– Вроде по лесу гулял. С кем-то уважаемым. Говорили о делах. И вдруг эта мавава со своими елдаками.
Когда Винс оказался у стойки, она уже пододвинула аппарат поближе к последнему стулу, который отстоял за четыре места от ближайшего посетителя. Винс кивнул ей в знак благодарности, снял трубку и поздоровался.
– Не знаю, – ответил Сердюков. – После стресса бывает, что появляется ложная память. Мозг пытается себя защитить и создает своего рода покров, затрудняющий доступ к источнику боли и страха.
— Мистер Эдер?
– Понятно тогда, – сказал Кукер. – Все понятно. Я эту стерву если встречу где, пополам развалю. Шпорой чикну.
— Это Винс.
– Ох, Кукер, не зарекайся. У тебя теперь другие проблемы.
— Отлично. Это я, Парвис Мансур.
– Какие?
— Ясно.
– К нам в ветроколонию другого петуха переводят.
— Я звоню из платного таксофона в Санта-Барбаре, так что учтите, что мне приходится кидать в него четвертаки.
— Откуда вы узнали, что мы здесь?
– Кого?
Винс услышал, как Мансур глубоко вздохнул.
– Руделя. Знаешь такого?
— Логика и удача. Я нашел вас по четвертому номеру.
– Не слышал про такую птицу. А чего его к нам направили?
— Просто интересно.
Сердюков пожал плечами.
— Дикси передала вам и мистеру Эдеру мое послание?
– Черт его знает. Типа как по безопасности. А про тебя не подумали. Ну или начальство решило, что договоришься с ним… Мне Тоня утром сказала.
— Да.
Кукер покачал головой.
— Проинформировала ли она Б.Д. и Сида?
– Кумовья что-то такое мутят. Хотят, наверно, чтобы мы с ним схлестнулись.
— Да.
– Может, – вздохнул Сердюков. – Но тут я помочь не могу. Я не все вопросы решаю. Исключительно научные. Ты, братец, с Руделем этим сам разберись как-нибудь. Мирно разрулите вопрос. А мы продолжим опыты.
— Хорошо. Примерно двадцать одну минуту назад, мне позвонили по моему личному засекреченному номеру, который больше не является секретным, поскольку связывались из таксофона.
– Все, – сказал Кукер. – Больше я такую чернуху в симуляции на свою жопу не вызову. Я теперь сильно умнее стал… Очень сильно…
Припоминая, когда он в последний раз слышал слово «поскольку», Винс поинтересовался:
В этот момент я услышал голос Ломаса:
— Этот звонок от того же самого лица?
– Какая-то аномалия. Ну-ка дайте вид с дрона.
— Да. На этот раз была предложена встреча, или, я бы сказал, на ней прямо настаивали.
Я увидел Кукера сбоку – дрон-муха прятался на стене возле кушетки, в таком месте, где его невозможно было заметить. Кукер действительно выглядел странно. Некоторое время я не мог понять, в чем эта странность, а когда понял, непроизвольно выдохнул.
— Когда?
Кукер не лежал. Он висел в воздухе.
— Четвертого июля. Вас и мистера Эдера это устраивает?
Сердюков этого заметить не мог – но сбоку было отчетливо видно, что Кукер левитирует, и между ним и кушеткой зияет просвет в палец шириной.
— Со временем все в порядке. Что относительно места?
* * *
На следующее утро Ломас выглядел очень довольным.
— Как мы обговаривали, это должно быть место, куда вас можно заманить. Но я хочу сказать, что это, конечно, не полянка под деревом.
Мне даже показалось, что в кабинете попахивает Кельнской водой № 4711, которую адмирал добавлял в список своих воспринимаемых атрибутов, когда дела шли хорошо. Выслушав мой доклад, он кивнул на кресло перед столом.
— Правильно.
– Наши аналитики нашли доступ.
— У вас есть какие-то предложения? Если нет, они имеются у меня.
– К чему?
Винс уже не раз прикидывал, в каком месте они с Эдером будут проданы за миллион долларов. Первым делом перед глазами у него всплыла дверь с алюминиевой сердцевиной, обшитая стальными листами, но решил, что благоразумнее сперва выслушать предложение Мансура.
– К памяти Кукера. К той самой секунде перед встречей с Троедыркиной.
— Так что вы предлагаете?
