Спустившись вниз, я увидел, что Шоу кипятит воду в чайнике.
— Ну что, лучше? — осведомился он.
— Да, гораздо. Спасибо.
— Может, еще чаю?
— Не откажусь, — ответил я. — В дневнике есть еще фотографии?
— Честно говоря, я и сам не знал, что этот снимок лежал там. Очень удивился. Морин в этом отношении была очень щепетильна. Любила, чтобы все фотографии лежали в одном месте. Жутко злилась, если какое-нибудь фото пропадало или выпадало из альбомов. Крику тогда было…
— Так у вас есть семейные альбомы?
— Да, они наверху.
Шоу подал мне чашку чая. Мне показалось, что он как-то по-особенному глянул на меня, будто знал, что в его отсутствие я рыскал по дому.
— Но вы не волнуйтесь. Смело можете сказать мистеру Крейсу, что снимков с его изображением нет. Морин их все сожгла после… после того, как это случилось. Уж больно зла была на него.
— Ну да, конечно.
— Как вы понимаете, вся это ситуация с Крисом ее не очень радовала, но его фотографии уничтожить она не могла. Так что все они в альбомах, собирают пыль.
— А можно посмотреть хотя бы парочку? — попросил я. — Просто…
— Не можете поверить, что вы с ним похожи, как близнецы? Представляю, как вы были ошарашены. Неудивительно, что вы чуть не лишились чувств. Хотя странно, да?
Шоу поставил свою чашку и стал медленно подниматься по лестнице.
— Посмотрю, что можно найти, — сказал он, обернувшись.
Пока старик отсутствовал, я все смотрел на фотографию Криса, стоявшего перед липами, — смотрел на другого себя. Через пару минут Шоу вернулся, неся стопку фотоальбомов. Он положил их на стол и дал мне тот, что был сверху. Я листал альбом с фотографиями Криса: вот он идет по прибрежной тропинке, ест мороженое, стоит, горделиво скрестив на груди руки, перед главным входом в школу Уинтерборн-Эбби, сонно смотрит в объектив, потому что его неожиданно сняли, едва он проснулся, — и меня не покидало ощущение, будто я смотрю на другую жизнь, которая у меня могла бы быть. Мальчик, юноша на тех снимках однозначно был похож на меня — а на некоторых фотографиях выглядел совсем, как я, — но среда, окружение мне были абсолютно незнакомы, чужды.
— Так вы говорите, у вас нет фотографий, снимков с мистером Крейсом? — я посмотрел на Шоу.
— Ни одного. Уверен, вам это радостно слышать. Передайте мистеру Крейсу, что он может спать спокойно. Дневник единственный — как бы это сказать? — компрометирующий материал.
— Понятно.
— Хотя, вы уж простите меня за вольность, на вашем месте я бы поостерегся.
— Это вы о чем?
— Немного странно все это, вы не находите?
Я озадаченно посмотрел на старика, делая вид, будто не понимаю, на что он намекает.
— Вы с Крисом похожи как две капли воды. Вы же не станете утверждать, что это чистая случайность, верно? Ваши с мистером Крейсом отношения это ваше личное дело…
— Простите, мистер Шоу, не знаю, что за бредовые идеи вам лезут в голову, но у нас с мистером Крейсом исключительно деловые отношения.
— Я не намекал…
— Надеюсь, нет.
— Просто… в общем, я только пытаюсь сказать, чтобы вы были осторожны, вот и все.
Я вспомнил, как принес свое первое письмо в палаццо Крейса. Вспомнил, как коснулся гладкого мрамора, когда опускал письмо в пасть дракона. Вспомнил, как слышал вокруг себя тихий плеск воды, когда заметил в одном из окон мерцание свечи и тень, исчезающую в темноте. Кого увидел Крейс, когда его взгляд упал на меня? Юношу, похожего на любовь всей его жизни? Юношу, которого он обожал? Юношу, которого, возможно, он убил?
Я попрощался с Шоу и в оцепенении побрел назад к пабу. Несколько последних месяцев теперь представлялись мне иллюзорными, как мираж. Мысленно я пытался составить картину проведенного с Крейсом времени — просто для того, чтобы уяснить кое-что для себя, — но воспоминания ускользали, рассеивались, так что я не мог провести грань между действительностью и своими фантазиями.
По приезде в Венецию я был уверен в своем будущем, в своих планах. Все было решено: у меня будет работа, бесплатное жилье, время писать. Мне представилась идеальная возможность начать новую жизнь, забыть Элайзу и проблемы с родителями. Я готов был доказать всем — и себе самому, — что я способен на многое. Я искренне верил, что напишу роман, найду время на то, чтобы привести себя в форму, разобраться в собственных странных мыслях и бредовых идеях, что теснились в моей голове.
Увы, получилось не так, как я задумал. С тех пор как я поселился в палаццо Крейса, я почти не работал над романом — написал в лучшем случае несколько страниц. Все свое время я посвящал Крейсу, принес ему в жертву свою независимость, свою жизнь. А он, оказывается, на протяжении всех этих месяцев вел какую-то свою подлую игру.
Конечно, теперь многое стало ясно, обрело смысл. Те косые взгляды украдкой, которые он бросал на меня, когда думал, что я не смотрю на него. Его меленькие, в складках кожи глазки, как у ящерицы, впивались в меня, изучая мое лицо: выступ скулы, краешек лба или чувственной верхней губы. То странное выражение, что появлялось на его лице — затуманенный мечтательный взгляд, в котором сквозили одновременно восторженность и нестерпимая боль, — когда он видел меня утром или когда вечером я подавал ему напиток.
Вернувшись в паб, я поднялся в свою комнату и умылся холодной водой. Итак, какие у меня факты? Да, Крис умер, однако откуда мне знать, что его убил Крейс? Почему я допускаю, что Шоу не лжет? А может, Крис и впрямь покончил с собой, как сказано в заключении? Ведь если бы Крейс убил Криса, полиция провела бы дознание и привлекла бы к суду убийцу. Что ж, пора познакомиться с записями Криса.
Я открыл дневник и, листая его, заметил, что некоторые листы вырваны. Я вернулся в самое начало и увидел написанное в середине первой страницы четверостишие.
Листая эти страницы, питайте мои слова.
В них я весь перед вами.
Прочь мысли о счастливом будущем.
Всегда один, всегда смотрю назад.
К. Д.
Я похолодел. Поднял голову от тетради. У меня мелькнула мысль, что лучше захлопнуть дневник и вернуть его Шоу. Но, честно говоря, выбора у меня не было. Я начал читать.
31 августа 1959 г.
Через толпу мальчишек я протиснулся в класс, находившийся рядом с библиотекой. Когда я вошел, взгляды всех, кто был там, устремились на меня. Я огляделся, ища свободную парту, и увидел одно пустое место в последнем ряду. Я положил свой ранец на парту и сел. Рядом сидел темноволосый мальчик с темными глазами. Улыбнувшись, я поздоровался с ним, но он в ответ лишь просто посмотрел на меня. Я полез в ранец, делая вид, будто что-то ищу там — карандаш или ластик. Я надеялся, что страх пройдет и что к тому времени, когда я подниму голову, все будет хорошо. Я стал отсчитывать секунды, сгибая пальцы и вдавливая ногти в ладонь. Когда учитель наконец появился, я уже потерял счет времени, а мои ладони стали красными.
Учитель поприветствовал класс. Его звали мистер Гамильтон-Паркер. Он сказал, что в этом году он будет нашим классным наставником. Он взял журнал и начал делать перекличку. Адамс? Здесь, сэр. Амнерсон? Здесь, сэр. Так он по очереди окликал учеников, пока не дошел до меня. Дэвидсон? Я не мог издать ни звука. Горло будто отекло. Учитель поднял голову и опять назвал мою фамилию. Я попытался кашлянуть. Здесь, сэр, прошептал я. Учитель меня не услышал, и мне пришлось ответить еще раз. Кто-то на последнем ряду пошутил по поводу моего голоса. Мой темноволосый сосед — позже я узнал, что его зовут Левенсон, — хихикнул, и я увидел, что остальные ребята повернули головы и смотрят на меня. Я почувствовал, что краснею. Мистер Гамильтон-Паркер велел мальчикам успокоиться и продолжил перекличку.
