— От чего?

— Сердце.

— Какие-нибудь документы оставил?

— Тексты проповедей и письма Марьяны. Святыми он считал эти письма. Мы и нашли их в тайничке в алтаре во время ремонта. Совсем недавно нашли. Андрюшке и отдали: он в это время мимо церкви шел.

— Кто-нибудь был в квартире, когда наступила смерть? Марьяна или еще кто?

— Марьяна потом пришла. А с ним псаломщик был. Лука Лукич. Он вместо хозяйки за нам присматривал. Тоже кое-что об отце Серафиме рассказать может.

Саблин шел в управление пешком, сквозь мелкий, моросящий дождь — не такой уж он был пронизывающий, чтобы пережидать его где-нибудь под крышей, и тщательно перебирал в памяти рассказ.

«А что мне дал этот необязательный разговор? Немного. Даже просто мало. Биографию не совершавшего преступления, но вполне подходящего преступника. Если бы Вдовину убил Андрей Востоков, я бы не искал мотива: сокровище было бы уже у него. Он неглуп, предприимчив, коварен и аморален. Только он убил бы не столь примитивно: во-первых — скрытно, а во-вторых — не оставляя следов. Однако он не убивал Марьяну. У него стопроцентное алиби. Убил другой, неподходящий для роли убийцы, нечаянно убил, без мотива. А я все-таки ищу этот мотив вопреки всем экспертам и убеждению следователя прокуратуры. Смысл есть, если есть корысть. А корысть есть, если есть сокровище. Мы пока не нашли его, но я вправе задать себе вопрос: почему убийство произошло только теперь, годы спустя после смерти протоиерея? Ответ подбросил мне отец дьякон, когда упомянул о пачке писем Марьяны, врученной проходившему мимо собора Андрею Востокову. Может, именно в этих письмах он мог найти упоминание о ценностях, где-то запрятанных его мачехой? Могло так быть? Могло. Я могу себе это представить, но не могу доказать. Письма Вдовиной, вероятно, уже сожжены: Востоков не будет хранить их.

Что же делать? Продолжать поиск? А где искать, у подруг Марьяны, если они у нее были? Можно попробовать. Только вряд ли человек с ее характером будет прятать ценности у подруги. И еще несколько безответных вопросов. Кому принадлежали эти ценности, если они существуют? По утверждению отца Никодима, при изъятии церковного золота или серебра ничто не пропало. Может быть, пресловутое сокровище было личной собственностью отца Серафима? И уже от него перешло к Марьяне? Тогда почему же она не вручила его Екатерине в день ее совершеннолетия и даже ничего не сообщила ей, продержав его в не известном никому тайнике до своей нечаянной смерти? Из-за недоверия к Василию Михееву или Андрею Востокову? Из опасения, что кто-нибудь из них будет претендовать на часть серафимовского наследства? Трудно ответить однозначно — никто не сознается. А заочно не проверишь: свидетелей нет. Остается единственная надежда — псаломщик, принявший протопопово хозяйство Марьяны Вдовиной, Последние дни покойного прошли на его глазах. Может быть, протоиерей перед смертью передал что-то Марьяне или сказал что-либо о судьбе подарка…»

В кабинете Саблина поджидали Глебовский и Князев.

— Какими новостями порадуете, Юрий Александрович? — спросил подполковник.

— Нет хороших новостей, Матвей Георгиевич. Есть негативная характеристика Андрея Востокова. Можно, конечно, вызвать его для «прощупывания». Только, я думаю, ничего нам этот вызов не даст. Приклеить Востокова к убийству Вдовиной пока просто нельзя.

— Пока? — вопросительно подчеркнул Князев. — А может быть, вообще нельзя? Биография, говоришь, негативная, но сейчас он чист — Веретенников проверил. В комиссионном им довольны. Да и твои епархиальные экскурсии пока безрезультатны. Пожалуй, соглашусь с Глебовским: надо заканчивать следствие и передавать дело в суд.

— Повременим, — осторожно сказал Глебовский.

Подполковник даже не понял — так удивился он реплике следователя.

