— Ты ведь знаешь, что скоро Рождество… И Жереми будет праздновать его без папы. Имей в виду, что я могу отрезать тебе палец или ухо и положить этот маленький подарок твоему сыну под рождественскую елку. Что ты об этом думаешь, Бен?
Ему сейчас есть о чем думать, и мысли эти — не из веселых.
Насколько помнит Бенуа, он мучится в подвале у Лидии целых десять дней.
И за эти десять дней он съел лишь пару кусков хлеба и выпил две чашки кофе с сахаром.
Теперь, когда он уже не понаслышке знает, что такое голод, он обязательно сделает пожертвование Фонду борьбы с голодом, если только ему каким-нибудь чудом удастся выбраться из этого ада.
— Ну что, Бен? Хочешь, чтобы мы с тобой послали подарочек твоему сыну?
— Я бы предпочел его просто обнять и поцеловать, — слабым голосом отвечает Бенуа.
— Это невозможно. Ты никогда больше не будешь ни обнимать, ни целовать его… Ты вообще никогда уже не увидишь его!
Бенуа хочется расплакаться, но он сдерживается. Сейчас, должно быть, время обеда. Он об этом лишь догадывается, потому что сегодня нет солнца — его единственных часов. За окном идет дождь, и в подвал проникает лишь очень тусклый свет, от которого у Бенуа болят глаза.
Вчера Лидия его не мучила. Точнее, мучила, но только лишь своими нелепыми разговорами. Что, интересно, ждет его сегодня?
Бенуа кажется, что внутри него поселилось ужасное существо, имя которому — Страх и которое душит его своими жуткими щупальцами.
Лидия, опершись о решетку, пожирает Бенуа взглядом.
— Готова поспорить, что ты уже давным-давно не принимал душ!
— Здесь слишком холодно, — оправдывается Бенуа.
— Хлюпик! — Лидия криво улыбается. — А я ведь думала, что ты крепкий парень! Полагаешь, я стану мириться с тем, что у меня в подвале начинает пахнуть какой-то псиной?!
Бенуа, сжав челюсти, молчит.
— Так что иди и помойся, — приказывает она и добавляет: — Да побыстрее!
— Если я приму душ, ты отдашь мне мою одежду?
Он уже привык торговаться с ней. Она улыбается и снова садится на стул.
— Договорились! Ты получишь чистые вещи, если примешь душ и побреешься!
— Ладно…
Он не шевелится, дожидаясь, когда она уйдет. Но Лидия, похоже, не собирается оставлять его одного хотя бы ненадолго.
— А можно включить для меня горячую воду?
— Даже и не мечтай! Нужно стойко переносить трудности, майор!
— Я околею, если буду обливаться такой холодной водой!
— Ты мужчина или нет?
Он и сам уже в этом сомневается. Лидия по-прежнему не уходит. Он осознает, что она не уйдет до тех пор, пока не добьется своего.
— Ты что, хочешь посмотреть на меня голого, да?
Он произносит эти слова без каких-либо эмоций — так, просто задает вопрос. Она отвечает ему молчанием.
— Ты и в самом деле ненормальная!
— Ну почему же? Ты симпатичный, и я была бы ненормальной, если бы отказала себе в удовольствии полюбоваться тобой!
Бенуа вздыхает и пытается подняться на ноги. У него кружится голова — она кружится каждый раз, когда он меняет положение тела. Сейчас он испытывает такое сильное головокружение, что невольно хватается рукой за стену.
— Что-то не так, Бенуа? — Лидия злорадно улыбается. — Ты себя плохо чувствуешь?! Надеюсь, ты не упадешь в обморок?
Бенуа наконец удается совладать с охватившей его слабостью, и он, подойдя к умывальнику, выпивает свою ежедневную порцию воды. Только благодаря этой воде он до сих пор еще жив. Лидия внимательно следит за каждым его движением.
— А у тебя благодаря этим гематомам очень сексуальный вид! — ехидно говорит она.
Бенуа с удовольствием свернул бы ей шею. А затем разорвал бы ее на мелкие кусочки. Он еще никогда не испытывал ни к кому такой сильной ненависти. Ненависти, давящей на него тяжким грузом.