На собрании[22] я пытался перехватить взгляд отца, но он не смотрел в мою сторону, не глянул даже после того, как закончил играть. Директор, доктор Харт, поприветствовал новичков и выразил надежду на то, что он будет гордиться нами. Он уверен, что всех нас ждет блестящее будущее и что все мы будет счастливы в Уинтерборне.
1 сентября 1959 г.
Мама спросила, как приняли меня в школе. Я сказал, что хорошо, замечательно. Что с твоей губой? — спросила она. Ничего, ответил я. Просто в регби играли. Должно быть, это была грубая игра, заметила она и велела мне быть осторожней. Отец стоял у раковины, чистил овощи, которые только что сорвал в огороде. Когда я проходил мимо него к лестнице, он не взглянул на меня. Я поднялся в свою комнату и содрал с себя форму.
Спустившись вниз, я увидел, что мама с нетерпением смотрит на меня. Она велела мне сесть и рассказать, как прошел день. Она спросила отца, видел ли он меня в школе. Только на собрании, ответил он. Мама спросила, появились ли у меня хорошие друзья. Я кивнул, но правды ей не сказал.
3 сентября 1959 г.
На уроке английского языка мистер Крейс велел мне прочитать вслух сонет Шекспира. Я начал читать, пытаясь имитировать манеру речи других мальчиков, но вскоре понял, что это глупо. Я слышал, как Левенсон и его приятели посмеиваются надо мной с задних парт, и, когда я закончил читать, весь класс взорвался хохотом. Мальчики смотрели на мистера Крейса, ожидая, что учитель разделит их веселье, но он грохнул кулаком по столу и велел всем замолчать. Класс затих. Мне хотелось провалиться сквозь землю.
Учитель повернулся ко мне и попросил еще раз прочитать стихотворение, но уже более естественно, своим голосом. Потом обратился ко всему классу, объяснив, что Шекспир говорил на своем местном диалекте. Смеяться над диалектом — значит, демонстрировать свое невежество, сказал он. Я посмотрел на него, взглядом умоляя оставить меня в покое, но он кивнул, глядя на меня добрыми глазами. Первые несколько слов я произнес с запинкой — мне казалось, голос у меня хриплый, даже противный какой-то, — но, когда я дочитал сонет до конца, мистер Крейс похвалил меня. Затем он велел Левенсону и Джеймсону читать сонет 18 — по одной строчке, друг за другом. Когда мальчики взяли в руки книги, весь класс опять разразился громким смехом. На этот раз Левенсон и Джеймсон были объектами насмешек. Первым, запинаясь, начал читать Левенсон: «Сравню ли с летним днем твои черты?» — «Но ты милей, умеренней и краше»,[23] — продолжал Джеймсон. К тому времени, когда Джеймсон произнес последнюю строчку, оба мальчика заливались румянцем, ерзая на своих сиденьях. Даже мне стало смешно. Но потом, подняв голову, я увидел, что Левенсон смотрит на меня с ненавистью.
4 сентября 1959 г.
По окончании учебного дня большинство мальчиков разошлись по своим спальням или комнатам для подготовки домашнего задания, а я по длинному темному коридору зашагал к выходу. Едва я вышел на улицу, солнце ослепило меня. Щурясь, я глянул на гравийную дорожку, потом завернул за угол и мимо надворных построек пошел прямо навстречу солнцу. Задел за что-то ногой и споткнулся.
Смотри, куда идешь, Дэвидсон, сказал какой-то мальчик, ногой перегородив дорожку. Это был Левенсон. Он ни говорить нормально не может, ни ходить, сказал Джеймсон. Что будем с ним делать? — сказал темноволосый мальчик. Они ухмыльнулись друг дружке, и в следующий минуту меня затолкнули за одну из построек, подальше от посторонних глаз. Хватит бегать от нас, блондинчик, сказал Джеймсон, прижимая меня к кирпичной стене. Что, папашка твой не может заплатить за то, чтобы ты жил вместе со всеми? Или ты просто маменькин сынок? Я угадал? Смеясь, они принялись бить меня, поначалу не сильно. Я пытался отбиваться, но с ними двумя мне было не справиться. Один из них ударил меня по лицу, другой ткнул локтем в живот. Я согнулся от боли и увидел, как на землю упала капля крови. Что, попортили тебе личико, красавчик? — с издевкой произнес один из них. Они стали обзывать меня по-всякому.
Я выпрямился и увидел, на некотором удалении, мужчину в твидовом пиджаке. Он шел по дорожке между зданием школы и кабинетом музыки. От боли у меня резало в глазах, но я был уверен, что он смотрит в мою сторону. Это был мой отец. Мне незачем было криком привлекать его внимание, ведь он видел меня. Сейчас он придет и положит конец издевательствам. Спасет меня. Но отец не кинулся мне на помощь. Отвернувшись, он, как ни в чей не бывало, продолжал идти по дорожке, пока не скрылся из виду. Мальчики ударили меня в живот и убежали.
23 сентября 1959 г.
Я сделал домашнее задание, спустился вниз и увидел раскрасневшуюся маму. Она сказала, что ужин почти готов. Где отец? — спросила она. Неужели опять ружья чистит? Я сказал, что поищу его в саду.
Я вышел из дому и по узенькой тропинке направился к синей калитке, что вела в длинный сад. Папа? — крикнул я. Папа? Я зашагал по газону. Над ягодными кустарниками роились насекомые. Я протянул руку за одной ягодкой, но только приготовился ее сорвать, как почувствовал жужжание на своей коже. Это была сонная муха.
Наконец я увидел отца. Он стоял спиной ко мне у сарая в конце сада. Чай готов, папа, сказал я. Мне показалось, он не услышал меня, и я повторил свои слова. Но, когда я приблизился к нему, он не повернулся, чтобы поприветствовать меня. Продолжал стоять, как стоял, глядя на полоску земли у него перед глазами. Я спросил, не стряслось ли с ним чего, и обошел грядку, чтобы увидеть его лицо. Взгляд у него был странный, лицо бледное. В конце концов он пришел в себя и сказал, что просто грезил наяву.
19 октября 1959 г.
Сегодня в школе я не сказал ни слова. И плевать. Молчать легко, нужно только к этому привыкнуть. Как бы то ни было, я предпочитаю писать. Мистер Крейс говорит, что написанное слово живет вечно.
20 октября 1959 г.
Идя на урок истории, я увиден Левенсона и Джеймсона. Я развернулся и пошел в обратном направлении. Если выйти из центрального входа, можно обойти здание школы и зайти с черного хода. Я уж думал, что улизнул от них. Но, забежав за школу, увидел перед собой Джеймсона. Я повернулся, чтобы бежать в другую сторону, но путь мне преграждал Левенсон. Я хотел кинуться через поля, но тогда я непременно опоздал бы на урок. Я остановился как вкопанный, не зная, что делать. Мальчики стали приближаться ко мне; я слышал, как хрустит гравий под их ногами. Джеймсон прижал меня к стене, и я увидел злые глаза Левенсона. Он замахнулся на меня и хотел уже ударить, как на его плечо легла чья-то рука. Это был мистер Крейс.
Он спросил, что происходит. Ничего, ответили мальчики. Тогда он спросил у меня, так ли это. Я кивнул. Я видел, что он не верит нам. Мы просто оживленно беседуем, солгал Левенсон. В таком случае, сказал мистер Крейс, после занятий он приглашает всех принять участие в дискуссионном клубе. Левенсон и Джеймсон попытались отказаться, но он даже слушать их не стал. Братья Пемберли заболели, сказал он, и парочка лишних крикунов в клубе пришлась бы весьма кстати. Мистер Крейс велел мальчикам уйти, а потом обратился ко мне — мягко, с теплотой в голосе. Сказал, чтоб я не волновался. Я могу не участвовать в дискуссии, если не хочу. Буду вести протокол.
20 октября 1959 г.
Как только прозвенел звонок, я отправился в кабинет мистера Крейса. Постучал в дверь. Мистер Крейс разрешил войти. Я пришел первым. Открыв дверь, я увидел, что он сидит за столом и что-то пишет. Он поднял голову, обрадовался моему приходу.
