занимаются?

– А зачем тебе?

– Есть одна журналистская тема, – отмахнулась она. – Сможешь о них что-нибудь узнать у родителей?

– Ну да, попробую, если тебе надо. Но скажи, зачем?

– Рано пока говорить. Позже ты всё узнаешь.

С влюблённым мужчиной в постели умная, опытная женщина может верёвки вить и чего угодно добиваться. Чтобы закрепить обещание Юрия разузнать что-то о Кудимовых, Валентина, словно профессиональная дрессировщица, которая даёт питомцам в нужный момент сахарок, привлекла его к сладким своим грудям и запечатлела на его устах поцелуй.

Но, кроме послушания, любовь для творческих личностей является источником вдохновения. Поэтому утром в пятницу, когда, опустошённый и освежённый, Юра ехал с Кировской на работу, ему пришла в голову идея материала. Нет, он не будет писать о трагедии, связанной с космонавтом-два. Пока не будет. Но сейчас, когда срываются все и всяческие маски, когда потихоньку разворачиваются пыльные занавесы прошлого, он, используя рассказы мамы, отца и Радия, и впрямь напишет всю правду о ранних этапах развития советской космонавтики. Подаст не парадный, тщательно заретушированный портрет, а расскажет, как оно всё было на самом деле.

Из редакции он позвонил жене в Краснознаменск. Сказал, что появилась срочная работа, и поэтому он приехать к ним на выходные не сможет. В этом была только часть правды. Возможно, бо́льшая, но часть. Другие резоны были такими, что Юре не хотелось снова выслушивать колющие намёки со стороны Радия, видеть глядящие на него, как ему казалось, с немым упрёком глаза жены.

Но общая ситуация – запретная любовь на сердце и начинающаяся перестройка-гласность в стране – вдохновляла. Юра отключил телефон в своей съёмной квартирке в Свиблове, запасся немудрящей провизией (которая покуда ещё встречалась в столичных магазинах) и засел за машинку. И, начиная с субботы и по следующую среду, спал урывками, питался, только когда голод совсем желудок выворачивал, но написал огромный, на восемьдесят стандартных машинописных страниц, очерк. Назвал его, как и намеревался несколько лет назад, когда материал этот только исподволь задумывал: «Тёмная сторона советской силы». Наконец поставил последнюю точку, разложил три копии из-под копирки и рухнул спать.

1964

Владислав Иноземцев

Владик хорошо понимал, что советская космическая программа пилотируемых полётов на девяносто процентов заключалась в том, чтобы утереть нос «американам» (как называл своих заклятых соперников главный конструктор Королёв, а вслед за ним и его приближённые).

Впрочем, американские экспедиции вдохновлялись ровно тем же, если не в большей степени. Тут надо учесть, что к тысяча девятьсот шестьдесят четвёртому году советские инженеры и конструкторы вставляли заокеанским коллегам фитиль не раз: и первый спутник, и первые фотографии обратной стороны Луны, и первый космонавт на орбите, и первый полёт двух кораблей одновременно, и первая женщина – все были советскими. Но это не афишировалось и об этом мало кто в Советском Союзе думал и говорил – после наших афронтов «американе» навалились на космос всей мощью своей экономики, которая у них, что бы там ни говорил и к чему бы ни призывал товарищ Хрущев, была значительно сильнее советской. И совсем скоро – в рамках подготовки грядущего, широко объявленного полета на Луну – «штатники» должны были запустить свой двухместный корабль, а потом выйти из него в открытый космос. Наш новый многоместный корабль под индексом 7К (впоследствии названный «Союзом») мы явно не поспевали сделать раньше, чем планировались американские достижения.

Однако советский космический аттракцион должен был продолжаться. И тогда главный конструктор и творец всех наших звёздных побед, засекреченный Королёв, предложил первому секретарю ЦК и премьер-министру, нашему Никите Сергеевичу, чтобы забить американам баки, переоборудовать существующий корабль, одноместный «Восток», в трёхместный. И другую модификацию сделать – специально для выхода в открытый космос.

Что позволяло Королёву давать столь широковещательные авансы? Он знал, что за спиной у него есть проектанты, конструкторы и инженеры, которые ради воплощения интересной идеи готовы не спать, не есть – творить, выдумывать, пробовать, но создавать корабли, которые надобны главному конструктору. Тем более что Сергей Павлович умело перед их носами дополнительные морковки подвешивал: к примеру, Константину Петровичу Феофанову, начальнику Владика, пообещал, ни много ни мало, кресло в грядущем космическом полёте – если только тот переделает одноместный «Восток» в трёхместный. А Владику посулил кандидатскую «гонорис кауза», то есть без защиты.

Спускаемый аппарат «Востока», в котором летали все космонавты из первой шестёрки, от Юры Первого до Валентины Первой, был, откровенно говоря, тесноват даже для одного пассажира: он представлял собой шар с внутренним диаметром 2,3 метра. Значит, на космонавта приходилось чуть меньше шести с половиной кубометров объёма. Или, как говорили злые языки, примерно столько же, сколько в туалете – не новом, «хрущёвском», совмещённом, а старого типа, на один толчок. Туда, в этот объём в шесть с небольшим «кубиков», требовалось вписать космонавта в скафандре да ещё катапультируемое кресло, в котором он помещался. Плюс какие-никакие приборы.

Теперь же решили втиснуть в этот, прямо скажем, крошечный объём сразу троих человек. И об их удобствах, по ходу дела, позаботиться. Они ведь не стоя полетят, как в трамвае. Понадобятся кресла как минимум, чтобы перенести перегрузки на взлёте и посадке.