Он снимает джинсы и становится под душ, стараясь не думать о том, что его внимательно разглядывают. Когда на него обрушиваются струи ледяной воды, он невольно вскрикивает. Ему нужно вымыться как можно быстрее и не переусердствовать, а не то от такой холодной воды он и в самом деле окочурится.
Всего три минуты — и он уже помылся и вытерся. Установил, можно сказать, свой личный рекорд.
— Ну так что? — спрашивает он, оборачивая полотенце вокруг бедер. — Зрелище тебе понравилось? Оно порадовало тебя?
Лидия пожимает плечами.
— Да, было неплохо. Но уж больно быстро!
— Я теперь могу получить обратно свои шмотки? — робко спрашивает Бенуа, едва не стуча от холода зубами.
Лидия засовывает руку в дорожную сумку и, вытащив оттуда джинсы (в которых она тут же проверяет каждый карман), рубашку и нижнее белье пленника, бросает все это между прутьями. Бенуа одевается так быстро, как только может.
— Это последние чистые вещи. Нужно купить для тебя еще какую-нибудь одежду… Кстати, неплохая мысль! Это будет мой тебе рождественский подарок!
— Очень мило! — бурчит Бенуа.
Про себя же он думает, что эта женщина — настоящая сумасбродка. Неизлечимая. Даже Зигмунд Фрейд — и тот бы на ней обломался!
Пытаясь согреться, Бенуа ходит взад-вперед по своей «клетке». Он тайно тешит себя надеждой, что Лидия соизволит дать ему еще и свитер. Однако больше никакой одежды ему не дают.
— Ну что, теперь немного поболтаем? — предлагает Лидия. — Я пообещала Орелии, что ты во всем признаешься еще до Рождества… И мне не хочется ее разочаровывать!
Бенуа резко останавливается.
— Так она же вроде бы мертва…
Лидия опускается на стул и закуривает сигарету. Бенуа замечает, что ее пальцы слегка дрожат. Он впервые видит, как пальцы Лидии выдают ее волнение.
Бенуа чувствует, что он и сам начинает дрожать всем телом, но не от волнения, а от холода. Он поспешно возобновляет свои хождения взад-вперед.
— Ну и что? — вдруг говорит Лидия. — Даже если ее нет рядом со мной…
— Ты разговариваешь с мертвецом? — ухмыляется Бенуа. — Ты хоть понимаешь, что так поступают только сумасшедшие?
— Заткнись! — кричит Лидия. — Закрой свой рот, а не то…
Бенуа предпочитает замолчать. Лучше не злить ее. Он вдруг чувствует, что у него уже не осталось сил ходить по «клетке». Сев на грязное одеяло, он с отрешенным видом ждет, что будет дальше.
— Все это произошло по твоей вине, — громогласно заявляет Лидия. — Именно из-за тебя я теперь вынуждена разговаривать с человеком, которого уже давным-давно нет в живых…
— Нет, Лидия. Я тут ни при чем… К сожалению, ты заблуждаешься.
— Она была такой красивой…
— Наверное, такой же красивой, как и ты… Потому что она — твоя сестра!
Лидия ошеломленно молчит.
— Она ведь и в самом деле твоя сестра? — продолжает Бенуа. — Да, именно так. Судя по дате рождения, которую я видел на медальоне, у вас с ней была лишь небольшая разница в возрасте. Я не ошибся?
Лидия по-прежнему ничего не говорит. Она ограничивается тем, что смотрит на этого симпатичного убийцу с глубоким отвращением.
— Или же ты всю эту историю просто выдумала… Ты сумасшедшая! Этой Орелии никогда не было на свете! Я, правда, помню, что лет пятнадцать назад действительно исчезла какая-то девочка, но я не знаю, как ее звали. В общем, все это — не более чем плод твоего больного воображения! Тебе нужно обратиться к психиатру, Лидия.
Он набирается смелости и смотрит ей прямо в глаза — красивые золотисто-янтарные глаза, похожие на глаза дикой кошки. Или львицы. В них сейчас, похоже, разгорается неукротимый огонь.