— Как повременим? Зачем?

— У Саблина еще тлеет уголек надежды. Впрочем, Юрий Александрович, объясните подполковнику все сами.

Саблин взглядом поблагодарил Глебовского.

— Когда Вдовина покинула дом отца Серафима, — начал он, — услужать ему стал псаломщик. В церковной иерархии это дьячок. Готовит церковь к утренней и вечерней службе, помогает священнику и дьякону при богослужении, поет псалмы, обходит молящихся с шапкой по кругу, иначе говоря, с тарелочкой для пожертвований — что-то вроде «шестерки» в причте. Этот псаломщик после Вдовиной ближе всех стоял к протоиерею. Тот и умер у него на руках. Так вот: сейчас он еще жив и, по словам дьякона, довольно бодр, несмотря на свои восемьдесят с лишним. Уж если он ничего не слыхал о сокровище, сдаюсь.

— А я не настаиваю на сдаче, Матвей Георгиевич, — сказал следователь. — Саблин проник в закрытый мир и от одного к другому в этом мире может что-нибудь узнать об интересующих нас ценностях. Версия его соблазнительна и не стоит отказываться от нее.

Дверь Саблину открыл высокий старик, костлявый, но годами не согнутый, заросший седыми космами, торчащими из-под черной скуфьи. Одет он был, несмотря на припекавшее летнее солнце, в вывороченный дубленый полушубок, древний, как и его владелец, насквозь вытертый и заштопанный, неопределенного грязного цвета. Открыл он дверь одноэтажной дворницкой каморки с топившейся русской печью. На Саблина пахнуло затхлым и жарким пылом.

— А ведь я к вам, отче, не знаю, как именовать вас. Послал меня отец дьякон. Поговорить надо.

— Это можно, — сказал старик. — Я с властями в мире живу.

Он вышел на улицу, указав на стоявшую под окном дворницкой такую же доживающую свой век скамью — покосившуюся, щербатую.

— Жарковато тебе будет, товарищ начальник, у меня в идо-ловом капище. Я его сейчас под баньку сотворяю.

— Я вас ненадолго задержу, отче, — извинился Саблин.

— Так и зови, — подтвердил старик. — Для отца Панкра-тия рылом не вышел: звание не то. А Панкрашкой вроде бы и неловко: все-таки дьячок. А ты хорошо говоришь, товарищ начальник. Вежливо. По-церковному.

— А почему вы меня называете «товарищ начальник»? Я же не в форме.

— Я тебя и в форме видел, когда ты в собор приходил.

— Память у вас хорошая?

— Как скажешь. Что в старину было — помню. Что вчера — могу и забыть.

— Отца Серафима помните?

— Еще бы. И службы его, и домашность. Каждый денек, с ним проведенный. Бывало, придем с обедни, он перед трапезой и мне свое слово скажет. И я от него говорить по-евангельски научился, а проповеди свои он при мне писал и мне читал их, всегда спрашивая: от ума или от души? Вот отец Никодим не спросит: у него все от ума. Жесткое слово у него, монашеское. А отец Серафим в миру жил. Бога славил, но и людей не забывал.

— Тяжело было ему с Марьяной расстаться? — спросил Саблин.

Отношение ее брата Дона тоже было неоднозначным. Когда он бывал в хорошем настроении, объяснила Танда, он мог заявить с улыбкой:

— Страдал. Что ж поделаешь, когда указ его преосвященства был таков. Наш архиерей — старых дум человек. Но человек. И быть бы отцу Серафиму в другом приходе, ежели бы владыка не сжалился.

— Хороша жалость, — усмехнулся Саблин. — С любимым человеком порвать, отца у ребенка отнять…

— Я очень рад, что вы поженились. В некотором смысле, это я вас сблизил, влюбленные! — Но когда у него начиналась депрессия, Дон утверждал, что эта история ни к чему не приведет: — Они никогда не выпустят Миллигана!