Вдобавок из корабля «Восток» первые космонавты во время приземления катапультировались. Когда спускаемый аппарат находился на высоте нескольких километров над землёй, срабатывала катапульта, и дальнейший свой путь к родной планете звёздные небожители проделывали на парашюте (только это обстоятельство было почему-то строгим секретом и для советской, и, тем более, для заграничной публики).

В результате перед создателями нового корабля вставала новая, почти невыполнимая задача: вместить в шар объёмом в шесть с небольшим кубометров сразу троих человек на креслах-катапультах.

После того как Королёв сформулировал своё задание: «Полетят трое» – Феофанов дал Владику пару дней подумать, а потом пригласил его к себе: «Ну, какие идеи?»

Единственное, что удалось Иноземцеву из себя выдавить, – это соображение, что все три кресла будут расположены по периметру шара: космонавты полетят лицом друг к другу. А когда придёт пора катапультироваться, шарик спускаемого аппарата просто разломится на три части – как делят апельсин, – и каждый со своим креслом полетит вниз.

– Ты недостатки своей конструкции видишь? – снял очки и прищурился на Владика Феофанов.

– Вижу, – вздохнул тот.

– Излагай.

– Во-первых, понадобятся целых три люка для катапультирования. Это резко снизит надежность спускаемого аппарата.

– Согласен. Ещё?

– При торможении в плотных слоях атмосферы на одного из космонавтов перегрузки будут действовать в привычном направлении, то есть вжимать его в кресло. На другого как бы со стороны одного плеча к другому. А третьего сила тяжести вообще будет пытаться из кресла выбросить.

– Да, брат мой, – вздохнул Феофанов. – Поэтому – не пойдёт. Давай думать дальше, и нужно выдать что-то кардинальное, что-то совсем неожиданное.

И они придумали!

Лететь троим придётся вовсе без катапультируемых кресел и безо всяких скафандров. Этим экономится достаточно места. Без космической одёжки трёх человек уже возможно втиснуть в крохотный шар.

– Почему нужны были катапульты? – на следующем совещании вопрошал Иноземцев. – Потому что нельзя было обеспечить мягкую посадку внутри корабля. Сейчас нам от катапульт НАДО отказаться. Эрго[10], необходимо, кровь из носу, мягко приземлить корабль. Значит, нужен специальный дополнительный тормозной двигатель, включающийся перед самой землёй. Такие, я наводил справки, у десантников есть, они ведь танки и БТРы, где экипаж внутри сидит, умеют на парашютах приземлять.

– Согласен, – удовлетворённо кивнул Феофанов. – Ещё что?

– Ещё кораблю обязательно нужен дублирующий тормозной двигатель для схода с орбиты. Сколько мы страхов натерпелись оттого, что тормозная двигательная установка может не сработать или вдруг сработать не в ту сторону, не к земле корабль отправить, а на более высокую орбиту? Но раньше, на «Востоке», у нас хотя бы спасительная соломинка в запасе была: корабль сам сможет зацепиться за атмосферу и в результате сойти с орбиты. Да, будет посадка в нерасчётном месте, но космонавта худо-бедно сбережём. А теперь, чтобы три человека летали и ждали подобного неуправляемого схода с орбиты – никаких ресурсов не хватит. Десять суток они втроём на орбите не протянут. Значит, для корабля обязательно нужен ещё один, дублирующий тормозной двигатель.

– А что с системой аварийного спасения? – спросил Феофанов. И вопрос этот был не в бровь, а в глаз, потому что сколько ни ломал над ним голову Иноземцев, ответа не находилось. В самом деле, с ракетой на старте может случиться всё, что угодно. Она может взорваться на третьей секунде (как это было при запуске одного из спутников-шпионов в 1962 году) или на двадцать третьей (как случилось с пуском двух собачек летом шестидесятого). Когда космонавт находится внутри корабля в скафандре, да ещё и в катапультируемом кресле, имеется пусть небольшой, но шанс его спасти. Если процессы на стартовом столе начинают развиваться нерасчётным и трагическим образом, пускающий, сидящий в бункере, может снять трубку и произнести кодовое слово (в случае с Юрием Самым Первым это было слово «Айвенго»), и тогда катапульта отбросит космонавта от терпящей бедствие ракеты. Разумеется, в самые первые секунды после старта это вряд ли бы сильно помогло: всё равно космонавт, скорее всего, попал бы на кипящий и взрывающийся стартовый стол. Но вот начиная секунды с десятой, когда ракета набрала достаточную высоту, и секунды до сороковой катапульта могла людей вызволить. Когда от неё отказались, любая нештатная ситуация на старте оканчивалась одним: летальным исходом для всех троих космонавтов.

– А что тут сделаешь? – развёл руками Иноземцев. – САС[11] для будущего 7К только в разработке. Сделать мы её явно не успеем. Да и не состыкуется она с существующим «Востоком».

– И, значит, что? – вопросил Феофанов.

– Значит, придётся лететь без неё.

– Да, придётся. Но что поделаешь. Полетим. Я бы рискнул.

– А я нет, – вольнодумно возразил Владик.

– А тебе лететь и не придётся, – припечатал Феофанов. Он очень гордился и цеплялся за то, что Сергей Павлович пообещал ему одно место в будущем корабле – если они, конечно, сумеют сладить трёхместный.

– А я и не хочу ни в какой этот ваш космос. – Но он лукавил, конечно. Космонавтов в те годы окружала такая аура всеобщей любви, обожания, преклонения и всепрощения, что волей-неволей мечталось когда-нибудь стать одним из них. Как грезилось недавно Гале Иноземцевой – и она даже очень близко подошла к исполнению своей мечты, но опалила, бедняга, крылышки.