Я услышал стук в дверь, и в кабинет начали входить мальчики. Последними вошли Левенсон и Джеймсон. Оба сердито смотрели на меня, будто это я был виноват в том, что их заставили прийти сюда. Мистер Крейс сказал ученикам, что сегодня мы будем говорить о демократии. Он немного осветил эту тему, а потом разделил нас на две группы. В одну попали Левенсон, Поулс, Миллер и Райт, в другую — Джеймсон, Додд, Флетчер и Уорд. Мне он сказал, чтоб я взял под свою ответственность справочный материал, помогал мальчикам, искать цитаты и записывал то, что они говорят. Мальчики собрались вокруг моей парты. Левенсон и Джеймсон вели себя так, будто я их лучший друг. Левенсон заявил, что он предпочел бы выбрать более интересную тему для дискуссии. Миллер спросил, о чем бы он хотел поговорить. О девчонках, хихикнул Райт. Левенсон обозвал его дураком и предложил обсудить такую тему: дозволено ли ученикам убить директора школы.
Я увидел, что мистер Крейс поднял голову от своего стола. «Таким образом, на школьном собрании принято предложение, что директора школы следует повесить на виселице и принести в жертву», — дурашливым голосом произнес Левенсон. Лично я голосую обеими руками, добавил он.
Я заметил, что мистер Крейс смотрит на нас со своего места, и ждал, что он сейчас же урезонит Левенсона. Ничего подобного. Мистер Крейс выдвинул ящик стола, достал блокнот и что-то записал в нем.
21 октября 1959 г.
Вчерашний день ничего не меняет, сказал мне Левенсон. Он дал мне подзатыльник и рассмеялся. Потом обозвал, меня и пошел прочь.
2 ноября 1959 г.
Сегодня мистер Картрайт, учитель музыки, заболел и вместо него урок проводил мой отец. Мальчишки продолжали болтать, когда он вошел в класс. Он прошел к учительскому столу и попытался привлечь их внимание. Они смотрели сквозь него. Он пару раз сглотнул. Лучше бы на замену прислали кого-то другого. Я знал, что отец согласился только ради меня.
Тихо, мальчики, сказал отец. Гомон не прекратился. Напротив, казалось, мальчишки зашумели еще громче. Так, все успокоились, сказал отец. Лицо у него было усталое. Я сидел и молча слушал, как мальчишки издеваются, глумятся над ним. Ни он, ни я не пытались бороться с ними.
Когда я вернулся домой, отец ничего мне не сказал. Я тоже промолчал. Мы оба все прекрасно понимали. Отец выглядел постаревшим и очень, очень печальным.
3 ноября 1959 г.
Я сидел на верхней ступеньке лестницы и слушал. Меня окружала темнота. Мама с папой разговаривали на кухне. Они думали, что я в своей комнате, сплю за закрытой дверью. Говорили они тихо, почти шепотом, но мне удавалось разбирать слова. Отец был расстроен. Мама пыталась утешить его. Тщетно. Директор пригрозил уволить его из школы, если он не научиться держать учеников в узде. А это означало, что меня тоже выгонят из школы. Мама старалась успокоить его, предупреждала, что возможен еще один такой инцидент. Отец не знал, что делать. Они замолчали. Потом, услышав, что отец заплакал, я на цыпочках вернулся в свою комнату.
4 ноября 1959 г.
Все мальчишки пребывают в возбуждении, ведь завтра вечером будет костер. Последние несколько дней они собирают в лесу сучья, которые сваливают в одну большую кучу у одной из надворных построек за зданием школы. Некоторые из старших мальчиков соорудили небольшие тележки, на которых они возят хворост. Только и разговоров о том, сколько у кого петард и что это будет всем кострам костер — вознесется до небес и станет виден на много миль окрест, говорили они. Я тоже с нетерпением жду завтрашнего дня.
5 ноября 1959 г.
После собрания я последовал за отцом в кабинет музыки. Вид у него был встревоженный. Он сказал, что у него много работы и ему сейчас не до разговоров. Он подошел к стулу возле рояля, поднял крышку инструмента и взял пачку нот. Сказал, что хочет разложить их — по композиторам или тональностям. Что-то странное было в его поведении. Он быстро просмотрел ноты, пробормотал что-то себе под нос.
Я спросил, все ли у него хорошо. Он сказал, что у него три урока: один будет в одиннадцать, второй — в двенадцать и последний — в четыре. Картрайт опять болен, объяснил он, ему придется его замещать — в очередной раз.
Я вспомнил свое расписание. Сказал ему, что увижусь с ним позже. Он не ответил. Когда я уходил, отец разбирал ноты на крышке рояля. Остаток дня тянулся медленно. Я все поглядывал на часы, ожидая удобного момента. В 4:15, на уроке химии, я пошарил в карманах, проверяя, есть ли в них все, что мне нужно. Потом поднял руку и спросил, можно ли мне выйти в туалет. Я снова подвергся насмешкам, но мне было плевать. Мистер Ормерод кивнул. Я выскочил в коридор и помчался к кабинету музыки. Присев под одним из окон, я осторожно приподнялся и заглянул внутрь. Все было так, как я и предполагал. Мальчишки хулиганили. Некоторые бросали друг в друга скомканную бумагу, другие передавали записки и смеялись. Один мальчик закинул на парту ноги. За столом перед классом сидел, опустив в руки голову, мой отец.
Убедившись, что меня никто не заметил, я бегом вернулся в здание школы, заскочил в туалет, нашел свободную кабинку и запер дверь. Затем опустил крышку сиденья на унитазе, сел на нее, вынул из кармана лист чистой бумаги, ручку и шестидюймовую линейку. С помощью линейки я крупными печатными буквами написал:
БЕСПОРЯДКИ В КАБИНЕТЕ МУЗЫКИ — ПРЯМО СЕЙЧАС
Я сложил вдвое листок, сунул его в карман — на тот случай, если меня кто-нибудь увидит, — и пошел к кабинету директора. К счастью, дверь была заперта. Я просунул записку под дверь и побежал в свой класс.
5 ноября 1959 г.
Папы дома не было, и мы с мамой ужинали вдвоем, ели картофельное пюре с сосисками. Мама оставит на тарелке порцию для отца, чтобы позже он разогрел свой ужин и поел. Мама была сердита, но старалась скрыть свое недовольство. В семь отец так и не появился. Мама — она мыла посуду — повернулась ко мне и велела, чтобы я надевал пальто и шарф. Мы все равно пойдем на костер, сказала она. Больше не будем его ждать.
Я вышел на улицу и вдохнул холодный воздух. Пахло дымом. Когда мы пошли по дорожке от дома к школе, я заметил, что небо оранжевое. Издалека я различил в темноте огонь. Вокруг костра собралась толпа мальчишек и учителей. Возле школы мама встретила одну из своих приятельниц, Элейн Шоу, жену соседа, и остановилась, чтобы с ней поболтать.
Со своего места я ощущал жар костра, но хотел подойти ближе. Я приблизился к костру. Жар пламени опалил мне лицо, вокруг меня шипели и летали искры. Мама велела мне отойти подальше от огня, но я ее не послушал. Сквозь языки пламени я увидел Левенсона. Рядом с ним стоял Джеймсон.
Я сказал маме, что заприметил парочку своих друзей. Она, казалось, обрадовалась — наверно, впервые с тех пор, как я стал посещать школу, услышала от меня слово «друзья». Она сказала, чтоб я развлекался, а сама стала разговаривать с миссис Шоу. Та была не очень здорова.
Я пошел вокруг костра, держась как можно ближе к огню. Если Левенсон с Джеймсоном задумали что-то недоброе, маме этого лучше было не видеть. Посторонись, услышал я за своей спиной чей-то голос. Это был Доббс, школьный сторож. Он положил руку на мое плечо. Дайте дорогу парню, крикнул он. Толпа мальчишек расступилась, пропуская его к костру.
Через плечи его было перекинуто безобразное чучело, сделанное из мешковины и старых наволочек, набитых сеном и древесными опилками. На чучело был надет старый твидовый пиджак. Толпа начала улюлюкать; языки пламени, казалось, взметнулись еще выше. Доббс вытянул в стороны руки. Голова чучела откинулась, и огонь осветил его «лицо». В нем было что-то необычайно знакомое. Под всеобщее ликование Доббс бросил чучело в костер. В оболочке чучела образовались дыры, и я увидел, что, помимо сена и опилок, оно также набито скомканной бумагой. Это были ноты. Мгновением позже чучело полностью охватил огонь.
Опасаясь, как бы мама это тоже не увидела, я поспешил увести ее от костра. Сказал, что мне стало нехорошо и я хочу домой. Как только мы пошли прочь, мальчишки начали пускать фейерверки. Потом в отдалении я услышал еще один, более громкий, хлопок. Ружейный выстрел. Он раздался в лесу.