Лидия вдруг начинает вопить, причем самым жутким образом, Бенуа невольно сжимается: от ее истерических воплей у него перехватывает дыхание и стынет в жилах кровь… Затем Лидия, все еще продолжая вопить, бьет ногами и ладонями по решетке. Она бьет по ней с удивительной для такой хрупкой женщины силой. Бенуа поспешно поднимается на ноги и отходит подальше от этого извергающегося вулкана.
Истерика Лидии длится две или три минуты. После этого Лидия, запыхавшись, отходит к лестнице и прислоняется к перилам.
В подвале воцаряется зловещая тишина. Приоткрывший от удивления рот Бенуа сидит, прижимаясь спиной к стене.
— Ты мне за это заплатишь! — истошно кричит Лидия. — Очень дорого заплатишь!
— Лидия… Я никак не ожидал, что мои слова вызовут у тебя такую реакцию, клянусь тебе… Я просто хотел, чтобы ты рассказала мне… рассказала о том, какие у тебя бывают ощущения…
— Ты только что видел, какие у меня бывают ощущения! Ты доволен?
— Хорошо, хорошо, успокойся… Успокойся, прошу тебя…
Лидия вдруг резко поворачивается и уходит.
— Если даже это и его рук дело, он все равно не признается, — вздыхает Джамиля. — Он не из тех, кого можно легко расколоть…
— Однако он также и не из тех, кто решился бы укокошить полицейского, — возражает Фабр. — Так, во всяком случае, подсказывает моя интуиция…
— Но у нас на данный момент больше нет никаких зацепок! — напоминает Джамиля. Ее голос звучит чересчур резко.
Этот парижанин вызывает у нее явную антипатию. Комиссар Моретти, не скрывая досады, поднимает глаза к потолку: ему уже осточертели эти словесные перепалки, достойные питомцев детского сада.
— Я знаю, что у нас пока нет других зацепок, — говорит Фабр. — Но…
— Он угрожал прикончить майора Лорана, разве не так? — вмешивается Моретти. — И он вышел из тюрьмы за неделю до исчезновения Бенуа. Поэтому у нас вполне достаточно оснований для того, чтобы прорабатывать данную версию. Вы провели обыск у него дома?
— Разумеется, — отвечает Джамиля. — Но ничего не нашли…
— Займитесь его подружкой! — приказывает комиссар. — Если этот тип и в самом деле убил Лорана, он наверняка успел ей похвастался. Из его подружки, возможно, удастся что-нибудь выдавить!
— Хорошо, шеф, — кивает Джамиля, — я займусь этой женщиной сегодня после обеда. — Она поворачивается к Фабру: — А вам я передаю Дюпра.
— Как прикажете, капитан!
Джамиля, прежде чем выйти из кабинета комиссара, бросает на Фабра испепеляющий взгляд. Она до сих пор не может примириться с мыслью, что этой залетной птице поручили руководить расследованием. Впрочем, парижанин, надо признать, совсем не кичится этим и не пытается ею, Джамилей, понукать.
Она выходит из комиссариата на улицу: сейчас обеденный перерыв, и ей после нескольких часов пребывания в душной комнате для допросов хочется подышать свежим воздухом.
«Терпеть не могу подобных помещений!» — думает Джамиля.
Она идет по улице быстрым уверенным шагом, так что это трудно назвать прогулкой. Она всегда шагает по улицам стремительным шагом, если ей нужно собраться с мыслями. Она может пройти, размышляя на ходу, несколько километров и даже не заметить этого. Вот такая она, Джамиля, великая спортсменка.
Она уже миновала проспект Гар-д’О и сейчас идет все время прямо, засунув руки глубоко в карманы. Справа от нее спокойно течет река Ду — как она текла здесь, наверное, и сто тысяч лет назад. У женщины возникает забавное ощущение, что она, Джамиля, шагает быстрее, чем течет река. Она бросает взгляд на остров Гран-Буэ и сворачивает к мостику, по которому можно попасть на этот остров.