— Он использовал Билли, — сказала Танда. — Когда-то я проносила травку моему брату, понемногу, но на каждой встрече. Когда у меня начались отношения с Билли, Томми заявил: «Я больше не хочу, чтобы ты рисковала. Я не могу этого позволить». Мой брат может любезно общаться с Билли, а минуту спустя послать куда подальше. И я знаю, что Дон им манипулирует, угрожая запретить мне его навещать. Но я говорю вам: у меня даже и мысли нет, чтобы выбирать между братом и Билли!

— Не может священник вторично жениться — не дозволяет устав. Был грех у попа? Был. Ну и пришлось отмаливать.

Через семь недель после их брака Танда не появилась во время, отведенное для посещений.

— А на чей счет Марьяна жила? Запевала в церковном хора — невелики доходы. А ей ребенка растить.

Аллен позвонил своей сестре, чтобы узнать, что случилось с его женой.

— Вырастила. Я каждую неделю то подарки, то деньги возил.

— Она недавно ушла, — сообщила Кэти. — В это время она уже должна быть в клинике.

Аллен почувствовал странное ощущение под ложечкой.

— Дорогие подаркн-то?

— Загляни, пожалуйста, в ее шкаф, Кэти.

Через несколько секунд его сестра снова взяла трубку.

— Шкаф пустой! Нет одежды, ничего нет!

— Недешевые. Не любил дешевки покойный. Ребенку игрушки или носильное, ей подчас сережки или перстенек. А ежели часы, то с браслетом. Не жалел денег протоиерей.

Аллен попросил Кэти проверить его банковский счет. Как он и подозревал, Танда полностью его обчистила. Девушка исчезла вместе с их новой машиной и семью тысячами долларов, которые он заработал на продаже своих картин.

Кэти позвонила ему, чтобы сообщить, что нашла у комода прощальное письмо, написанное два дня назад.

— Он, говорят, и умер у вас на руках?

Газета Ситизен опубликовала на эту тему статью под крупным заголовком на первой странице: «Жена Миллигана оставляет лишь прощальное письмо». Коламбус Диспэч на другой день компенсировала задержку информации цитатами из этого письма.



— Воистину так. Исповедался у отца Никодима и за Марьяной послал. А ее дома не было — где-то в очереди стояла. И Катюшка из школы еще не пришла. Ну и потопал назад, чтобы еще живым человека застать. Прихожу, а он уже кончается. Приподнял я его, поцеловал в лоб по-христиански, он и умер у меня на руках.

У МИЛЛИГАНА НИ ЦЕНТА ПОСЛЕ УХОДА ЖЕНЫ

Робин Йокам

— А он не советовался с вами, как дочь свою обеспечить?

Новая супруга мистера Уильяма С. Миллигана сбежала, прихватив с собой сердце мужа, а также общий автомобиль и 6250 долларов с банковского счета.

В следующее воскресенье у Миллигана не найдется ни одного повода для радости, хотя в этот день ему исполнится 27 лет, к тому же это будет день Святого Валентина, который он должен будет отпраздновать в качестве новобрачного. По словам его сестры, он взбешен и глубоко оскорблен отъездом жены Танды Миллиган, в девичестве Танда Кей Бартли.

Псаломщик задумался, вспоминая. В старческих глазах его с большими зрачками — должно быть, болел глаукомой — отразилось радостное сочувствие.

21-летняя девушка оставила на комоде в его комнате прощальную записку, в которой она заявляет, что не может больше выносить «оказываемого на нее со всех сторон давления», признается, что она, вероятно, не должна была выходить за него замуж. Она осознает, что поступает недостойно, оставляя его, и просит прощения за «тайный отъезд».

— Был разговор, припоминаю. — сказал он. — Даже два. Один раз, когда Марьяна приходила, он при мне ей сказал: о деньгах, мол, не тревожься, я свой вклад на сберкнижке откажу на твое имя в завещании. Ну, а кроме того, подарок на будущее. Вот в Загорск съезжу…



— Почему в Загорск? — перебил Саблин.

— К профессору какому-то. Ведь духовная академия у патриарха в Загорске.