– Распаковали?
– Не совсем. Но мы теперь знаем как. Нам помогли.
— «Кузину Мэри». Главным образом, из-за ее расположения и полной безопасности.
– Кто?
— Неплохо.
– Сам Кукер. Вернее, его мозг. Когда в память внедряют что-то новое, мозг во время ночного сна начинает это воспоминание расчехлять и зачехлять. Считывать из одного регистра и записывать в другой, попутно убирая эмоциональный шлак. Как бы вынимает воспоминание из архива, чистит и архивирует заново. Это часть его нормальной работы. Кукер регулярно видит некое событие во сне. Мы сняли это повторяющееся сновидение с импланта.
— Отлично. Я рад, что вы согласны.
– Да, здорово, – сказал я. – Но откуда мы знаем, что это распаковка полученной информации, а не простой сон?
— Кто звонил вам, Парвис? — спросил Винс, в первый раз назвав Мансура по имени.
— Тот же самый, что связывался со мной оба раза. По всей видимости, американец: голос — высокий тенор, без следов какого-то регионального акцента, во всяком случае, я такового не заметил.
— Откуда он получил ваш номер телефона?
— Я решил, что лучше его об этом не спрашивать.
В наушнике раздался звук зуммера, и голос оператора предупредил звонившего, что надо бросить дополнительные пятьдесят центов. Винс услышал, как звякнули монетки.
— Вы еще слушаете?
— Еще слушаю. Вы обговаривали с ним цену?
— Да, конечно, и он без возражений согласился.
— Даже не пытался поторговаться?
— Ни словом.
— Это странно.
— Я тоже так подумал, почему и подчеркнул, что никаких переговоров не будет, пока мы точно не обговорим сумму.
— То есть, пока не сосчитаете деньги?
— В сущности, да.
— И что он ответил?
— Он сказал, что, мол, нет проблем.
– Это вот именно что простой сон. Он смешан с элементами личного опыта. Но повторяется несколько раз за ночь. Меняется только эмоциональная составляющая и периферийные аспекты. Центральный конструкт неизменен.
— Что-нибудь еще?
– Что говорят нейротехники?
— Кстати, Дикси не говорила, куда она направилась после того, как оставила вас?
— Когда я в последний раз видел ее, она была со своей сестрой.
– Они считают, что сгусток информации, влетевший в сознание Кукера, не был им сознательно воспринят. Во всяком случае, отчетливо. Природа этой атаки именно в том, что информация распаковывается в бессознательном. Кукер, вероятно, не помнит этих снов. Он еще не вступил с Ахиллом в осознанный контакт. Но подобная ночная активация не менее эффективна, чем дневная.
— Хорошо. Просто великолепно. Вы можете звонить Б.Д. и Сиду и рассказать им о развитии событий.
– Откуда вы знаете?
— Хорошо.
– Это практически повторяет одну из корпоративных рекламных технологий. У нас даже есть методические таблицы. В общем, повезло… Я хочу, чтобы вы посмотрели этот сон. Очень внимательно посмотрели, Маркус.
— В таком случае, спокойной ночи, мистер Винс.
– А вы?
— Спокойной ночи, — ответил Винс, и, поймав взгляд Вирджинии Трис, кивком головы дал ей понять, чтобы она подошла к нему.
– Я буду следить за вашим фидом. Как бы подглядывать в зеркальце. Система решила, что это даст мне дополнительную подушку безопасности. В некотором смысле мы будем там вместе.
— У вас есть домашний телефон мэра? — спросил Винс.
Понятно, почему сегодня нет коньяка, подумал я.
— Его нет в справочнике.
– Насколько серьезен риск? Нельзя от этого сна… Хм… Заразиться?
– Чем? – спросил Ломас.
— Я знаю.
– Ну… Какой-нибудь информационной инфекцией.
Вирджиния Трис подняла глаза к потолку, перевела взгляд на Винса, и по памяти назвала цифры. Когда Винс, поблагодарив ее, начал набирать номер, она вернулась к себе на место.
Мэр ответила «Алло» после третьего звонка.
– Это просто сон.
— Это Келли Винс.
– Но бывают такие сны, что можно сойти с ума.
— Видимо, вы набрали неправильный номер, — ответила Б.Д. Хаскинс и повесила трубку.