Ей совсем не хочется есть, и она решает отправиться в Мазагран по другому берегу реки, мимо строений Фор-де-Шодан, которые защитят ее от ветра. Именно по этому маршруту она, приходя вечером с работы, совершает свою ежедневную пробежку. Ей очень нравится этот клочок природы, находящийся в самом центре города, — города, который она очень любит, хотя и родилась не здесь. Она, возможно, любит его потому, что именно в нем ей довелось пережить самые сильные в ее жизни чувства.
Джамиля хорошо помнит тот день, когда она приехала сюда да свою новую капитанскую должность. Да, в тот самый день ее судьба пересеклась с судьбой Бенуа Лорана…
Джамиля, почувствовав, что немного устала, садится на скамейку. Глядя на спокойное течение реки, она не может удержаться от того, чтобы не предаться воспоминаниям.
Слабое зимнее солнце на миг выглядывает в промежутке между облаками, и Джамиле кажется, что небесное светило улыбается ей. Улыбается так, как когда-то улыбался ей Бенуа.
Она прекрасно помнит о том, как тогда все было.
Поначалу он даже не пытался к ней подступиться. Вел себя как довольно любезный и предупредительный коллега и старший по званию полицейский. А еще — как самый обычный человек, не женоненавистник, не мачо, не расист.
Да, именно так. Поначалу он не предпринимал никаких попыток подступиться к ней. Не делал ничего такого, что могло бы заставить влюбиться в него. Он просто был самим собой. Но этого вполне хватило для того, чтобы она…
Лишь по прошествии года он начал смотреть на нее как-то иначе.
Лоран, казалось, отдал этот год на то, чтобы она постепенно сама потеряла голову.
Из-за него.
Он как будто дал фрукту созреть, чтобы позже сорвать его без малейших усилий.
Он медленно изводил свою жертву, чтобы затем разделаться с ней, совершив один-единственный решительный натиск.
Они провели вместе ночь. Потом еще одну. И еще одну. Это были очень бурные ночи.
У нее до сих пор не погас зажженный тогда огонь — и в теле, и в душе.
Иллюзорные надежды, расплывчатые обещания…
И вдруг — неожиданный разрыв.
Для нее это был сильный удар. Сильный и очень болезненный.
Джамиля осознала, что допустила слабость, что эта безумная страсть ослепила ее.
Она умоляла Лорана не бросать ее, просила о том, чтобы они продолжали встречаться.
Она хорошо помнит это.
Но он над ней посмеялся. Бесстыдно посмеялся над ее любовью, которую она предложила ему — предложила так, как протягивают ценный дар на серебряном блюде. Он безжалостно отпихнул ее ногой — ее, вставшую перед ним на колени.
Джамиля сжимает кулаки. Проходящий мимо пожилой мужчина бросает на нее изумленный взгляд — наверное, потому что она сидит на скамейке и плачет.
Она поспешным движением вытирает слезы.
Рана, нанесенная ее душе и телу, все еще не зажила.
И она кровоточит.
Она всегда будет кровоточить.
Она будет кровоточить, хотя Джамиля уже не любит этого человека. Она ненавидит его. Она еще никогда не испытывала к кому бы то ни было такой ненависти, как к Лорану.
Джамиля встает со скамейки, подходит к реке и, облокотившись на перила, следит взглядом за проплывающим мимо проворным речным трамваем, а потом — за медлительной баржей. Несколько слезинок вытекают из ее глаз и, скользнув вниз по щекам, падают в речную воду…
Джамиля резко поворачивается и отправляется в обратный путь.
Когда-то она дала себе клятву, что отомстит…
Лидия ласково гладит висок Бенуа. Затем ее пальцы медленно скользят по его шее, плечу, руке…
Она испытывает удовольствие, чувствуя через ткань, как он дрожит. Дрожит, словно загнанный зверь. Она запускает ладонь ему под рубашку и ощущает биение его сердца. Оно бьется намного быстрее, чем обычно.
Это от страха. Или от боли. А скорее всего, от того и другого.
Он будет плакать? Умолять? Раскаиваться?
Лучше всего, если он просто во всем признается.
А пока что она довольствуется тем, что слушает его дыхание. Дыхание раненого зверя.