Страницы вырваны
1 января 1960 г.
Новый год. Говорят, его наступления все ждут с нетерпением. Я — нет.
Мама довольна. В школе сказали, что ей не придется платить за мое обучение. Обо всем позаботился доктор Харт. Все говорят, что это был несчастный случай на охоте, но я знаю, как все было на самом деле. Знаю, что произошло.
Больше писать не хочу.
* * *
Я быстро читал дневник, почти пожирая слова глазами, листал страницу за страницей, ища упоминания о Крейсе. У меня бешено стучало сердце, дыхание участилось. Я чувствовал, как во мне копится гнев. Меня охватывала паника.
Шоу обещал, что в дневнике я найду факты, указывающие на то, почему Крис совершил самоубийство, и на причастность к его гибели Крейса. Однако, кроме записи о том, откуда Крейс почерпнул идею своего романа «Дискуссионный клуб», другой информации о писателе в дневнике практически не было. Я отшвырнул дневник, встал с кровати, распахнул окно и устремил взгляд в темноту. Снизу доносился гул голосов: местные жители пили пиво и грелись у камина. Кто-то хрипло кашлянул, напомнив мне о Шоу. Я на чем свет ругал себя за глупость. Как я мог поверить этому пройдохе? Заплатил ему тысячу фунтов! Услышав визгливый смех какой-то женщины в пабе, я со всей силы ударил кулаком по подоконнику. Боль, пронзившая всю руку, принесла мне облегчение.
Теперь я не мог отказаться от своего проекта. Я должен был осуществить его любой ценой. Выбора у меня не было. Я понимал: чтобы узнать больше о Крейсе, я должен получить доступ в школу. Однако едва ли я мог просто войти туда и начать расспросы. О том, чтобы сказать, будто я работаю над биографией Крейса, не могло быть и речи. Это было рискованно. Слух об этом мог дойти либо до издателя Крейса, либо до самого писателя. Я перебирал в уме разные способы, например можно представиться сыном кого-нибудь из бывших учащихся или туристом, желающим познакомиться с местной достопримечательностью, но потом понял, что все это провальные варианты.
А что, если сказать правду или что-то близкое к правде? Вдруг получится? Например, скажу, что я недавно окончил Лондонский университет по специальности «История искусства» — при необходимости этот факт можно проверить — и теперь собираюсь писать диссертацию, в которой намерен исследовать один из аспектов истории искусства — средневековые церкви. Крейс говорил, что в Уинтерборн-Эбби хранится интересная коллекция реликвий, скульптур и прочих художественных изделий, которые, я уверен, тем или ином образом каталогизированы и записи о которых, очевидно, находятся в архивах школы. По крайне мере, это даст мне возможность пройти на территорию школы и пообщаться с библиотекарем. А если кто-нибудь наведет обо мне справки в Лондонском университете и выяснит, что я не поступал в аспирантуру, что тогда я скажу? Что собираю исследовательский материал, чтобы наверняка поступить в следующем году. По-моему, вполне правдоподобное объяснение. Безусловно, рискнуть стоит.
Во всяком случае, мне не придется слишком много лгать. Не придется играть. Я просто буду самим собой.
* * *
На следующий день, в субботу, рано позавтракав, я решил прогуляться до аббатства, чтобы провести небольшое исследование. Темные тучи отбрасывали тень на густой лес, окружавший долину. В ветвях деревьев гудел ветер. Я остановился перед церковью и на последней странице блокнота быстро набросал силуэт здания, похожего на огромную оксфордскую часовню. В конструкции церкви были предусмотрены даже сложные наружные опорные арки, зато, как ни странно, неф отсутствовал; был только крытый вход, должно быть, ведущий в центральную часть церкви.
Я повернул холодное металлическое кольцо на массивной деревянной двери и вошел в церковь. Внутри пахло сыростью и плесенью, как в склепе. Сквозь витражи сочился неяркий солнечный свет; на выложенном плиткой полу плясали кровавые блики. Я прислушался. Никого. Только с улицы доносился вой ветра, шумевшего в деревьях. А в самой церкви стояла гнетущая, нервирующая тишина.
Справа от меня находился стол, на котором были выложены на продажу путеводители по аббатству стоимостью два фунта. Надпись над столом гласила: «Продажа осуществляется на доверительной основе. Опустите деньги в настенный ящик. Не злоупотребляйте нашим доверием». Что касается меня, я, безусловно, был порядочным человеком и даже гордился таким своим качеством, как честность. Не раздумывая, я опустил в щель в стене две монеты достоинством в один фунт. И тут мне вспомнился один случай, описанный в «Письмах» Аретино: король Франции подарил писателю массивную золотую цель, декорированную красным эмалевым узором в форме языков, на которых было выгравировано:
LINGUA EIVS LOQUETUR MENDACIUM —
«его язык лжет».
Передо мной на стене — над ней был установлен огромный орган — висели несколько старинных гравюр в старинных рамках. На одной был текст, повествующий об истории аббатства. В нем говорилось, что церковь построил король Ательстан
[24] в память о своем младшем брате, погибшем по его вине. Ательстан обвинил — как потом выяснилось, несправедливо — брата в каком-то преступлении, посадил его в лодку без весел и парусов и в сопровождении одного лишь пажа отправил в открытое море. После того как брат короля утонул, а сам Ательстан осознал свою ошибку, он воздвиг аббатство, а также еще один монастырь и семь лет исполнял епитимью, пытаясь вымолить прощение у Бога.
Все это я записал в свой блокнот и затем через зашторенную арку прошел в сокровищницу, располагавшуюся под галереей, на которой стоял орган. Согласно моему тоненькому путеводителю, именно здесь я должен был найти церковные реликвии, помещенные в стеклянную витрину. Я включил свет, озаривший витрину с коллекцией сокровищ аббатства, в числе которых были триптих из слоновой кости с изображением рождества Христова, сигарообразные фрагменты наперсного креста, датируемого пятнадцатым веком, оловянный потир и оловянный дискос из гробницы некоего аббата и, на самой нижней полке, «Мартиролог» Фокса
[25] — как сообщалось в путеводителе, единственная сохранившаяся книга Джона Трегонуэлла, подарившего свою библиотеку аббатству. Я нагнулся, чтобы лучше рассмотреть книгу, лежавшую в окружении кварцевых кристаллов, — ее корешок наполовину истлел от времени, — и вдруг услышал за спиной шаги.
— Коллекция, конечно, небольшая, но весьма интересная.
Вздрогнув от неожиданности, я резко обернулся и увидел немолодую женщину в клетчатом жакете, серой юбке и практичных черных туфлях. В руках она держала пару желтых резиновых перчаток и большие ножницы.
— Простите, я вас напугала, — сказала женщина. — Была в ризнице, наводила там порядок.
Она окинула меня взглядом с головы до ног и улыбнулась.
— Когда видишь, что молодые люди проявляют интерес к прошлому, это всегда так приятно. — Ее серо-голубые глаза за стеклами очков в роговой оправе засияли. — Ведь многие даже не знают, что происходило во времена их дедушек, не говоря уже о Средневековье. Позор, да и только.
Ножницами она показала вокруг себя и, глядя на их концы, тихо рассмеялась.
— Ох, простите, простите меня. Должно быть, вы решили, что я чудачка да еще и грубиянка. — Женщина протянула свободную руку. — Джун Питерс, супруга директора школы. Как раз собиралась заняться цветами в алтарной части.
— Здравствуйте. — Я пожал ей руку. — Да, впечатляющая коллекция. Уникальная и очень трогательная.
— Вы так думаете?
— Да.
— В отпуск приехали? Здесь красивые места. Прогуливаетесь?
— Вообще-то, у меня это нечто вроде рабочего отпуска, — ответил я. — Я изучаю историю искусств, пишу диссертацию.
— Чудесно, чудесно. Замечательно. Некоторые из этих экспонатов очень старинные, как вы, вероятно, уже поняли. Что ж, не буду вам мешать.
На прощание она махнула ножницами и поспешила по проходу к алтарю. Я обошел церковь, рассматривая интерьер: живописные и скульптурные изображения, в том числе довольно изящную запрестольную перегородку, замысловатую фамильную гробницу из белого мрамора и восхитительную дубовую подвесную дарохранительницу высотой девять футов. Пока я бродил по церкви, у меня созрел план, как заручиться содействием моей новой знакомой.