– Вряд ли цель Ахилла в этом, – сказал Ломас. – Смысл технологии в нашем случае скорей всего иной. Информационное послание великого духа может быть непостижимым для человека. Но человеческий мозг расшифровывает непонятное в терминах известного. Именно в этом функция сна. Если Кукер выжил, с вами тоже ничего не случится. В худшем случае вы увидите кошмар – хотя данные с импланта Кукера показывают, что во время сна у него даже не учащается пульс. Наконец, если выяснится, что сон все-таки представляет опасность для психики, вам зачистят память. Чего переживать? У вас там и так пейзаж после битвы…
– А вам, значит, нельзя зачистить.
– Мою память корпорация бережет, – кивнул Ломас. – Хотя я сам с удовольствием ее стер бы, Маркус, клянусь вам. Стер бы целиком. Вы верите?
Глава тридцать третья
– Верю, – сказал я. – Теперь понятно. Когда в семье покупали рыбу, давали попробовать дедушке. Если он не умирал, рыбу ели все…
Оборвав разговор с Винсом, мэр вернулась в свое кресло коричнево-шоколадной кожи и с извиняющимся видом улыбнулась Чарли Коутсу, сидевшему на кушетке выпуска 1930 года неподалеку от Сида Форка.
Ломас моргнул.
Стесняясь своего среднего роста, который он считал явно недостаточным по стандартам Южной Калифорнии, 42-летний шериф расположился на самом краю дивана, занимая своей задницей не более шести квадратных дюймов ее, в его обычной позе — наклонившись чуть вперед, руки на коленях, пятки приподняты — словно готов сорваться с места и пуститься в погоню.
– Чехов, – сказал он. – Записные книжки. Уважаю ваше национальное литературное наследие несмотря на всю его зловещую противоречивость. Кстати, как вам ваша новая справка? Система HEV?
В полный рост шериф казался ни высоким, ни маленьким, может быть, из-за своих блестящих черных ковбойских сапожек с каблуками в полтора дюйма. Когда репортеры выяснили, насколько пристрастно он относится к своему росту, то с удовольствием спрашивали его об этом, и шериф неизменно отвечал: «Точно как Стив Маккуни в натуре и босиком — пять футов десять с четвертью дюймов.»
– Отлично. Вообще ничего не надо знать.
Когда Б.Д. Хаскинс снова заняла место в своем удобном кожаном кресле, 28-летний заместитель шерифа, шести футов трех дюймов ростом, спросил, часто ли к ней звонят по ошибке. Заместитель, Генри Квирт, занимал единственный стул в гостиной, действительно напоминавший стул, а не кресло, и ему приходилось сидеть, подтянув колени чуть ли не до груди. Заместитель на низеньком стуле присутствовал на этой поздней вечерней встрече в доме мэра не только потому, что отвечал за тот участок округа, который начинался за границей Дюранго, но и потому, что шериф Коутс решил: наличие живого свидетеля может оказаться полезным — если не бесценным.
– Надо уметь правильно составлять запрос, Маркус. Это в наше время и есть величайшее из искусств. Ну что, подключаемся?
Мэр ответила на вопрос заместителя шерифа относительно неправильных звонков репликой, что да, порой случаются. Шериф же сказал, что, хотя он не может этого доказать, но ему кажется, что по номерам, не указанным в справочниках, по ошибке звонят куда чаще, чем по тем, что имеются в списках. Мэр спросила, не может ли она предложить ему и его заместителю что-нибудь выпить, может быть, пива.
– Прямо сейчас?
— Ни капли, Б.Д., но благодарю вас.
— А я бы выпил пиво, — сказал Сид Форк, поднимаясь с дивана. — Но я сам его принесу.
– Да, – ответил Ломас. – Вы увидите запись, но она полностью тождественна оригиналу. Сами решайте, насколько глубоко погружаться в происходящее. Если что, катапультируйтесь. Готовы?
— Уж если ты найдешь его, Сид, я бы не отказался, — попросил Коутс.
Я устроился в кресле удобнее, закрыл глаза и сказал:
Форк глянул на заместителя Квирта.
– Готов.
— Генри?
* * *
— Нет, спасибо.
Classified
Field Omnilink Data Feed 23/28
Оперативник-наблюдатель: Маркус Зоргенфрей
P.O.R Петух в отказе Кукер. Сон #1
Когда Форк направился на кухню, шериф Коутс извинился, что ввалился так поздно.