Лидия сидит возле Бенуа на коленях. Ее пленник лежит на полу. Его руки, заведенные за спину, снова в наручниках.
Он все еще не пришел в себя после четырех электрических разрядов, которыми она его попотчевала. Она не стала применять нейтрализующий газ — в этом не было необходимости — и просто шандарахнула его электрошокером, когда он, прижавшись к решетке, безмятежно спал. Сегодняшнее пробуждение Бенуа было явно не из приятных.
— Больше никогда не называй меня сумасшедшей, Бен… И больше никогда не говори, что я выдумала эту историю… Ты понял?
У него уже нет сил даже на то, чтобы ответить ей.
Лидия хватает майора за волосы и, слегка приподняв его голову, говорит ему прямо в ухо:
— Ты понял?
Измученный пленник с большим трудом выдавливает из себя звук, отдаленно похожий на слово «да». Лидия, самодовольно улыбнувшись, выпускает волосы Бенуа, и его голова бессильно падает на бетонный пол.
— Вот и хорошо, Бен… Очень хорошо! Пожалуйста, расскажи мне об Орелии…
В этом «пожалуйста» чувствуется что-то угрожающее. Лидия продолжает ласкать свою парализованную и потерявшую дар речи жертву, касаясь пальцами его щеки, покрытой пробивающейся щетиной.
— Завтра — канун Рождества, Бен… Ты сможешь узнать, насколько тяжело встречать Рождество вдалеке от дорогих тебе людей. Ты наконец почувствуешь то, что чувствую я в течение вот уже пятнадцати лет.
Она садится на пол, вытягивает ноги и располагается так, чтобы голова Бенуа лежала у нее на ноге чуть повыше колена.
Узник открывает глаза, но, встретившись с ней взглядом, опять закрывает их.
— Я вижу, Бенуа, у тебя нет желания со мной о чем-нибудь поболтать… Ну что ж, тогда отдохни…
Лидия наклоняется и целует его в лоб.
— Я приду завтра.
Она поднимается на ноги, и голова Бенуа снова оказывается на полу. Он по-прежнему лежит абсолютно неподвижно.
Лидия закрывает дверь и, приблизив лицо к прутьям решетки, бросает на него еще один взгляд. Затем она медленно поднимается по ступенькам.
Зайдя в жилую комнату, она выпивает бокал крепкого алкоголя, а затем ложится на старенький диван.
Как раз лицом к лицу с Орелией.
11
Пятница, 24 декабря
Лидия, как всегда, пришла раньше, чем нужно. Не желая сидеть и ждать в жарко натопленной комнате, она решает побродить по центру города, уже облаченному в праздничный наряд.
Сегодняшним утром на улицах — настоящее столпотворение: все бросились покупать подарки. Какой-то бешеный круговорот денег, лакомств, побрякушек… Лидию вся эта суета раздражает.
«Этим людям есть кому покупать подарки, — думает она. — А мне их покупать некому».
Она, тем не менее, заходит в знаменитую местную кондитерскую и через четверть часа выходит оттуда с красивой картонной коробкой в руках.
Затем она медленно направляется к Нине Вальдек, которая перенесла их встречу с праздничной субботы на пятницу.
Лидии опять приходится ждать, сидя в приемной. К счастью, она одна в этом маленьком помещении, где несколько комнатных растений благоденствуют в искусственно созданном тепле. Лидия рассеянно перелистывает какой-то журнал для женщин. Она смотрит на разные иллюстрации, но видит все время одно и то же.
Лицо Бенуа.
Его лицо вот уже более трех месяцев возникает перед ее мысленным взором — с того самого момента, как она узнала, что Орелию убил он.
Психиатр провожает к двери свою предыдущую пациентку, желает ей веселого Рождества, а потом заходит в приемную.
— Доброе утро, Лидия… Ну что, начнем?
— Начнем…
Они пожимают друг другу руки, и Лидия садится в кабинете врача на свое обычное место: в кресло.
— Как вы себя сегодня чувствуете?