— Прошу прощения за беспокойство, — сказал я, останавливаясь возле женщины. Она как раз начала срывать засохшие листочки с растений над каменными сиденьями для духовенства.
Джун Питерс посмотрела на меня, улыбнулась, всем своим видом выражая готовность помочь.
— Видите ли, мне хотелось бы узнать немного больше о здешней коллекции.
— Ну да, конечно.
— Вы не могли бы рассказать что-нибудь о выставленных экспонатах?
— Боюсь, я знаю не много — вам бы лучше мужа моего расспросить, но одну замечательную историю могу рассказать. О том, как книга досталась аббатству. Вы про это слышали?
— Нет, — я отрицательно покачал головой.
— О, это воистину очаровательная и забавная история. Когда Джон Трегонуэлл… его семья жила в доме по соседству… Вы точно про это не слышали? Разве не видели таблички снаружи?
— Нет, — повторил я, улыбнувшись.
— Так вот, однажды маленький мальчик Джон — ему тогда, наверно, лет пять было, не больше — играл здесь и забрался на вершину башни. Вероятно, там было очень ветрено, а может, он слишком близко к краю подошел. В общем, он упал с высоты шестидесяти футов и наверняка разбился бы, если б не его нанковая сорочка, которая, полагаю, послужила ему своеобразным парашютом. В благодарность за свое чудесное спасение всю свою библиотеку он подарил аббатству. И вот благодаря его нанковой сорочке эта книга теперь здесь.
— Невероятно! — воскликнул я, быстро соображая. — Потрясающая история. Именно такие я и ищу.
— В самом деле?
— В основу своей диссертации я намерен положить устные рассказы, — объяснил я. — Хочу поспрашивать местных жителей о том, что они думают об искусстве.
— Понимаю, — неуверенно кивнула женщина. — В таком случае, как я уже говорила, вам лучше побеседовать с моим мужем. Он в этой области большой специалист. Сегодня после обеда он дома. Приходите, если хотите встретиться с ним.
— А это удобно?
— Почему же нет? Уверена, он очень обрадуется тому, что нашелся повод немного отвлечься от работы.
— Мне бы не хотелось отрывать его от дел.
— Глупости. Через пару минут я здесь закончу, пойду домой и скажу ему о вас.
— Вы очень любезны, спасибо.
— Не стоит благодарности. Я скоро буду, а вы пока походите тут еще. Здесь есть что посмотреть. Да, кстати, забыла спросить, как вас зовут.
— Адам, — сказал я. — Адам Вудс.
Джун Питерс покинула церковь. Массивная деревянная дверь с грохотом закрылась за ней. Я продолжал экскурсию по церкви. Прошел мимо алтаря в северный боковой придел, завернул за угол и увидел гробницу женщины. Ее подобие было вырублено в мраморе. В левой руке она держала книгу, вероятно, молитвенник, в правой руке — череп без нижней челюсти. Смотреть на череп было неприятно, и я, не сделав никаких заметок в блокноте, отвернулся и по приделу направился к выходу. На пути мне встретилась еще одна мраморная гробница со скульптурным изображением мужчины, смотрящего на лежащую женщину. Декоративные изыски: парчовое платье женщины, саржевый шнурок, опоясывающий ее талию, кисти на подушке под ее головой — все это было исполнено великолепно. Но мое внимание привлекли не эстетические достоинства надгробия, а позы мужчины и женщины: она лежит на спине, он смотрит на ее бездыханное тело. Я остолбенел.
Когда мы жили с Элайзой, я часто просыпался среди ночи и наблюдал, как она спит. Приподнимался на локте, ладонью подперев голову, и смотрел на нее. Временами ее дыхание становилось совсем тихим, неслышным, так что казалось, будто она умерла. В такие мгновения я особенно сильно ее любил. Но потом ее грудь вновь вздымалась и опускалась, она начинала шевелиться во сне.
Я услышал, как хлопнула дверь, и, обернувшись, увидел жену директора школы. Она смотрела на меня.
— У меня для вас хорошие вести, — сказала она, подходя ко мне. — Как я и предполагала, муж будет рад встретиться с вами сегодня. Он предлагает выпить с ним чаю в четыре часа, если вам удобно.
— Превосходно.
Женщина объяснила, как дойти до ее дома, находившегося на территории школы, затем извинилась.
— Простите, мне нужно бежать. А то бы я с удовольствием с вами поболтала. Я плохо представляю, о чем вы хотите писать, но, думаю, это замечательно, что вы интересуетесь искусством и прошлым. Просто здорово. У меня чуть слезы на глаза не навернулись, когда я увидела, как вы смотрите на ту скульптуру.
* * *
— Вы, должно быть, мистер Вудс. Тот самый молодой человек, о котором говорила мне жена, — сказал директор школы, открывая дверь своего большого викторианского дома. Он протянул мне руку. — Здравствуйте. Джеффри Питерс. Входите, прошу вас.
Седовласый щеголеватый мужчина провел меня через холл в просторную гостиную, где в камине потрескивал огонь, отбрасывавший теплые блики на стены цвета сливочного масла.
— Присаживайтесь. — Он жестом показал на глубокое мягкое кресло оливкового цвета. — Позвольте угостить вас чаем?
— С удовольствием, — сказал я, опускаясь в кресло.
— Я отлучусь на минутку, а вы пока устраивайтесь поудобнее.
Как только он удалился, я встал и принялся разглядывать со вкусом обставленную гостиную. Одну стену занимал огромный книжный шкаф с книгами по архитектуре церквей и соборов, с трудами о духовном начале и христианстве. На отполированном до блеска комоде из красного дерева стояли фотографии, на которых были запечатлены сам директор школы, его супруга и семья. Судя по этим снимкам, некогда директор был довольно полным человеком, но с тех пор заметно похудел. Из коридора послышались его шаги и позвякивание посуды на подносе. Я быстро вернулся на свое место.
— Угощайтесь, — сказал Джеффри Питерс, ставя поднос на журнальный столик между креслами. — С молоком и сахаром?
— Только с молоком.
— Сдоба? Джун печет великолепные кексы с цукатами и орехами.
— Не откажусь. Спасибо.
— Джун рассказала мне немного о вашей предполагаемой диссертации, — продолжал Питерс, передавая мне тарелку. — На первый взгляд, очень интересно, но не могли бы вы более подробно изложить суть вашей работы?
— Да, конечно, — сказал я, пытаясь не думать о специальной литературе в книжном шкафу, стоявшем передо мной. — Я плохо разбираюсь в храмовой архитектуре — я ведь совсем недавно защитился по специальности «История искусства», — но мне хотелось бы провести исследование о том, как экспонируются и воспринимаются художественные творения в таких уголках, как Уинтерборн-Эбби.
Питерс взял в руки чашку с чаем, в его глазах отразился глубокий интерес.
— Например, посещая музей — какое-нибудь всемирно известное место, такое как Тейт, или музей Виктории и Альберта, или Национальная галерея, — вы видите гениальные, умные творения непревзойденной красоты, но, как правило, я уверен, смотрите на них отстранений, не чувствуя своей причастности к этому искусству. А вот если живешь, учишься или работаешь в непосредственной близости от такого местечка, как ваше аббатство, где можно проследить вплоть до истоков историю каждого предмета в его коллекции, то, думаю, совершенно иначе воспринимаешь выставленные здесь экспонаты.
— Да, мне понятна ваша мысль, — произнес Питерс. — Интересная идея.
— Ваша супруга поведала мне потрясающее предание о маленьком мальчике, упавшем с башни.
— О да, очаровательная история, — рассмеялся Питерс. — Знаменитая нанковая сорочка.
— И о том, что, став взрослым, он подарил школе свою библиотеку. Мне было бы интересно изучить историю выставленной для обозрения в сокровищнице книги, а также, разумеется, триптиха из слоновой кости, потира, креста и остальных предметов. Ну и конечно, скульптур тоже. Некоторые из них — настоящие шедевры.
— Пожалуй, наша коллекция произведений искусств была бы гораздо солиднее, если бы в начале четырнадцатого века нормандская церковь, что стояла на месте нынешней, не сгорела после того, как в нее ударила молния.
— В самом деле?
— Увы. Totaliter inflammavit, columnis decrustatis.