Мэр глянула на часы.
Кукер тяжко прыгал вдоль опушки, глядя на огромные эвкалипты. Рядом с их грозной колоннадой его рептильная туша даже не казалась особо крупной. В брюхо Кукера то и дело врывался сквознячок страха.
Сперва я следил за переживаниями Кукера как бы из зенита, отмечая их, но не вовлекаясь. Это была удобная позиция. Она позволяла оставаться собой, анализируя чужой сон. Я видел связи и сближения, непонятные иногда самому Кукеру – так, эвкалипты пугали его потому, что напоминали о Дашке Троедыркиной и ее оружии.
— Только десять сорок восемь.
У метода был недостаток: я не присутствовал в симуляции целиком и мог пропустить важную деталь. Поэтому, выждав минут пять и убедившись, что происходящее не представляет опасности, я решился слиться с Кукером и забыть себя до конца опыта.
— Но мне так и так надо было быть в Дюранго… просто ужасно, что произошло с Айви Сеттлсом. Поверить не могу. Как его жена приняла известие?
Ломас, несомненно, хотел именно этого. Ну что же, нам не привыкать, вздохнул я – и провалился в гудящую стрекозами мезозойскую жару.
— Тяжело.
Я не боялся эту бешеную. Не, правда – выйди сейчас Дарья из кустов, я бы и считать не стал, сколько у нее рогов на низком лобике. Шпорой по горлу – и Влагалла, или куда там попадают мававы, павшие с нейрострапоном в руке.
— Если я хоть что-то могу сделать… — Коутс оставил висеть в воздухе свое предложение, по мнению Хаскинс, совершенно бессмысленное.
Я почти не думал про тюремные дела, даже про грядущий приезд другого петуха, какого-то Руделя (хотя вру, конечно – про Руделя помнил, это забыть было трудно).
— Очень любезно с вашей стороны.
Но с каждой минутой земные вопросы отодвигались все дальше. Скоро они слились в эдакий мутный айсберг, плавающий на границе сознания. Я знал, что это и есть мир – и рано или поздно туда придется вернуться. Но сейчас он превратился просто в пятнышко на периферии ума. Так зуб занимает собой всю Вселенную, пока ноет – но исчезает через секунду после того, как проходит боль.
— Но подлинная причина, по которой я так поздно заглянул к вам, Б.Д. — настоятельная необходимость немного поговорить о политике.
Мою душу заполнили новые, свежие и восхитительные переживания. Я слышал гудение стрекоз – и оно не представлялось мне бессмысленным звоном. В некоторых направлениях оно было намазано на мир гуще, и я понимал, что там больше зелени, а значит, и питающихся ею мясных тушек. Но там же могли таиться и ядовитые змеи.
Ветер приносил тончайшие запахи звериного навоза – и там, где его оттенки казались самыми свежими, тоже была еда. Во всяком случае, неподалеку. Но в тех местах, где еды скопилось слишком много, пульсировала угроза попасть под хвостовые колотушки целого стада мавав. Словом, мир был полон сдержек и противовесов.
— С кем?
Еды вокруг было столько, что о ней не стоило волноваться, а опасностей так много, что их невозможно было предотвратить. И это наполняло мою рептильную душу хмурым и величественным торжеством, спокойствием и какой-то древней гордыней.
— Ну как же… конечно, с вами.
Возможно, это было субъективное переживание полноты бытия на дословесном уровне. Но подобные оценки появились у меня намного позже. В ту минуту мои ощущения были невербальными – хотя и интенсивными до крайности. Чаша жизни, как говорят поэты, была наполнена до краев, и то, что в ней плескалось, не нуждалось ни в чьем одобрении.
Я заметил на опушке оранжевые ростки – и инстинкт подсказал мне дальнейшее. Некоторое время я выдергивал из рыхлого краснозема пурпурно-голубые корешки (размером, как я сейчас понимаю, с хорошую дыню), подбрасывал в воздух и ловил пастью на лету. Горечь этих корней была чудовищной, но я понимал, что они убивают червей в моем кишечнике. Источником этого бессловесного знания был тот же самый запах навоза, только собственного.
Хаскинс сохраняла на лице вежливое выражение, а голос бесстрастным.