— Хорошо. А это — для вас…
Она с робкой — как у маленькой девочки — улыбкой ставит на стол украшенную золотистыми блестками картонную коробку.
— Спасибо, Лидия. Эта так мило… Я тронута вашим вниманием.
— Пустяки. Просто набор шоколадок. Надеюсь, вы любите шоколад?
Вальдек слегка кивает и садится так, чтобы пациентке было видно, что она готова ее слушать.
Ее пациентка, которой, по-видимому, хочется выговориться, сейчас начнет рассказывать о своих душевных травмах, о различных наваждениях, о всевозможных психозах… В общем, обо всем том, что тяготит ее душу.
Однако Лидия почему-то молчит. Вытерев, как обычно, руки платочком, она впивается взглядом в висящую на стене литографию, которую она видела уже бессчетное количество раз. На этой литографии — маленький рыболовный порт, освещенный лучами заходящего солнца.
— Не хотите прилечь на диван? — спрашивает врач.
Лидия отрицательно качает головой. Выдержав паузу, Вальдек решает, что ей нужно подтолкнуть пациентку к разговору. Да, ей придется самой разрушить психологическую преграду, отделяющую ее от готового хлынуть на нее потока различных бредовых мыслей.
— Итак, о чем вы хотели поговорить со мной сегодня вечером?
— Вечером?
— Я имею в виду… накануне Рождества.
Нина берет со стола авторучку и откидывается на спинку стула. Она чем-то похожа на рыцаря, севшего во время турнира на коня и взявшего в руки копье.
— Не знаю…
— Может, о праздничных блюдах?
— Может, и о них.
— Вы будете встречать Рождество одна? Вы не пригласили к себе своих родителей?
Лицо Лидии напрягается так сильно, что Нине Вальдек даже кажется, что она видит, как под белоснежной кожей на щеках ее пациентки вздулись мышцы судорожно сжатых челюстей.
— Я буду не одна.
— Вот и прекрасно! И с кем же вы проведете сегодняшний вечер?
— С мужчиной…
— У вас появился новый дружочек?
— Да, появился. И сегодня вечером я устрою для него кульминационный момент! Мы с ним дойдем до экстаза — в этом я абсолютно уверена!
Нина, не сдержавшись, хихикает. С лица Лидии сходит напряжение.
— Заманчивые планы! — говорит психиатр. — Надеюсь, что счастливый избранник вас не разочарует!
— У него не будет выбора. Ему придется предоставить мне полную свободу действий!
— Замечательно! А… а ваш сон? Тот, о котором вы мне рассказывали на прошлой неделе… Он вам по-прежнему снится?
— Да. Каждую ночь…
— И?..
— Каждую ночь мне снится только он.
Нине сегодня приходится буквально вытягивать слова из своей пациентки.
— Расскажите, пожалуйста, поподробнее.
— Я продолжаю его истязать. Всеми возможными способами.
Нина перестает улыбаться и поспешно записывает на листке какую-то фразу. У нее такое выражение лица, как будто в комнате повеяло холодом.
— Рассказывайте дальше…
— Ему пришлось изрядно помучиться… Но он еще ни в чем не признался. Впрочем, ждать осталось не так уж долго. С каждой ночью он становится все слабее и слабее.
— Было бы лучше перевернуть эту страницу вашей жизни, Лидия. Попытайтесь избавиться от этого сна — и тем самым избавиться от него.
Глаза Лидии загораются ярким пламенем.
— Вы правы, доктор…
Комиссариат полиции, 12 часов 45 минут
Атмосфера, несмотря на Рождество, отнюдь не праздничная.
Однако комиссар решил не нарушать традицию.
В зале расставлены столы с легкими закусками. Все, кроме отпускников, — кто в полицейской форме, кто в гражданской одежде — собрались вокруг своего начальника.
Перед тем как из бутылок с шампанским полетят пробки, Моретти всегда произносил речь. Вот и сейчас он — big boss
[1] — начинает прокашливаться, чтобы привлечь к себе внимание, и все сразу же замолкают. Вот только молчание это, в отличие от предыдущих лет, какое-то мрачное.