[26] Тот самый случай.
Питерс глотнул чаю и остановил на мне свой взгляд.
— Разумеется, я постараюсь помочь, хотя плохо представляю, что я могу сделать для вас.
— Может, в школе есть какие-нибудь документы, касающиеся коллекции, нечто вроде архива?
— Да, припоминаю, в библиотеке, кажется, есть что-то такое, некий журнал учета. Можете посмотреть его, если хотите.
— Спасибо, вы очень любезны. А еще, поскольку мне интересно понять, как люди воспринимают эти предметы, не могли бы вы свести меня с кем-нибудь из бывших сотрудников школы, например, или бывших учеников? Думаю, хорошо бы услышать мнение как можно более широкого круга людей, представителей нескольких поколений.
— А какие вопросы вы намерены им задать?
Ягодка из кекса застряла у меня в горле.
— Простите. — Я прокашлялся. — Ну, например: что вы подумали, когда впервые увидели такой-то предмет? Восприняли его как исторический экспонат, произведение искусства или как то и другое одновременно? И чем, по-вашему, он отличается от экспонатов в традиционном музее?
— Ясно.
Я подумал про религиозные книги на полках в гостиной Питерсов и добавил:
— А также имеют ли для вас эти реликвии и прочие экспонаты некое религиозное значение? Воспринимаете ли вы их как символы духовного начала?
Директор школы смотрел в пол, обдумывая мои слова. В ожидании его решения я чувствовал, как у меня учащается пульс, но заставлял себя сохранять самообладание. Наконец Питерс поднял голову, посмотрел на меня и улыбнулся.
— Да, это может быть очень интересно, — согласился он. — Полагаю, вы планируете провести исследование и в других местах?
— Безусловно, — подтвердил я. — Хотя пока еще не решил, куда податься после вас. В принципе это может быть любое место, где есть коллекция произведений искусств, которая выставляется там для обозрения на протяжении многих лет и имеет тесную связь с данным местом. В общем, это может быть какая-то церковь, местный музей или школа, что угодно. Разумеется, мне придется ограничиться каким-то определенным количеством объектов, и, если вы можете посоветовать что-то конкретное, я с удовольствием выслушаю ваши предложения.
К тому времени, когда я закончил свою речь, я почти убедил себя, что это вполне стоящая и даже интересная тема для исследования.
— Мне ваша идея нравится, но у меня к вам есть один вопрос, — сказал Питерс, пристально глядя на меня. — Почему вы остановили свой выбор на Уинтерборн-Эбби? В конце концов, мы, так сказать, находимся не в центре событий, да и коллекция у нас, хоть в ней и есть ряд весьма ценных предметов, довольно скромная.
К такому вопросу я не был готов. Чтобы выиграть время, я сделал вид, будто у меня опять запершило в горле.
— Простите, — выдавил я, прокашлявшись. — Боюсь, причина довольно глупая. Будучи подростком, я прочитал «Дискуссионный клуб» Гордона Крейса. Кажется, одно время он преподавал здесь?
Услышав имя писателя, Питерс недобро прищурился. Атмосфера в комнате мгновенно изменилась, но я был вынужден продолжать.
— Эта книга произвела на меня огромное впечатление. Особенно описания аббатства, школы и пейзажа. А по прошествии нескольких лет после ее прочтения я с родителями отдыхал летом на полуострове Пурбек
[27] и упросил их съездить посмотреть Уинтерборн-Эбби. Красота этих мест потрясла меня и, думаю, навсегда осталась в моей памяти.
Я рассмеялся над собственной глупой сентиментальностью, но выражение лица директора школы не смягчилось.
— Я надеялся, что все давно уже забыли про эту нелепую книгу, — со вздохом произнес Питерс. — Я предпочел бы о ней вообще не говорить.
Он встал с кресла.
— В понедельник утром приходите ко мне в школу. Посмотрим, что можно для вас сделать. Я распоряжусь, чтобы миссис Фаулз, наш библиотекарь, оказала вам содействие.
В сопровождении Питерса я направился к выходу. При этом меня не покидало ощущение, что директору школы не терпится выпроводить меня, будто, произнеся имя Крейса, я осквернил его дом.
* * *
— Думаю, это последние, — сказала библиотекарша, седая женщина с печальными глазами, кладя на стол три тонкие книги в переплете из зеленой кожи. — Если нужно что-то еще, только скажите, и я сразу вам принесу. Если понадоблюсь, я в библиотеке. Вы ведь знаете, где это?
— Да, — кивнул я. — Мистер Питерс мне показал. Спасибо.
Чуть раньше утром директор предложил мне просмотреть касающиеся коллекции документы, что хранились в школе, и сообщил библиотекарше о моем проекте, посоветовав ей принести материалы в его приемную, где меня никто не будет тревожить. Директор также пообещал дать адреса или номера телефонов бывших работников школы и учеников, но, разумеется, сразу попросить у него эти сведения я не мог. Поэтому следующие несколько часов я просматривал книги учета, записывая данные о происхождении различных реликвий, рельефных изображений, статуй и картин, выставленных для обозрения в аббатстве. Я знал, что должен владеть подобной информацией на тот случай, если меня спросят о моем проекте.
Через дверь, отделявшую приемную от кабинета, до меня от случая к случая доносились звонки телефона и затем тихий голос Питерса. Иногда я слышал, как он открывает дверь кому-то из коллег или учеников, но разговаривали они приглушенными голосами, поэтому слов я разобрать не мог.
Я захлопнул последний журнал, взял свой блокнот, вышел из приемной и направился в библиотеку. В коридоре толпились мальчишки, одни были умытые, чистенькие, другие — грязные, взъерошенные; все они смотрели на меня с робостью и любопытством. Я постучал в дверь библиотеки и вошел в большое просторное помещение с лепными украшениями на потолке и грандиозным мраморным камином. В открытую дверь я увидел комнату меньшей площади, где за столом сидела и читала миссис Фаулз. При моем появлении она подняла голову.
— Вам нужна моя помощь, мистер Вудс?
— Да, если можно. Я просмотрел книги. Они мне очень помогли. Спасибо.
— Что ж, я рада. Вы еще что-то хотели бы посмотреть?
— Нельзя ли взглянуть на материалы, которые помогли бы отследить кое-кого из бывших работников школы и учеников?
— Мистер Питерс вам, вероятно, объяснил, что нам нужен список имен. Тогда мы смогли бы посмотреть соответствующие записи и выяснить, есть ли у нас какие-либо сведения об этих людях.
— Да, мистер Питерс говорил об этом, поэтому я подумал, что, возможно, было бы неплохо начать… ну не знаю… со школьных журналов или со списков учащихся каждого года.
— Журналы у нас есть — за их издание, думаю, отвечала кафедра английского языка, — но должна сразу предупредить: не за все годы. Некоторые номера не издавались. А вот списки учащихся сохранились все, начиная со дня основания школы в начале пятидесятых. Также есть несколько альбомов со всякой всячиной — фотографиями, сообщениями о всяких достижениях и так далее.
— Замечательно, — сказал я, улыбнувшись.
— Простите, что не смогу помочь вам прямо сейчас. Я жду класс тринадцатилетних. Они вот-вот должны подойти. — Библиотекарша глянула на часы и на секунду задумалась. — Но если вы готовы обойтись без моей помощи, покопайтесь в книгах в задней комнате. Если хотите, конечно. Туда ребят пускают только с особого разрешения, так что мешать вам никто не будет. Кстати, там есть небольшой стол и стул. Они в вашем распоряжении, если угодно.
Миссис Фаулз опустила вниз глаза и стала теребить уголок синей папки, словно собственный акт доброты смутил ее и она ждала, что ее предложение будет с ходу отвергнуто.
— Вы необычайно любезны, — с неподдельной искренностью в голосе произнес я. — Огромное вам спасибо.
Она подняла голову. Гомон мальчиков, идущих по коридору, приближался.
— Ой, они уже почти здесь. — Миссис Фаулз направилась к двери, которая вела в глубь библиотеки.
Я проследовал за ней в тесное помещение, и мы стали пробираться по узким проходам между полками. Миссис Фаулз покраснела.
— Думаю, вы без труда тут сами разберетесь. Книги о школе главным образом на этой полке. — Она показала на высокий деревянный стеллаж. Я услышал, как открылась библиотечная дверь и мальчики начали входить в помещение. — Школьные журналы на той, а альбомы начинаются… — она показала на самый низ стеллажа, — …да, примерно здесь.