Наевшись горечи и чувствуя, как она приятно жжет внутри, я запрыгал дальше.
— Сид, скорее всего, тоже захочет принять участие.
На меня пахнуло мочой другого самца, прошедшего тут несколькими днями раньше – он был уже не молод, физически нездоров и наверняка успел разочароваться и в мезозое, и в цветении жизни.
— Чему я не удивлюсь.
Они сидели, пока Форк не вернулся с двумя вскрытыми банками пива, одну из которых протянул Коутсу.
В борьбе за самку соперником он не был, но здесь пробудилась личность Кукера, испытавшая к этому запаху специфическое лагерное омерзение – и некоторое время мне пришлось фильтровать эти чувства тоже.
— Стакан нужен, Чарли?
Донесся слабый и далекий запах течной самки – и показался волнительным до чрезвычайности. Где-то совсем рядом бурлил водопад бытия, летели во все стороны упругие брызги жизни, и я мог влиться в этот поток и стать его частью, заполнив собой вселенную… Ну или так примерно вечность манила к себе мой рептильный мозг. Кидалово, конечно – но последние сто миллионов лет работает.
А затем я ощутил присутствие Зла.
— Чего ради?
Позже я много раз пытался вспомнить, как и почему я сделал вывод, что это именно зло. Система пыталась мне помочь, подсовывая древнейшие инкарнации этого понятия в человеческой культуре: змея с яблоком, египетского Апофиса и еще какие-то ужасы о Гильгамеше. Совсем не то. Мне не надо было соотносить свое переживание с ранними человеческими абстракциями, чтобы опознать встреченное.
Это было Зло, для которого не существовало адекватного человеческого слова, потому что оно появилось прежде всяких слов – и даже пропасть успело до их появления, оставив на земле только тень. Но тень сохранилась.
Хаскинс подождала, пока Форк снова не занял место на диване и не сделал несколько глотков, лишь после чего сказала:
Мой ум (или, вернее сказать, рептильнозамкнутый мозг заключенного Кукера, в тот момент слитого со мной до неразличимости) понял это сам.
— Чарли хочет немного поговорить о политике.
Впрочем, если уж выражаться действительно корректно, правильнее будет вообще убрать «мой» или «Кукера» – это знал рептильный ум, а мы с Кукером просто подглядывали в щелку.
Форк, повернувшись, уставился на шерифа, словно видел его в первый раз. Он изучил его блестящие сапожки, плотные брюки светло-коричневого сукна, зеленую рубашку от «Вийелы», подчеркивающую плоский живот, выпуклую грудь шерифа и плечи, которые выглядели в ярд размером.
Зло дышало рядом. Оно было частью симуляции, но на NPC походило не особо. Оно пришло из такой древности и такой дали, что все понятия о расстоянии и времени теряли смысл.
Оно знало, что Кукер рядом и движется к точке встречи.
Я видел чужой сон. Но Зло сном не было. Оно находилось за пределами бодрствования и сна, оригинала и записи. Поэтому Зло наверняка заметило бы меня, если бы хотело. Просто гордость не позволяла ему вникать в слишком тонкие земные мелочи.
Пока Зло приближалось, я осознал несколько его качеств.
Во-первых, как я уже сказал, оно было безмерно древним. Во-вторых, невыразимо страшным. В-третьих, абсолютным.
Что значит – «абсолютным»?
Медленный изучающий взгляд шефа полиции добрался до лица шерифа с упрямым подбородком, мрачной складкой губ, самодовольным носом, на который никогда не ложился загар, и, наконец, до глубоких глаз, настойчиво требующих ответа. Венчала эту конструкцию шапка темно-каштановых тронутых сединой волос, которые каждые семь дней подравнивались по фасону, принятому в корпусе морской пехоты.
Человеческое добро и зло относительны. Это условность, зависящая от нашего места в пищевой цепочке. Если кушают нас, творится зло. Если кушаем мы – добро. Называя что-то «злом», мы просто ставим корпоративный штамп на явлении, которое вовсе не обязательно вызовет ту же реакцию у наших партнеров по взаимному поеданию.
Древнее зло оказалось иным. Оно было злом не в смысле бирки, а в смысле самой своей природы, где не оставалось ничего, кроме зла. Оно внушало ужас не своими атрибутами, а напрямую. Страшное в этом зле было страшным настолько, что не позволяло говорить или думать о себе. Его можно было лишь созерцать.