— Не переживайте, я не буду мучить вас долгими разглагольствованиями! Я просто хочу поблагодарить вас за ту работу, которую вы проделали на протяжении этого, уже заканчивающегося, года… Сегодня, к сожалению, одного из нас нет с нами. Среди нас нет человека, который нам дорог. Ис… исчезновение майора Лорана — это большое горе и для всех нас, и — особенно — для его близких. Тем не менее мы не должны терять надежды. Лоран — человек умный и мужественный. Он очень талантливый полицейский. Я… я уверен в том, что он жив. Мне неизвестно, что с ним произошло, но… но он наверняка жив. И следующее Рождество мы будем праздновать вместе с ним. Он снова будет среди нас.
Комиссар делает паузу. Его подчиненные стоят не шевелясь. Они молчат.
— А теперь давайте поднимем бокалы и выпьем за то, чтобы все было нормально, — говорит в завершение своей речи Моретти.
Джамиля Фасани берет со стола бутерброд с лососем, а Эрик Торез быстрым шагом покидает зал: он не в силах сдержать нахлынувших на него эмоций.
На него надвигается темнота, быстро расползающаяся по всем углам подвала.
Бенуа пребывает в полусознательном состоянии — он словно бы нырнул в мутную реку и его несет течением, В подвале очень тихо, и эта гнетущая тишина нарушается лишь приглушенным стуком каблуков Лидии, расхаживающей туда-сюда по помещению, находящемуся у него над головой.
Он видел ее сегодня утром: она явилась на рассвете и сняла с него наручники. Она не заходила в «клетку», а просто попросила его придвинуться поближе к решетке, расстегнула наручники и ушла.
После ее ухода Бенуа впал в состояние прострации, тем самым позволив холоду кромсать его ослабевшее тело своими ледяными челюстями.
Он сумел даже немного поспать. А может, не так уж и немного. Он теперь не ориентируется во времени: оно для него остановилось.
Ему кажется, что наступила долгая-предолгая ночь — как в тех далеких северных странах, где солнце не выходит из-за горизонта несколько месяцев в году.
Раздается скрип двери. Его мускулы невольно сжимаются. Он открывает глаза, но тут же снова их закрывает: его ослепляет свет лампочки, хотя он и очень тусклый.
— Привет, Бен…
Голова пленника медленно поворачивается в ту сторону, откуда доносится голос. Это единственный голос, который он слышит на протяжении многих-многих дней. Голос человека, терзающего его и жаждущего его смерти.
— У тебя измученный вид, майор…
Он чувствует уже ставший для него привычным запах духов Лидии. В нем тут же просыпается инстинкт зверя, который может быть как охотником, так и добычей. Все его органы чувств напрягаются.
— Сегодняшний вечер — особенный, — тихо говорит Лидия. — Сегодняшний вечер — это канун Рождества… Поэтому мы устроим праздничный ужин… Не возражаешь, Бенуа?
Он по-прежнему лежит без движения. У него такое ощущение, что его присыпало толстым слоем снега.
— Ведь у нас в стране принято устраивать на время рождественских праздников перерыв в политической и общественной жизни. Так сказать, рождественское перемирие. А объявленные перемирия соблюдались даже во время самых кровопролитных войн.
Бенуа медленно и с большим трудом приподнимается с пола. Лидия берет поднос, который она, зайдя в подвал, поставила на стул. После небольшой паузы она опускает его на пол и придвигает к решетке.
— Иди сюда, Бен! Ну давай, напрягись! Я пришла, чтобы поделиться с тобой своим десертом!
Бенуа наконец-то удается подняться на ноги, но его охватывают сомнения. А вдруг это какая-то очередная пакость?
— Да иди же сюда, Бен, не бойся! Сегодня вечером я настроена миролюбиво. Смотри, у меня нет с собой никакого оружия…
Бенуа стоит, опираясь одной рукой о стену, и недоверчиво смотрит на поднос.
Затем он все-таки подходит к решетке и садится возле нее на пол. Лидия тоже садится на пол — по ту сторону решетки. Их разделяет лишь три-четыре десятка сантиметров.
— Что с тобой случилось? Ты боишься, что я тебя отравлю?