Через неделю Феофанов и его группа, включая Владислава Иноземцева, представила эскизный проект будущего корабля на три персоны главному конструктору ОКБ-1 Сергею Павловичу Королёву.

Королёв Сергей Павлович

Феофанов доложил Королёву: для того чтобы втиснуть целых трёх космонавтов в крошечный шарик нового-старого корабля, надо прежде всего отказаться от катапультируемых кресел и скафандров. И тогда Эс-Пэ воскликнул: «Правильно! Ведь подводники не плавают на лодках в аквалангах. И на Марс когда полетим – тоже шесть месяцев в скафандре в корабле не просидишь». О будущей экспедиции на Марс Сергей Павлович никому, кроме самых близких соратников, да и то в редкие минуты довольства и мечтательности, не говорил. Будешь распространяться – сочтут прожектёром, безответственным фантазёром. Однако для него сейчас не орбитальные полёты были важны. И даже не Луна: Луна хороша для отработки технологий, и вообще это аттракцион для американцев. Главной, заветной целью для Королёва был Марс – как ещё в тридцатые годы, в ГИРДе, приговаривал Цандер: «На Марс! На Марс!» Бедняга Цандер ни до первого спутника, ни до первого космонавта не дожил. А вот Королёв надеялся, что благодаря его стараниям советский человек ещё при его жизни ступит на поверхность красной планеты. Вряд ли Советский Союз в одиночку с этим справится, но ради столь великой цели можно и на сотрудничество с «американами» пойти. К ближайшему великому противостоянию, в семьдесят первом, успеем вряд ли, а вот к семьдесят пятому году можно угнаться и на ближайшей планете примарсианиться. И будет Королёву в том семьдесят пятом всего лишь шестьдесят девять – запросто можно не просто дожить, но остаться бодрым и деятельным руководителем. Главное – за деревьями, этими сегодняшними пропагандистскими трюками для Хрущёва, – не забывать стратегическую цель. И использовать текущую обязаловку для того, чтобы отрабатывать новые системы. Вот сейчас ребята-проектанты предложили мягкую посадку, чтобы космонавты оставались внутри корабля, – прекрасно! Отладим систему мягкой посадки на «Восходах», а потом переставим её на 7-К. А когда-нибудь используем для того, чтобы сесть на Марс.

– Более подробно: как будем сажать корабль? – поинтересовался Королёв у разработчиков. В этот раз Феофанов пришёл к нему с докладом не один, захватил молодёжь – Иноземцева в том числе, – правильно, надо натаскивать юную смену, тридцатых годов рождения.

– Используем идеи десантников, – сообщил Феофанов, – как они приземляют тяжёлую технику. На стропы парашюта в корабле поставим пороховые двигатели. Срабатывать они будут в последний перед приземлением момент и давать дополнительный тормозной импульс. Тормозные движки станут включаться по сигналу от щупа, около метра длиной. Он будет раскручиваться, как рулетка, под днищем корабля и первым встречаться с Землёй. А кресла экипажа сделаем с пружинными амортизаторами, чтобы смягчать удар.

– Хватит ли этого для мягкой посадки? – испытующе наклонил свою большую голову Королёв, глянул исподлобья.

– Хватит. Мне ведь лететь.

Теперь Феофанов при разговорах с Королёвым, если не было посторонних, всякий раз напоминал об обещании отдать одно место в корабле ему.

– А что с системой аварийного спасения?

И Феофанов спокойно ответствовал: «Ничего. На этом корабле её создать не получится».

– И ты всё равно полетишь?

– Полечу. Мы хорошую ракету сделали. Не подведёт.

– Ладно, – подвёл итог Королёв. – Делаем одновременно и проект, и изделие.

Он прекрасно понимал: случись что с ракетой на стартовом столе или в первые сорок секунд полёта, экипаж из трёх человек не спасёт ничего. Просто ничего, даже теоретически.

И всё-таки главный конструктор сказал: делаем. Что это было – азарт зарвавшегося игрока, который с каждым ходом должен всё увеличивать ставки? Или уверенность в собственной непогрешимости? Или вера в судьбу?

И то, и другое, и третье. А ещё – трезвый расчёт. К началу шестьдесят четвёртого года ракета Р-7 слетала больше пятидесяти раз. Все шестеро космонавтов на ней прекрасно стартовали. Десятки пусков осуществили для военных, с макетом боевой части, то есть бомбы, на полигон Кура на Камчатке. На Луну с её помощью автоматические станции отправили, в сторону Венеры и Марса. Разведывательные спутники отработали. Причем фатальных аварий на первых секундах было только две: когда две собачки летом шестидесятого погибли и когда спутник-шпион «Зенит-второй» не смогли вывести – спустя два года. Поэтому вероятность катастрофы на участке выведения хоть и имеется, но она, согласитесь, весьма мала.

А на всякий случай – программа наша космическая строго секретная. И если, не дай бог, трое наших космонавтов погибнут на взлёте – ни мир, ни страна о трагедии не узнает. Дадут секретным указом три Звезды Героя посмертно, вдовам хорошую пенсию назначат, квартиры выделят. Но он, Королёв, везучий. Ещё с тех пор, как в сталинском лагере выжил на Колыме, хоть половину зубов потерял. И на рейс «Индигирки» опоздал, которая везла зэков из Магадана на материк и затонула.

Сергей Павлович чувствовал: всё пройдёт хорошо и в этот раз, особенно если всех гонять, никому спуску не давать и тщательно ко всему подготовиться.