— Еще раз большое спасибо, — опять поблагодарил я библиотекаршу.
— Подойду к вам через час, — сказала она.
На прощание миссис Фаулз улыбнулась мне, и ее глаза, такие печальные еще некоторое время назад, просияли от удовольствия. Видимо, мало было тех, кто ценил ее услуги. Мне было приятно, что я доставил ей радость.
Я пробежал глазами по книгам на полке. Водя пальцами по их корешкам, стал читать названия: «История Уинтерборн-Эбби»; «Уинтерборн-Эбби: школа и аббатство»; «Браун Большие Возможности и садово-парковая архитектура XVIII века»; «Архитектура церквей и монастырей Дорсета»; «Здания Англии» Н. Певзнера.
[28] Посвятив все утро изучению пыльных архивов с подробными описаниями архитектуры аббатства и его коллекции произведений искусства, я теперь хотел заняться своей настоящей работой — поисками материалов, в которых содержались бы сведения о Крейсе в ту пору, когда он преподавал в школе, или что-нибудь о Крисе — что-то такое, что давало бы представление о его душевном состоянии до того, как он покончил с собой. Я не знал, что найду, и найду ли что-нибудь вообще.
Я наклонился, собираясь ознакомиться с содержимым неозаглавленных больших альбомов в переплете из голубой кожи, стоявших на нижней полке стеллажа. Взял один из них, не выбирая. На передней стороне обложки золотыми буквами было вытеснено: «Школа Уинтерборн-Эбби в фотографиях. 1957 г.». Когда я открыл альбом, из него выпали два черно-белых снимка. На одном была запечатлена группа учеников, по виду шестиклассников, стоявших перед главным входом в здание школы; на втором — широко улыбающийся кудрявый мальчик, прижимающий к груди какой-то приз. Я положил обе фотографии на пол возле себя, намереваясь вернуть их на место, как только увижу, откуда они выпали, и принялся просматривать альбом. Под каждой фотографией стояла исполненная черной тушью аккуратная подпись — буквально несколько слов, объясняющих суть запечатленного на снимке действа: назначение старосты, итоги успеваемости каждого класса, лучшие спортсмены, музыканты и актеры школы. В самом конце был небольшой групповой снимок учителей и учеников, сфотографированных на зеленой лужайке на фоне здания школы.
Медленно водя пальцем по матовой поверхности снимка, я всматривался в десятки лиц, глядящих на меня с фотографии. В последнем ряду, с краю, зажатый между худым пожилым мужчиной в очках в тонкой металлической оправе и дородной женщиной в твидовом костюме, стоял Крейс. Было трудно увязать тонкие черты мужчины на фотографии — обладателя пышной шевелюры, красивого лица, молодой кожи и веселой улыбки — с тем человеком, которого я знал в Венеции, но, вне сомнения, это был он.
Я вернул альбом на место и взял другой, стоявший рядом, за 1958 год, где нашел аналогичную подборку фотографий: победы в соревнованиях по регби и крикету, музыкальные концерты и драматические представления, в том числе «Сон в летнюю ночь» и «Конец путешествия». Из отпечатанной на пишущей машинке программки к пьесе Шерифа
[29] я узнал, что этот спектакль поставил Крейс, однако во всем альбоме нашлась только одна фотография, где он был запечатлен: опять-таки групповой снимок на последней странице альбома, на котором он выглядел почти так же, как и в предыдущем году.
Я открыл последнюю страницу альбома с фотографиями за 1959–1960 годы и стал всматриваться в лица, ища Криса, мое второе «я». Крейс на этом снимке был, смотрел в объектив с довольным выражением на лице, а вот Крис отсутствовал. Равно как и его отец. Я посмотрел на дату фотографии: 6 июня 1960 года. К тому времени Джон Дэвидсон был уже семь месяцев как мертв.
Я стал листать альбом и через пару страниц увидел фотографию человека в мешковатом дешевом твидовом пиджаке, стоящего на сцене. Вид у него был смущенный, даже удивленный, будто он никак не ожидал, что кто-то, тем более фотограф, может проявить интерес к его ничтожной персоне. Надпись под фотографией гласила:
«Джон Дэвидсон, органист и учитель музыки в школе Уинтернборн-Эбби, после исполнения „Прелюдий“ Баха.
Октябрь 1959 г.».
Трудно было найти сходство между Крисом и его отцом. Судя по тем фотографиям, что показал мне Шоу, Крис был красивым мальчиком с массивной челюстью, белокурыми волосами и умными глазами. А этот мужчина выглядел так, будто из него высосали все жизненные соки: под его глазами залегли темные круги, кожа имела нездоровый землистый оттенок.
Только я собрался закрыть альбом и взять следующий, как на одной из быстро перевернутых страниц мой взгляд выхватил слова «дискуссионный клуб». Я вернулся на эту страницу. Вместо фотографии туда была вклеена заметка, сообщающая о том, что дискуссионный клуб Уинтерборн-Эбби одержал победу над командой Пембертон-Колледж. В заметке перечислялись участники клуба. В числе них были мальчики, о которых Крис упоминал в своем дневнике: Мэтью Ноулс, Тимоти Флетчер, Адриан Левенсон и Дейвид Уорд. Обсуждалась тема, предложенная командой Уинтерборн-Эбби: «О человеке судят по манерам». В конце заметки были такие слова:
«Мистер Гордон Крейс также выражает особую благодарность Кристоферу Дэвидсону, великолепно справившемуся с обязанностями секретаря команды».
Я переписал в свой блокнот интересующие меня данные и взял альбом за следующий год. В конце альбома я увидел то, что искал, — групповую фотографию, на которой фигурировали и Крейс, и Крис. Наставник и ученик стояли, глядя в объектив; их разделяли несколько человек. Вид у Крейса был загадочный, даже немного насмешливый; у Криса — страдальческий и неуверенный. Казалось, он прикусил изнутри щеку.
Снимок был сделан после очередной победы дискуссионного клуба, 7 марта 1961 года — спустя два года после гибели отца Криса и за шесть лет до его собственной смерти.
Из библиотеки донеслись голоса мальчиков. Я выпрямился и осторожно выглянул из-за стеллажа, проверяя, не идет ли ко мне миссис Фаулз. Ее нигде видно не было. Я взял альбом с фотографией Крейса и Криса и, просовывая указательный палец правой руки под каждый приклеенный уголок снимка, аккуратно отделил его от альбомного листа, на котором остались четыре белые отметины. Я положил фотографию в свою сумку, спрятав ее между страницами блокнота. Мне было немного стыдно за свой поступок, ведь миссис Фаулз была так добра ко мне; хотя, с другой стороны, я лишь выполнял свою работу: собирал материал любым доступным способом. Я был уверен, что при написании книги мне понадобятся все добытые сведения, каждый незначительный факт.
Я повернулся к полке, на которой, как сказала миссис Фаулз, лежали школьные журналы. Взял одну картонную папку, открыл ее, поднял механический прижим, придавливавший стопку документов. Первые несколько страниц оказались разрозненными выдержками из старого ежегодного бухгалтерского отчета — листы с колонками цифр, обозначающими затраты на строительные работы. Под ними лежала желто-коричневая папка, в которой находился тонкий журнал с гербом школы на обложке, выпущенный осенью 1960 года. Кто-то — вероятно, один из учащихся — придумал весьма грамотный дизайн обложки, расположив буквы названия «Взрыв» вокруг украшения на верху гербового щита так, что казалось, будто они вылетают из герба. Я стал быстро листать журнал, бегло просматривая отрывки высокопарной прозы, стихотворение какого-то мальчика, в стиле Вордсворта повествующего о прогулке на лоне природы, сонет о горечи утраты и смерти, из последней строчки которого явствовало, что автор горюет о своей собаке. Но имени Криса я нигде не встретил, а Крейс упоминался только в отпечатанном на внутренней стороне обложки тексте из двух предложений, в котором ему выражали благодарность за помощь в издании журнала.
Я стал просматривать другие журналы, листал страницу за страницей, выискивая нужные мне сведения, но не находил ничего интересного. Это была скучная, нудная, утомительная работа. Подавив зевок, я закрыл первую папку и сел за стол. По крайней мере, теперь я знал несколько фамилий, которые можно будет проверить по официальным школьным спискам. Конечно, я скажу, будто бы выбрал их произвольно во время просмотра альбомов и журналов. Надеюсь, никто не усмотрит между ними скрытой связи, не заметит, что все мальчики были участниками дискуссионного клуба Крейса.