— О политике? — в завершение осмотра переспросил Форк. — Господи, Чарли, да в этом году у тебя не будет ни одного соперника.
Это как если бы существовало забытое фундаментальное ощущение, похожее на «тепло» или «холодно», которого в моем опыте прежде не было – а сейчас оно стало доступным.
Чарли кивнул, уставившись в пол, чтобы подчеркнуть серьезность того, что он собирается сказать, и, подняв глаза, быстро глянул сначала на Форка, а потом на Хаскинс.
Единственное, что я мог сделать со злом – не смотреть в его сторону, и это удавалось нам с Кукером всю жизнь, потому что мы про него не знали. Но, увидев его раз, отвернуться было уже невозможно. Теперь я знал. И Кукер тоже. Из-за деревьев навстречу нам вышел ящер.
— И то, что я скажу, не должно выйти за пределы этих стен.
Почти такой же как сам Кукер, только крупнее. У него не было длинных заостренных шпор на задних лапах – такие вообще не полагались тиранозавру (программа изготовила это украшение эксклюзивно для Кукера). Но при одном взгляде на грозного зверя Кукеру стало ясно, что если дойдет до схватки, не помогут никакие шпоры.
— Слова не вымолвлю, — сказал Форк, — если только это пойдет мне на пользу.
В желтых глазах самца читалась такая пронзительная воля, а его голубой гребень свисал на левый глаз так лихо, что петушиным нутром (петух ведь реальный потомок динозавра) Кукер понял: лучше сдаться.
Лицо Коутса до последней морщинки, кроме рта, расплылось в улыбке.
И он сдался, сразу и весь. Зло приняло капитуляцию, подмигнуло Кукеру желтым глазом – и велело следовать за собой.
— Никак, ты и в сорок лет остаешься весельчаком, Сид, точно?
– Меня зовут Ахилл, – сказал ящер Кукеру. Он говорил не звуками. Он обращался прямо к мозгу – это Кукер знал даже во сне.
— Мне тридцать девять. И прежде, чем ты вваливаешься в чей-то дом, тебе стоило бы выяснить, можно ли тут доверять кому-то или нет.
– Почему Ахилл? – спросил Кукер.
— Б.Д. знает ответ на это, не так ли, Б.Д.?
Чтобы задать вопрос, ему тоже не потребовалось разевать пасть.
— К делу, Чарли, — попросила мэр.
– Я ношу имя своего прошлого воплощения, – ответил Ахилл. – До тех пор, пока не получаю новое. Иди за мной, и я буду тебя учить. Я знаю про твой мир все.
Ящер направился в глубину чащи. Кукер пошел сзади, стараясь не мешать своему новому господину, но и не слишком отставать.
Коутс еще сполз с края кушетки, склонился к Хаскинс еще на дюйм и заговорил приглушенным тоном.
– Знаешь, почему ты назвал меня злом в своем сердце? – спросил Ахилл.
— Старик Слуп собирается в девяностом году отказаться от поста главы округа.
– Почему?
— Зачем?
– Этого требуют законы мира, в котором ты живешь. Вернее, законы твоего мозга. Я кажусь тебе злом по той же причине, по какой листья кажутся зелеными, а вода синей. Так все устроено.
— Чтобы соблюсти чьи-то другие интересы.
– Кем? – спросил Кукер.
– Симуляцией. Симуляция – и есть ты сам. Весь мир, который ты сейчас видишь. И даже мир, куда ты вернешься, когда эта симуляция кончится. Это просто активность твоего ума. Формы, принимаемые твоим сознанием. Слово «твоим» не особо нужно, но иначе ты не поймешь.
Мэр покачала головой.
Кукер хотел сказать, что он не слишком въезжает в такие расклады – но вдруг с изумлением понял, что ему все ясно.
— На следующей неделе Билли Слуп отпразднует — или по крайней мере, отметит — свой шестьдесят восьмой день рождения. Эти функции он осуществлял четырнадцать лет, и ничьих иных интересов соблюдать не собирается. Так что вы имеете к нему, Чарли?
– За пределами известных тебе симуляций есть другие, – сказал Ахилл. – Тоже наборы форм, переживаемых сознанием. Любая вселенная есть каталог форм.
Кукер по-прежнему все понимал.