Королёву крики пропаганды о новом «космическом крейсере» и красивая картина встречи трёх космонавтов на родной земле нужны были, чтобы после этого давали деньги и ресурсы на действительно важные вещи. Чтобы разрабатывать и строить всё тот же корабль 7-К – будущий «Союз». Делать тяжёлую ракету Н-1, с помощью которой и на Луну можно лететь, и на Марс. Учить летать спутник связи «Молния» – прообраз тех, с помощью которых смотрят теперь сотни программ по спутниковому ТВ от Калининграда до Магадана. И работать над боевой твердотопливной ракетой (он чувствовал себя в долгу перед военными, Р-7 не слишком годилась для обороны). А ещё надо было запускать автоматические станции на Луну и Марс, отрабатывая ориентацию и связь. И конструировать корабль для полёта на Красную планету. Поэтому новый, переделанный «Восток» для трёх пассажиров – его назвали «Восход» – для Сергея Павловича был, конечно, важен. Очень важен. И провал, а тем более трагедия были недопустимы. Но этот полёт оставался для него всего лишь одним из десятка проектов.

А для Феофанова – и следом за ним для Владислава Иноземцева – на нём сосредоточилась вся жизнь.

Брежнев Леонид Ильич

О подобных вещах в закрытом помещении не говорили.

Пусть вся прослушка Семичастному, как председателю КГБ, подчинялась. Но в том-то и ужас – он может её использовать, а потом Хрущу его сдаст. Или, может, Никита втихаря использует какую-то свою, совершенно личную службу безопасности, о которой даже он, второй секретарь ЦК, не знает.

Поэтому о сокровенном Брежнев Леонид Ильич (второй секретарь президиума ЦК) и Семичастный Владимир Ефимович (председатель КГБ при Совете министров СССР) говорили, прогуливаясь по дачным дорожкам.

Леонид Ильич, как положено старшему – по возрасту и положению, – серьёзный разговор завёл первым. Молвил:

– Смотри, Володя, как американцы лихо со своим президентом расправились. Один, как они утверждают, ненормальный человек нашёлся, несколько выстрелов по Кеннеди сделал, а потом все концы в воду.

Семичастный промолчал, никак не стал комментировать – ждал, что последует дальше. И Брежнев продолжил:

– Я вот иногда думаю: а нашёлся бы у нас такой смельчак, как этот Ли Харви, как его, Освальд? Избавил бы нас от этого кукурузника, а?

И опять промолчал Владимир Ефимович – молчание к делу не пришьёшь, может, он в этот момент соглашался, а может, компромат на собеседника копил.

– Я к тому, – вынужден был высказаться напрямик (или почти напрямик) Леонид Ильич, – что если бы нашёлся герой, который нашего горячо любимого Никиту Сергеича того-с, – он сделал выразительный жест с откручиванием руками воображаемой головы, – то мы бы, конечно, ему весьма и сильно порадовались. Очень, согласись, Володя, кукурузник всем настогребенил. Всё ему неймётся, всё чего-то изменить хочет, народ дёргает, пересаживает. Выборы намечает устроить из двух кандидатов, и партийные, и советские. Ограничения пребывания на высоких постах решил ввести – по возрасту и по сроку. Совнархозы придумал – не пошло, теперь обкомы с райкомами решил разделить, на городские и сельские, слыханное ли дело? Надоел, сил нет!

– С этим, Леонид Ильич, – наконец-то высказал своё мнение Семичастный, – поспорить трудно, надоел. – Брежнев был почти на двадцать лет старше своего собеседника, поэтому в любом случае согласиться было легче и стратегически правильней, чем возражать.

– Вот! – обрадовался второй секретарь ЦК. – Я и говорю: надо Хрущу шею свернуть. У тебя, Володь, в КГБ есть же эти, хех, заплечных дел мастера. Я понимаю, стрелять у нас, как в Америке, не с руки, да и где простой человек винтовку-то или пистолет достанет? Не Техас. Так ведь ты можешь устроить Никите, я не знаю, катастрофу, что ли, автомобильную? Или авиационную? Вон он как раз в Египет собирается лететь, к Насеру в гости. Удобный шанс.

– Леонид Ильич, – строго проговорил Семичастный, – как вы себе это представляете? Ведь в том самолёте, кроме упомянутой вами персоны, будут другие люди. Наши простые советские люди. Их-то за что?

– Лес рубят – щепки летят, – легкомысленно отозвался Брежнев.

За обедом, перед прогулкой, они приняли по паре рюмок перцовки, и на втором секретаре это сказывалось.

– А потом, – продолжил Семичастный, – давайте рассмотрим фигуру исполнителя. Тоже живой человек. А, не дай бог, предаст? Или когда-нибудь брякнет чего-то? И как мы с вами будем выглядеть? Как убийцы – причём кого? Руководителя первого в мире государства рабочих и крестьян! Представляете, какой скандал на весь мир может случиться? Почище, чем с Бандерой и Сташинским[12].

– Значит, ты, Володя, умываешь руки? Значит, хочешь, чтобы кукурузник по-прежнему нами командовал?

– Подождите, Леонид Ильич. Давайте мухи – отдельно, котлеты – отдельно. Да, я готов согласиться с вами, что руководство партией и страной со стороны Никиты Сергеевича в последнее время всё чаще заводит нас в тупик. И я тоже считаю, что партию и государство могут и должны возглавить более здравые и более молодые силы.

«Молодые! – мрачно подумал тут Брежнев. – На себя и на своего дружка Шелепина намекает. Хорошо ему, сорокалетнему, говорить. Сам со своим Железным Шуриком[13] к власти хочет прорваться. Но тут шалишь! Дайте только Никиту сковырнуть, а там поглядим, кто кого».