Потом мне в голову пришла одна мысль. Я вспомнил про дату публикации романа Крейса. Заглянул в свой блокнот. «Дискуссионный клуб» был издан 4 марта 1962 года. Я взял с полки следующую папку, поднял зажим, но вместо того, чтобы старательно, страница за страницей, листать каждый журнал, вывалил их все на стол и стал искать тот, на котором стояла бы нужная мне дата. Все журналы были за 1961 год. Я запихнул их в папку, пообещав себе, что сложу по порядку позже, опустил зажим, убрал папку в сторону и взял другую. Открыв ее, я увидел дату: 1962 год — и почувствовал, как все мое существо сотрясла нервная дрожь. Но потом я вспомнил слова миссис Фаулз о том, что журналы издавались нерегулярно. Стал бы Крейс возиться с изданием школьного журнала как раз накануне публикации своего собственного романа? А если бы и стал, сохранился ли этот номер?
Я быстро нашел зимние и осенние издания и стал с жадностью их листать. Весенних номеров не было, но на дне папки лежал летний выпуск с помятой обложкой, у которой был оторван верхний правый угол. Дизайн этой обложки был несколько иной: графика взрыва осталась, но сам герб был изображен в виде солнца, а под названием кто-то написал: «Сенсация лета».
Я открыл журнал на той странице, где было помещено интервью с Крейсом, и не поверил своему счастью. В начале статьи одной строкой сообщалось: «Интервьюер — Кристофер Дэвидсон». В первом абзаце своей статьи Крис вкратце объяснял, почему он взял интервью у своего наставника по английскому языку.
«Мистер Крейс, при всех его достоинствах, коих у него много, не относится к той категории людей, у которых „Взрыв“ обычно берет интервью. Но в данном случае мы делаем исключение, причем обращаемся к нему не как к блестящему преподавателю, который учит нас понимать и анализировать поэзию и прозу, а как к писателю — создателю недавно опубликованного романа „Дискуссионный клуб“. Впервые его книга вышла в свет в марте этого года и поначалу — надеюсь, мистер Крейс не обидится на меня за эту подробность — не пользовалась большим спросом у читателей, но недавно, благодаря отзывам в „Таймс“ и во многих других средствах массовой информации, она попала в список бестселлеров. В настоящий момент, когда верстается данный номер, роман нашего преподавателя занимает третью строчку в этом списке, и даже идут разговоры о том, чтобы экранизировать „Дискуссионный клуб“. Мистер Крейс любезно согласился найти окно в своем плотном расписании, чтобы дать журналу „Взрыв“ короткое интервью.
Вопрос. Известие о том, что вы написали роман, явилось полной неожиданностью для многих сотрудников и учащихся нашей школы. Сколько времени у вас ушло на работу над этой книгой?
Ответ. Писать роман я начал в первые месяцы 1960 года, и после того, как наметил первоначальный сюжет, работа пошла сама собой. Я не собирался делать тайну из своего занятия. Сразу оговорюсь, что писал я главным образом для собственного удовольствия и уж никак не думал, что мою книгу опубликуют. Должен сказать, что она вообще могла бы быть не издана. Дело в том, что по окончании работы над романом я отправил рукопись в ряд лондонских издательств, но они все забраковали книгу. В итоге, роман купило одно маленькое издательство за символические деньги. Конечно, я ничуть не расстроился, что мне заплатили так мало. Я был рад, что хоть кто-то согласился напечатать мое творение. Странно, что мой роман опубликовали, и, честно говоря, еще более удивительно, что кто-то хочет его читать.
Вопрос. Как вы относитесь к тому, что ваш роман стал бестселлером?
Ответ. Я потрясен. Просто в шоке, честное слово. По-другому и не скажешь. Но, разумеется, я рад, что читателям книга понравилась. Кажется, в нашей стране мой роман разошелся в количестве 60 000 экземпляров. В следующем году его намерены издать в так называемом карманном формате, и издатели надеются, что книга будет раскупаться столь же успешно. Они также ведут переговоры о ее продаже в зарубежные страны, в том числе в Америку.
Вопрос. Что изменилось в вашей жизни в связи с публикацией вашей книги?
Ответ. Да в общем-то, ничего. Многие, вероятно, сочтут, что я лукавлю, но это так. Я по-прежнему преподаю здесь и — вопреки разным слухам — планирую работать в школе и в следующем году. Конечно, я попытаюсь написать новый роман, но работу над ним пока еще не начал.
Вопрос. Какие отзывы вы получили на вашу книгу?
Ответ. Ну… (Мистер Крейс рассмеялся.) Думаю, некоторые мои коллеги отнеслись к ней с неодобрением, когда узнали, что ее содержание — как бы это сказать? — несколько мрачновато. Они сочли, что мое творение может принести дурную славу школе и все такое. Конечно, я понимаю их озабоченность, но, в конце концов, это ведь всего лишь художественный вымысел. Да, вне сомнения, Уинтерборн-Эбби явилась первообразом, в архитектурном плане, описанной в романе школы, но, разумеется, и речи не может быть о том, что кто-то из здешних учащихся разделался с учителем античной литературы. Да и сам мистер Гибсон не допустил бы этого. (Мистер Крейс снова рассмеялся.)
Вопрос. Что вдохновило вас на создание этой книги?
Ответ. (Продолжительная пауза.) Что вдохновило? Хм, трудно сказать. (Очередная пауза.) Полагаю, моя преподавательская деятельность в этой школе. Что же касается конкретики — основы сюжета, развития самой сюжетной линии и так далее, — все это, так сказать, плод моих фантазий. Боюсь, не самых красивых».
Только я закончил читать интервью, как услышал приближающиеся шаги. Это была миссис Фаулз.
— Как дела? — поинтересовалась она.
— Замечательно, — ответил я. — Здесь у вас просто кладезь информации. И все содержится в таком порядке.
Ее кремовые щеки окрасились клубничным румянцем.
— Нет, правда, вы на славу потрудились, — сказал я. — Выше всяких похвал.
— Вы в самом деле так думаете? Я просто стараюсь добросовестно выполнять свою работу. Ничего особенного не делаю. Слежу, чтобы все стояло на своих местах.
— Вы мне очень помогли. Даже не знаю, как вас благодарить.
Миссис Фаулз потупилась и стала мять шов на своей цветастой блузке.
— Если вам еще что-нибудь нужно?..
— Не могли бы вы проводить меня к школьному секретарю? Я выбрал несколько имен. Может, она согласится посмотреть телефоны и адреса этих людей. Тогда я написал бы им, задал несколько вопросов.
— Да, конечно. Следующий урок у меня через… — она взглянула на настенные часы, — …примерно через четверть часа, но я с радостью представлю вас. Вы видели ее… миссис Барик… утром?
— Секретаря директора? Да, видел мельком, но нас не представили друг другу.
Я прошел по коридору к кабинету директора школы следом за миссис Фаулз. Она постучала в комнату, где находилась секретарша, и открыла дверь, пропуская меня вперед, затем тоже вошла. За столом, содержавшимся в идеальном порядке, сидела симпатичная белокурая женщина; на вид ей было чуть больше пятидесяти лет.
— Кэтрин, это Адам Вудс… наверно, директор говорил вам о нем? — обратилась к секретарю миссис Фаулз. — Этот молодой человек пишет диссертацию о реликвиях и произведениях искусства нашего аббатства.
— Да, конечно. — Секретарша встала и пожала мне руку. — Здравствуйте. Директор говорил, что, возможно, вы зайдете.
Ее голубые глаза искрились. Казалось, улыбка не сходит с ее лица.
— Я оставлю вас, — сказала миссис Фаулз. — Спасибо, Кэтрин. Мистер Вудс, если вам понадобится что-то еще, вы знаете, где меня искать.
— Да, еще раз большое спасибо вам за помощь, — сказал я, посмотрев на библиотекаршу.
Чуть покраснев, она направилась к выходу.
— До свидания, — проговорила миссис Фаулз, закрывая за собой дверь.
— Спасибо, Джанетт, — сказала ей вдогонку секретарша. Взяв со стола блокнот и ручку, она повернулась ко мне. — Чем могу служить?
Я прокашлялся.