— Достаточно.
– Теперь скажи мне, откуда берется власть над формами? Как ты думаешь, какова ее природа?
– Я не знаю, – честно ответил Кукер.
— И почему вы сообщаете мне об этом?
– Люди воображают могущественных существ, наделенных невообразимой силой, и называют их богами. Если шарить лучом сознания в пустоте, ты обязательно обнаружишь нечто похожее. Этим занимались все древние провидцы и пророки. Но они видели богов не потому, что те существуют в действительности, а потому что такова природа сознания, способного создавать в себе любые миражи. Ум уверен, что работает как радар – а становится проектором. Подобные проявления и манифестации растут в уме самопроизвольно, как грибы и плесень. Это игра сознания с самим собой.
— Потому что я собираюсь претендовать на его пост и хочу, чтобы вы знали об этом.
Поразительно, но Кукер опять все понял, только чуть удивился, что ящер употребляет слова «радар» и «проектор». В мезозое они звучали немного нелепо. Впрочем, слово «бог» казалось еще страннее.
— Когда вы собираетесь сообщить об этом?
– Значит, Бога на самом деле нет? – спросил Кукер.
– Неправильная постановка вопроса, – сказал Ахилл. – В сознании, из которого сделана любая вселенная, есть течения и водовороты. Бывают слабые, бывают сильные. Человек – совсем слабый водоворотик. Вонючий и скоропреходящий, как уточняют отцы Церкви. На уровне ряби. Есть намного более могучие. Они возникают как реки или ураганы на земле – из соединяющихся ручейков и сквозняков. Постепенно из них складывается самый сильный водоворот и самое устойчивое течение… Ты знаешь, что такое Гольфстрим?
— Через два дня после выборов — десятого ноября.
– Это главное течение океана, – ответил Кукер. – Было в карбоне.
– То, что люди называют Богом – это главный водоворот сознания в их вселенной. Давным-давно захваченная власть над симуляцией, которая заключается просто в привычке сознания, что вещи происходят именно так, а не иначе. Вот и все.
— Почему именно в этот день?
– Значит, Бог все-таки есть?
Ахилл расхохотался. Это не было хохотом, но напоминало торжествующий и грозный человеческий смех.
— Потому что Билли пообещал мне, что десятого ноября он объявит о своем отказе переизбираться в девяностом году и таким образом я получу преимущество перед всеми прочими.
– Раньше люди верили, что черви зарождаются в складках грязных простыней. Сегодня ваши ученые над этим смеются. Но эти смеющиеся ученые зарождаются в складках сознания в точности так, как черви якобы зарождались в грязных простынях. Одна вселенная отличается от другой только законами симуляции. За власть над симуляцией борются заполняющие симуляцию проекции. Они сталкиваются подобно реками и ветрам – и достигают невозможного, страшного могущества. Они обрушиваются друг на друга, ломая пространство и время, но все это пустая игра форм, не имеющих никакой реальной сути или существования. Так называемый Бог имеет ту же природу.
– Бог похож на нас? Он добр?
— И вы хотите моей поддержки?
– Знаешь, чем Бог отличается от людей? Он осознает себя, но не утверждает, что существует. А вот люди себя не осознают. Но по этой именно причине им кажется, что они реальны. Бог говорит о себе так – я есть то, что я есть. Это мудрейшее из заклинаний актуально лишь пока произносится – ибо в момент его произнесения Бог и есть само это произнесение. Поэтому схватить Бога за бороду сложно.
— Конечно, хочу, Б.Д.
– А что говорит человек? – немного непонятно спросил Кукер.
Но Ахилл понял.
— Вы же знаете, что я не поддерживаю никого вне пределов города.
– Человек говорит так – если я не вернусь из боя, прошу считать меня коммунистом. То, что предлагается считать коммунистом при невозвращении из боя, и есть ваша подлинная природа. Бог соглашается с такой постановкой вопроса. Но сказать, добр он или зол, трудно.
– Почему?
— Думаю, что вы можете сделать и исключение.
– Потому что за четырнадцать миллиардов лет еще никто не вернулся из боя живым.
Мэр вздохнула.
Слова ящера завораживали поэтичной и темной мудростью. Самое удивительное было в том, что Кукер с легкостью его понимал. А если не постигал чего-то, то сразу видел почему.