А Семичастный продолжал:

– Однако относительно физического устранения первого секретаря ЦК, да ещё руками КГБ, я не готов согласиться и пойти вам навстречу. Вы ведь не станете отдавать мне письменный приказ о ликвидации Никиты Сергеевича?

– Ещё чего захотел, – буркнул Брежнев.

– Во-от, – назидательно пропел Семичастный. – Но, согласитесь, роль и место КГБ в будущем возможном устранении Никиты Сергеевича всё равно невозможно переоценить. Ведь у него имеется личная охрана, которая числится у нас и которую необходимо будет переменить, плюс спецсвязь, которая также в руках комитета. Поэтому очень правильно, Леонид Ильич, что вы решили заручиться моей поддержкой. Без меня, грубо говоря, ничего у вас со смещением дорогого Никиты Сергеевича не выйдет. А что касается его устранения – тут есть над чем подумать. Давайте вернёмся к этому разговору через недельку-другую.

Брежнев понимал, что за участие в будущем перевороте и за поддержку Семичастный станет что-то просить. Будет торговаться, и уже приготовился к этому. Например, генеральское звание потребует – а то несолидно, председатель КГБ, а всего лишь полковник. В лампасах всем ходить нравится. Или попросит Статус комитета переменить – Никита ведь совсем органы безопасности ниже плинтуса опустил, подчинил совету министров. Или заявит Семичастный, что хочет стать членом президиума ЦК или хотя бы кандидатом в члены президиума. Леонид Ильич заранее приготовился предложения председателя КГБ обсуждать и с ним торговаться.

Однако его собеседник взамен за будущую поддержку ничего не спросил, и Брежнев счёл это дурным знаком. Вряд ли, конечно, Семичастный побежит ябедничать о разговоре Хрущёву – не такой идиот, да и Никита надоел уже решительно всем. Скорее, другое: он Леонида Ильича не воспринимает как серьёзного, важного игрока. Сам со своим Железным Шуриком на высшие посты нацеливается. Хочет Брежнева, в итоге, от власти оттеснить и сам на трон забраться. Ну, это мы ещё посмотрим, ещё повоюем!

Вилен Кудимов

У любого настоящего руководителя – тем более такого важного и серьёзного направления, как Комитет государственной безопасности, – должна быть собственная опричнина. Иными словами, личные легионеры, центурионы. Или, если угодно, самураи. Да как хотите их назовите – главное, чтоб имелись люди, лично председателю обязанные и потому лично ему преданные. Такую группу Владимир Ефимович Семичастный начал формировать сразу после того, как, по протекции друга своего Шелепина, возглавил в шестьдесят первом году КГБ. При этом, в каком управлении служили эти легионеры-центурионы, чем занимались и на какой должности, значения не имело. Главное – ум и личная преданность.

Вилена председатель КГБ заприметил, когда ему принесли на подпись два представления: во-первых, досрочно присвоить Кудимову звание капитана КГБ и, во-вторых, наградить орденом Боевого Красного Знамени за операцию по внедрению к главному противнику (то есть в ЦРУ) двойного агента, известного американцам под кличкой Сапфир. Семичастный заинтересовался, попросил принести личное дело Кудимова, а также подробнее доложить об операции. Исходя из документов, Кудимов ему понравился. Молодой, тридцать пятого года рождения (значит, двадцатидевятилетний). Окончил МАИ, инженер по образованию. Выгодно женился – на дочери генерала МГБ в отставке Старостина. И мало того, он вдобавок свою молодую супругу, тоже бывшую «маишницу», Валерию, подставил американцам как якобы ценный источник сведений о советском оборонном потенциале! И она, Кудимова, уже в течение трёх лет кормит штатовцев дезой.

Чем-то этот Кудимов напоминал Владимиру Ефимовичу его самого в молодости – умением цепляться за нужных людей, что ли, и с их помощью продвигаться и делать карьеру. В любом случае с ним следовало познакомиться. И, к чему мелочиться, Семичастный пригласил капитана Кудимова к себе на дачу.

А там, ровно в стиле Леонида Ильича – прогуливаясь по дорожкам, стал проверять, прокачивать новоиспечённого капитана КГБ и орденоносца. Начал так:

– Анекдот мне тут рассказали. Прилетают, значит, американцы на Луну. Встречают их лунатики. Спрашивают: с чем пожаловали, чем собираетесь тут заниматься? Они в ответ: да ничего особенного, флаг тут установим, пробы грунта соберём, да назад, на Землю, вернёмся. А лунатики и говорят: ну, слава богу, а то прилетал тут от вас один, маленький-толстенький, обещал всю Луну кукурузой засеять.

Вилен сдержанно посмеялся – ровно столько, сколько надо, чтобы и рассказчика не обидеть, и к первому лицу в государстве неуважения не выказать.

Семчастный произнёс задушевно: «А вообще, многие говорят, и на самом верху тоже, что Никита Сергеевич устарел, не тянет больше на своих постах. Надо, говорят, его на молодого, более созвучного духу эпохе, менять».

Председатель КГБ сделал паузу, давая собеседнику возможность или подтвердить, или опровергнуть его слова – однако Вилен, ровно в том же стиле, что несколько дней назад сам Семичастный в разговоре с Брежневым, дипломатично молчал. И тогда Владимир Ефимович продвинулся в своём разговоре дальше:

– Считают даже, неплохо было бы, если бы Никиты Сергеевича не стало. Талдычат, мол, мало ли что бывает, в его-то годы. Шутка ли, семидесятилетие первому секретарю справили. Сердчишко может прихватить. Или катастрофа вдруг автомобильная, или самолёт разобьётся. Или вон, как американского президента, беднягу, застрелили.