Она меняет тарелки местами: ставит поближе к Бенуа ту тарелку, из которой она только что съела кусочек лежащего на ней лакомства.
— Ну же, Бен, давай, ешь!..
Бенуа больше не заставляет себя уговаривать. Однако он так отвык от еды, что едва не поперхнулся, пытаясь проглотить первый кусочек.
— Нравится? Шоколадный торт! Это единственное блюдо, которое я умею более или менее хорошо готовить. Я ведь, откровенно говоря, не очень-то сильна в кулинарии!
Бенуа старается не спешить. Ему хочется насладиться каждым кусочком торта, хотя он испытывает огромное желание моментально проглотить его вместе с тарелкой. Расправившись с тортом, он выпивает из своего бокала шампанское.
Лидия смотрит на него не отрываясь.
Бенуа чувствует, что возвращается к жизни, что его силы восстанавливаются с невероятной быстротой.
Он прислоняется плечом к решетке. Лидия прикуривает сигарету и протягивает ее Бенуа. Он удивляется все больше и больше…
Засунув кончик сигареты в рот, он поспешно затягивается дымом, как истосковавшийся по марихуане наркоман. Да уж, это Рождество он запомнит надолго!
— Поскольку сегодня праздник, у тебя есть даже право на горячий кофе… Ты ведь хочешь кофе?
Бенуа в ответ лишь кивает.
— Я сейчас вернусь, — говорит Лидия. Она поднимается на ноги и забирает с собой опустевший поднос. — Через пару минуток.
Бенуа с удовольствием вдыхает сигаретный дым, наслаждается тем, что его желудок полон — ну, почти полон. Неожиданно подвалившее счастье.
Его ноздри начинает щекотать запах арабики. Лидия уже вернулась, и Бенуа поспешно тушит о пол докуренную им аж до самого фильтра сигарету.
Лидия протягивает ему чашку и запихивает в его согнутую ладонь два кусочка сахара.
— Спасибо, — бормочет Бенуа. — Большое спасибо.
— Видишь, я не такая уж плохая…
Бенуа, размешав в чашке сахар, осушает ее содержимое одним большим глотком — и тут же морщится.
Кофе — жутко невкусный. Но зато горячий.
От него по внутренностям Бенуа растекается тепло, прогоняя столь долго терзавший его озноб.
Минуты текут одна за другой — медленно, как во сне. Бенуа чувствует, что Лидия буквально пожирает его своими золотисто-янтарными глазами, как будто хочет его — хочет физически. Ему даже кажется, что она постепенно придвигается к нему все ближе и ближе…
— Почему ты так сморщился, когда пил кофе? — вдруг спрашивает Лидия. — Ты обжегся?
— Нет…
— Значит, кофе был невкусным?
— Он… он был слишком горьким.
— Ничего удивительного. Такой уж у стрихнина вкус.
12
— У стри… стрихнина? — с ужасом переспрашивает Бенуа.
— Да, дорогуша. Того самого, которым травят крыс!
Бенуа поднимается на ноги, цепляясь за прутья решетки, и не сводит с Лидии оторопелого взгляда.
— Ты… ты положила его в…
— Да, в твой кофе.
Лидия довольно улыбается. Она видит, как глаза пленника расширяются от страха. Затем она смотрит на часы.
— Осталось уже совсем немного. Обычно стрихнин начинает действовать минут через десять-пятнадцать после попадания в желудок.
Эти жуткие слова так сильно бьют Бенуа по мозгам, что он не знает, как ему реагировать, и некоторое время лишь растерянно смотрит на Лидию.
Затем он бросается к унитазу и пытается заставить себя изрыгнуть то, что он только что съел и выпил, но у него ничего не получается: его измученный голодом пищеварительный тракт, получив немного пищи, отказывается отдать ее назад.
— Лучше не делай этого, Бен… Чем больше ты дергаешься, тем сильнее действует яд!
Бенуа возвращается к решетке и хватается за нее руками.
— Признайся, ты, наверное, пошутила! Ты ведь не положила в кофе яд, да?! — отчаянно кричит он. — Лидия!