– Это выше человеческого разумения, – сказал он.
— Кончайте нести ахинею, Чарли. Что вам на самом деле нужно?
– Именно так. Бог – это власть над течением сознания. Но в нем нет ничего, кроме самого течения. Ничего личного, как в Гольфстриме. Ваши физики, ставящие на место Бога законы природы, по-своему правы. Так и есть – по сути это одно и то же.
– Откуда ты знаешь? – спросил Кукер.
— Я хотел бы помочь вам очистить Дюранго.
Он почувствовал, что в ответ Ахилл улыбнулся – и улыбка эта была так же страшна, как его хохот.
– Я знаю.
— Он не грязен, — сказал Форк.
Кукер понял: это «Я знаю» было древним антиподом заклинания «Я есть то, что я есть». Адский гость наконец представился по-настоящему.
Кукеру казалось теперь, что от собеседника исходит луч ослепительного света, в котором растворяются все вопросы и получают объяснение все загадки – и до тех пор, пока он глядит в этот луч, он способен понимать все.
Шериф повернулся к шефу полиции.
– Не думай, будто я имею что-то против вашего нынешнего бога, – сказал Ахилл почти ласково. – Это не так. Вернее, не совсем так. Океан един. В нем только сознание. Но течения могут быть разными. Они способны существовать долго. Иногда почти вечно. Разные течения борются между собой. В сознании появляются водовороты, возникают и распадаются вселенные, начинаются и кончаются мировые циклы. Я показался тебе злом, потому что не являюсь частью вашего нынешнего мира. Я несу в себе память о других законах мироздания, бывших прежде. Поэтому, с точки зрения вашего Бога, я страшнейшее из зол.
— А четыре убийства за два дня? А серийный убийца на свободе? Если тут убьют еще кого-нибудь, нас станут называть калифорнийским Бейрутом. Я могу бросить сюда свои силы особого назначения, и они прищучат этого подонка максимум за десять дней, Сид, а может даже и семь.
– Почему страшнейшее?
– Все остальные виды зла, которые у вас есть, порождены вашими нынешними законами. А я – нет.
— Не очень быстро, — усмехнулась мэр.
– Понимаю, – прошептал Кукер с изумлением. – Опять понимаю. Кукарекай дальше.
— Не улавливаю вашу мысль, Б.Д.
– Если я скажу, что я прежний бог, ты испугаешься и не поверишь. Поэтому я сформулирую иначе. Когда-то я был главным течением древней вселенной, но теперь от меня осталось только слабое эхо. Но даже оно нарушает равновесие вашего мира. Я, как это у вас говорят, вне закона. Но эхо ушедшего все еще живо. Я помню, в какую сторону и с какой скоростью крутился мой водоворот. И по тому же закону, по какому из крохотного семени вырастает огромное дерево, этот забытый отзвук может снова стать тем, чем был…
— Все очень просто. Дюранго обладает независимым муниципалитетом, в распоряжении которого находятся собственные силы охраны порядка.
– Зачем тебе я? – спросил Кукер.
— Я не нуждаюсь в уроках гражданского права.
– Сейчас я просто информационная тень, – сказал Ахилл. – И за ней уже охотятся силы так называемого добра. А если я стану тобой, у меня появится физический носитель в вашем мире. Я смогу привести в движение великий древний принцип.
– Как ты это сделаешь?
— Политики, а не гражданского права. Вы же сами сказали, что хотите немного поговорить о политике, что я и делаю. Давайте начнем с Дюранго. Я являюсь в нем избранным мэром, который считается и главой исполнительной власти. Это я. Шеф полиции, что сидит рядом с вами, нанят мною. Сид Форк. Я наняла его с одобрения городского совета, и он отчитывается передо мной. Это означает, что силы охраны порядка находятся полностью под моей ответственностью. С этой целью я и избрана на данный пост, и, если мне эти обязанности окажутся не по силам, город выберет другого мэра, который справится с ними. Но если я приглашу шерифа и его силы наводить порядок, то есть сделать то, чем должны заниматься шеф полиции и я, то у самого равнодушного избирателя закопошится мысль, что Б.Д. Хаскинс и Сид Форк не способны обеспечить закон и порядок. Эта мысль даже самому тупому избирателю даст веские основания голосовать за другого мэра, который наймет другого шефа полиции. Вы следите за моим изложением?