Но Вилен упорно молчал. Откуда ему было знать, куда клонит председатель комитета? Может, провокация? Ответишь не то – завтра из органов попросят. А то и посадят. Хотя, с другой стороны, делать председателю, что ли, нечего – самолично новоиспеченного капитана провоцировать!

– Да ты не тушуйся, не молчи, – Семичастный похлопал его по плечу. – Не бойся, у меня в кармане магнитофона портативного нет, да и, честно говоря, разного уровня мы люди, чтобы я тебя провоцировал. Просто интересно мне знать настроение офицеров, новой, можно сказать, плеяды, поросли комитета. Поэтому скажи: как ты отреагируешь, если тебе поступит приказ ликвидировать первого секретаря ЦК товарища Хрущёва?

– Приказ? – коротко глянул на него Вилен. – Чей приказ?

– Что за еврейская черта – отвечать вопросом на вопрос! Скажем, мой личный приказ.

– Любой ваш личный приказ я выполню без малейших колебаний и размышлений, – отвечал Вилен, и его формулировка Владимиру Ефимовичу весьма понравилась. – Но если вдруг обсуждать ликвидацию первого лица партии и государства, боюсь, одним только приказом мне лично вы не сможете ограничиться. Вам придётся дать приказ соответствующему отделу, чтобы меня снабдили, скажем, винтовкой с оптическим прицелом. А в другом подразделении выдали мне патроны. А в третьем – чтобы обеспечили меня автотранспортом, я же не поеду на дело на личном «Москвиче». А в четвёртом – чтобы мне организовали прикрытие и отход с места совершения акции. Поэтому я-то для вас, Владимир Ефимович, всегда готов на всё. Но одной моей готовности для каких-то вещей просто мало.

Семичастному понравилось, как ему ответил Вилен: умно, грамотно, дипломатично. И не отказал, и личную преданность продемонстрировал, но дал понять, что сам понимает, что никаким приказом одному отдельно взятому человеку при данной операции не обойдёшься. Необходим настоящий заговор, с участием многих и многих, и председателю КГБ, если он хочет того, о чём обмолвился, придётся этот заговор возглавить.

Тогда он снова похлопал Вилена по плечу: «Молодец, молодец, капитан, далеко пойдёшь».

А через неделю Семичастный снова встретился с Брежневым, теперь на охоте, и, когда они остались одни, сказал твёрдо:

– Разговоры о физической ликвидации Никиты со мной прошу впредь больше не заводить. Однако необходимость смещения товарища Хрущёва с высших постов я всецело поддерживаю и одобряю. И, со своей стороны, как председатель КГБ, готов его снятие поддержать – и в плане человеческих ресурсов, и в смысле техники. Иными словами, мы и охрану ему, когда надо, сменим на надёжных людей, и спецсвязь отключим. Однако, я считаю, отстранение первого лица со всех постов должно происходить в установленном порядке – например, на пленуме ЦК партии.

– Понял тебя, Володя, – прогудел Брежнев. – Рад, что ты с нами.

А в тот же день, примерно в тот же час, на даче тестя в Барвихе Вилен выбрал момент и остался наедине с супругой своей Лерой. Сидели во дворе на лавочке, задушевно разговаривали. Под страшным секретом он сообщил о своём визите на дачу к председателю комитета и о разговоре, который у него с ним был. А потом спросил: «Может, мне по «вертушке» лично Никите Сергеичу позвонить? По прямому номеру? Домой или на дачу? И всё ему рассказать? Что заговор против него собирается? Что о физическом устранении, может, речь пойдёт? Представляешь, какими он меня почестями осыплет и как возвысит, если я помогу ему заговор против него разоблачить?»

Лера в ответ в упор посмотрела на Вилена и коротко переспросила:

– Ты что, дурак?

И тогда он заюлил, что он не всерьёз и, мол, просто проверял её, реакцию отслеживал.

Королёв Сергей Павлович

Трудно назвать Сергея Павловича Королёва мечтателем. Можно, наверное, сказать, что он бывал мечтателем – в короткие минуты соответствующего настроения, в кругу соратников (или людей, которых он хотел сделать своими соратниками). С другой стороны, если бы не его мечты, мечты о звёздах, с планёрной коктебельской и гирдовской юности начинавшиеся, не состоялись бы, можно сказать уверенно, ни советская космическая программа, ни первый спутник, ни полёт Гагарина.

Сергея Павловича многие знавшие его характеризовали и вспоминали как человека хитрого, упрямого, пробивного, однако умеющего подлаживаться и подстраиваться к любому начальству. Не будь он наделён этими качествами – не выжил бы в тридцать восьмом году в роли зэка сначала в тюрьме, потом на пересылке и в колымском лагере. Не протянул бы шесть лет в московской и казанской «шарашках». Не стал бы сразу после войны – при том, что был вчерашней «лагерной пылью» – одним из создателей нового перспективного направления: ракетостроения. Не выбился бы в главные конструкторы и не оттеснил на второй план своих ещё недавно равноправных коллег по подлипкинскому КБ, а потом и по совету главных конструкторов.

И когда надо было быть хитрым и лукавым властителем и царедворцем – Королёв бывал им. Другое дело, что конечной целью его никогда не оказывались, не дай бог, деньги, награды или ещё большая власть. Нет, только интересы Дела, с самой высокой буквы понимаемые, престиж страны и продвижение вперёд по тому маршруту, который он сам для себя наметил – по маршруту космическому.

Так и в истории с обещанием, которое он дал Феофанову: если тот переделает корабль «Восток» из одноместного в трёхместный, тогда займёт одно из кресел в полёте. Дело тут крылось для Королёва не только в обещании – хотя, конечно, любой руководитель тем и силён и уважаем среди подчинённых, насколько в состоянии выполнять свои перед ними обязательства. Вопрос заключался и в другом: Феофанов, один из создателей корабля, кандидат технических наук и заведующий профильным сектором – сколько всего он сможет понять в ходе полёта о своём изделии! Сколько расскажет! Каким опытом обогатится, который для создания новых кораблей, лунных и марсианских, пригодится! С грядущим полётом Феофанова имелась вторая зацепка, о которой категорически никому Королёв не говорил, но которая, тем не менее, была важна.

При отборе самого первого отряда космонавтов медики, считал главный конструктор, слишком завысили планку своей к ним требовательности. Отбирали мало того что изначально здоровых ребят, военных лётчиков, так ещё с прямо-таки идеальным здоровьем! Чтоб ни к одному параметру комар носу не подточил. И это, наверное, было ошибкой, стал понимать Королёв к шестьдесят четвёртому году. Потому что, если разобраться, в космос может и должен при необходимости летать любой мало-мальски здоровый человек. У Феофанова, конечно, по меркам первого отряда, здоровье оставляет желать много лучшего. У него близорукость! В детстве перенёс язву! Нету пары пальцев на левой руке! Да таких в шестидесятом на пушечный выстрел не подпустили бы к полку подготовки космонавтов! Но Феофанов (в понимании Королёва) должен был стать прорывом. Раз такой товарищ слетает и благополучно вернётся – значит, в дальнейшем медицинские требования можно будет и дальше ослабить. Может, дело дойдёт до того, что году эдак в семидесятом добьёмся, чтобы слетать ему, главному конструктору, а? О последнем, конечно, он никому, даже самым близким, не заикался, но держал в уме, мы уверены, не мог не держать.

Конечно, военные из ВВС во главе с начальником полка подготовки космонавтов генералом Провотворовым при одном упоминании о Феофанове, отправляющемся в космос, прямо-таки на дыбы взвились. «Как?! – вскричали они. – Полетит – гражданский?! Не абсолютно здоровый человек?! Без пальцев, близорукий и с гастритом?! И это при том, что у нас имеются десяток готовых к полёту космонавтов из первого отряда, которые уже четыре года ждут своей очереди?! Когда у нас подготовлены четыре абсолютно здоровые и не полетевшие женщины?! Когда набран второй отряд – из инженеров-лётчиков и ракетчиков с высшим образованием?! А вы, товарищ Королёв, пропихиваете нам по блату своего сомнительного инженера-проектанта?!»

И тут Сергей Павлович осуществил достаточно простую, но весьма эффективную комбинацию под кодовым названием «Доказательство от противного», или «А остальные – хуже». Он по-прежнему отстаивал, чтобы кресла в трёхместном корабле распределялись следующим образом: командир – военный лётчик, пусть из первого отряда. Второго человека он предложил назвать бортинженером, и пусть он будет из технической среды. А третье место займёт врач. И Королёв выдвинул идею: пусть готовятся два равноценных экипажа. Первый в составе: командир – подполковник-инженер Владимир Комаров, бортинженер – Константин Феофанов и врач – Борис Егоров. И запасной экипаж: командир – Волынов, бортинженер – сотрудник академического института, доктор наук Катыс и врач – Сорокин или Лазарев. Дальше Королёву ничего не пришлось делать, однако контора глубинного бурения, она же КГБ, она же комитет госбезопасности, тщательно пробурила анкетные данные запасного экипажа и пришла прямо-таки в ужас. А вы знаете, товарищи, что у Волынова мать – еврейка?! А у доктора наук Катыса отец был в тридцатые годы осуждён и расстрелян?! (Да, впоследствии посмертно реабилитирован, но к чему лишний раз педалировать тему репрессий?!) А брат отца у того же Катыса проживает за границей – да не где-нибудь, а в самом Париже?! А потом, вы видели, какого упомянутый товарищ Катыс роста?! Под два метра! Да как он вообще в столь тесный корабль поместится?!

На фоне совершенно ужасных анкетных и антропометрических данных второго экипажа первый, с близоруким гастритчиком Феофановым, стал казаться далеко не столь криминальным. Поэтому после многочисленных истерик и скандалов военные позволили всё-таки лететь инженеру Феофанову (а вместе с ним – военному лётчику Комарову и врачу Егорову).

Что, как говорится, и требовалось доказать.

Владислав Иноземцев

Москва о тех интригах ни словечка не знала, жила и шумела своей жизнью.

Говорили о молоденькой балерине Большого, восхитительно лёгкой Кате Васильевой.

О поразительной школьнице-художнице, пятикласснице Наде Рушевой, чья выставка прошла в журнале «Юность».

О спектакле четверокурсников театрального, который поставил их педагог, артист-вахтанговец Юрий Любимов, и вроде бы ему с ними собираются дать целый театр!

Говорили о выпускнике текстильного института Славе Зайцеве, который, словно французские знаменитые модельеры, сам рисует новые женские силуэты и шьёт для дам остромодные костюмы, пальто и платья.

По радио часто звучали песни молодого композитора Александры Пахмутовой: например, «ЛЭП-пятьсот – не простая линия». В журналах печатались – была тогда такая мода – слова и ноты официально одобренных песен: «В самом центре Москвы не уснул человек». Но в шестидесятые впервые началось разделение: то, что пелось с эстрады или по телевизору, переставало петься и слушаться за семейным столом. В магнитофонах всё больше и чаще звучали не допущенные на радийные и телевизионные подмостки Окуджава, Визбор, Городницкий, Галич, Высоцкий.

Москвичи, как и все советские люди, пели, влюблялись, воспитывали детей и строили карьеру. Однако о том, что творилось в высших эшелонах власти – равно как о делах космических, – никто из них ничего не ведал и не подозревал.

А в сентябре шестьдесят четвёртого два этих потока, партийно-правительственный и космический, слились в один.

На полигон в Тюратам (космодром Байконур) прибыл в первый и, как впоследствии оказалось, в последний раз первый секретарь ЦК и председатель Совета министров СССР Никита Сергеевич Хрущёв.

Одновременно там готовили запуск нового, трёхместного корабля, и поэтому на космодроме пребывал Владик Иноземцев.

Разумеется, близко к персеку и предсовмина его не допустили, но издалека он Хрущёва и окружавшую его челядь наблюдал.

Никита Сергеевич, толстый, круглый, весёлый колобок, пребывал в прекрасном настроении. Ни о чём не ведал и не подозревал. Тем более что космические дела, которые ему демонстрировали на полигоне, шли блестяще. Ему показали запуск с королёвской площадки, затем – как летает новая боевая ракета Янгеля, потом изделие Челомея. Разумеется, вокруг Хрущёва крутились творцы всех этих ракетных достижений, секретные академики. Но, несмотря на успехи Янгеля и Челомея, руководитель подлипкинского КБ Королёв всё равно играл в ракетных делах первую скрипку.

В МИКе[14] Сергей Павлович продемонстрировал Никите Сергеевичу новый, из «Востока» переделанный, трёхместный корабль «Восток». Открыл в корабле люк, а там – три ложемента и, ба, на одном – накрыт стол: бутылочка коньячку, стопочки, закусочка. Рядом стоял, переминаясь с ноги на ногу, будущий экипаж, в спортивных костюмчиках: военный лётчик Комаров, врач Егоров, инженер Феофанов. Королёв понимал, что после представления самому Хрущёву никто не посмеет выкинуть последнего из команды.

Здесь же, на Байконуре, произошёл случай, который затем будет неоднократно растиражирован во множестве воспоминаний о Хрущёве и будущем перевороте. Порыв свирепого степного ветра в какой-то момент сорвал с головы семидесятилетнего руководителя партии и правительства лёгкую летнюю шляпу. И тогда за ней бросился – не охранник, не помощник и даже не кто-нибудь из многочисленных военных. Нет, за шляпой Никиты Сергеевича кинулся – лично, подобострастно, чуть не на полусогнутых – второй человек в партии, пятидесятидевятилетний бровастый и крепкий Леонид Ильич Брежнев! Нагнал беглянку, поймал, обтрусил от пыли и верноподданически протянул хозяину. Кто бы мог такого человека подозревать в заговоре!

Вот и Никита Сергеевич не смог. И не подозревал, что ему на высшем посту остаётся пробыть всего лишь считаные дни.

Все годы его полноценной власти, начиная с пятьдесят седьмого (когда он разгромил «антипартийную группу»), были неразрывно связаны с ракетами и космосом. Уход тоже оказался к ним подвёрстанным. А именно: заговорщики ждали как сигнала для выступления запуска на орбиту экипажа, чтобы затем, на встрече космических героев в Москве, продемонстрировать в прямом эфире стране и миру самих себя.

Хрущёв Никита Сергеевич

Ведь знал он, знал, что против него готовится заговор! Родной сын ему убедительно, с фактами, рассказывал. Почему же никаких превентивных мер не принял? Ничего не сделал, чтобы передушить (фигурально выражаясь) заговорщиков?

Несколько имеется по этому поводу соображений и догадок. Считается, что не поверил.

Как?! Ведь людей, которые против него выступят, он своей рукой поднимал из грязи в князи! Продвигал, пестовал! Соратников по Украине – того же Брежнева, Подгорного, Полянского. Молодую поросль – «комсомольцев»: Шелепина, Семичастного. А они, видишь, какой чёрной неблагодарностью отплатили. Ладно бы один или двое. Но трудно было даже вообразить себе, что предадут – все!

Полагаем, что дело заключалось в том, что система власти в России устроена таким образом, что находящийся на её вершине – неважно, как его именуют, государем императором, первым (или генеральным) секретарём или президентом, – неизбежно оказывается в своего рода вакууме. Как космонавт в безвоздушном пространстве. Все вокруг дуют ему в уши, как мудро и правильно всё, что он ни творит – и он очень быстро отрывается от реальности и начинает считать, что он великий, особенный, незаменимый. И тут должен включиться защитный механизм. Если человек нацелен лишь на сохранение, любой ценой, собственной власти (как Сталин), этот датчик срабатывает. И подобного рода люди правят, к несчастью для подданных, долгие годы, беспощадно искореняя на корню возможные и вымышленные заговоры и крамолы. Если же у товарища основное целеуказание иное – счастье народное, как он его понимает (как это было с Хрущёвым и Горбачёвым), то инстинкт сохранения власти у такого правителя развит слабее. Подобного рода люди отнюдь не цепляются за кресло любой ценой.

Вот и Хрущёв: с Байконура преспокойно перелетел на дачу в Пицунду, отдыхал и, несмотря на сигналы, никаких мер по защите собственного трона не принял. И когда в день, как полетели на «Восходе» трое космонавтов, ему позвонил из Москвы отчаянно трусивший Брежнев и предложил прибыть в столицу на пленум ЦК, он только и сказал Микояну: «Похоже, это то, о чём Сергей (сын) предупреждал». И покорно полетел в Белокаменную навстречу собственной судьбе.