Первым желанием Аллена было броситься к телефону и позвонить Мэри, но, едва не набрав номер, он положил трубку. Аллен не собирался причинять боль верной девушке, любившей его по-настоящему. Он упрекал себя за то, что повел себя так глупо, допустив, чтобы красота Танды затуманила его разум, и он поверил в ее фальшивую любовь

Старик рассказывал так медленно, что Саблин опять не стерпел — прервал:

В отличие от Мэри, Танда не давала ему никакого интеллектуального стимула. Он должен был привести себя в благостное расположение духа, прежде чем войти в комнату для свиданий и поговорить с ней. Большинство разговоров сводилось к монологам Танды о лаке для ногтей, одежде, которую она хотела купить, о последних дисках и модной музыке.

— А зачем к профессору?

Аллен не мог отрицать, что красота девушки была электризующей, но когда Танду охватывал гнев, она могла быть очень жестокой. Теперь он убедился, что она всего лишь использовала его в собственных интересах. Должно быть, она представляла себе, что после публикации книги, посвященной его истории, его картины принесут ему много денег. Сейчас, когда она его бросила, Аллен понял, что девушка, вероятно, с самого начала все спланировала.

— Посоветоваться. О чем? Не знаю — не спросил. Неловко было в чужую душу с назойливыми вопросами лезть. А второй разговор об этом был уже в преддверии смертного часа его. Начался сердечный приступ. Я ему горчичники на грудь и на спину поставил, капли от сердца дал. Отошло. Выпил он холодного чаю с лимоном и говорит: «Есть у меня сокровище, Панкрат. — Так и сказал: сокровище. — Никому, — говорит, — не открываю — что. И тебе не открою, хоть ты и человек верный. Но Катю я на всю жизнь обеспечу». А я его все хозяйство знаю: нет у него никакого сокровища. Думал, гадал о сем — так и не догадался.

Он рассказал Писателю про свое психологическое состояние на данный момент

Саблин дрогнул, как от удара. Сокровище! Вот откуда попало оно в язык Михеевых, от которых услышала это слово проходившая мимо окон свидетельница. Значит, прав он, предполагая корыстный мотив преступления. Значит, сокровище все-таки существует, где-то далеко и хитроумно запрятанное. Но чтобы найти его, надо прежде всего знать или хотя бы предполагать, что это такое.

— Я продолжаю чувствовать в себе несколько личностей, но за исключением состояния кризиса, во мне царит общая гармония. Скука ‒ самое неблагоприятное из чувств, которые испытываешь, находясь здесь, и лучший способ ее избежать ‒ чаще пускать в пятно детей. Их мир намного меньше: если дать им какую-то интересную вещицу, то они будут счастливы несколько часов.

— Может, подружки Марьяны знают? — вырвалось у Саблина.

Когда Писатель спросил, что происходит в его сознании, когда одна личность уступает место другой, то Билли описал это так:

— Не было тогда у нее подружек, — погасил эту надежду старик. — Отец Серафим не любил бабьего трепа.

— А ездил протоиереи в Загорск? — словно ощупью пробивался к загадке Саблин.

— Я вижу все, что происходит, ведь какая-то часть меня все равно остается. Не знаю, сможешь ли ты это понять. Представь, что испытал бы ты, человек, живущий словами, вдруг утратив способность к чтению? Минуту назад ты был абсолютно уверен, что умеешь читать, а сейчас ‒ не можешь прочесть ни слова. Части моего «я» в буквальном смысле оторвались друг от друга. Моя память покидает меня. Я смотрю на физическое уравнение и понимаю его смысл, но в один момент я перестаю узнавать все символы. Хочешь верь, хочешь нет — но это ощущение имеет свою положительную сторону. Вместе с неведением приходит невинность. Вместе с невинностью приходят наивность, умиротворение и чистота.

— Ездил. За месяца два перед смертью. Довольный приехал. Даже веселый.

Он назвал условия, необходимые для того, чтобы Учитель существовал вечно.

— Когда мне придется взять на себя ответственность за функциями, подобными адаптации к окружающему миру, это станет возможно. Я больше не смогу относиться к себе небрежно и довольствоваться присутствием в центре событий. Я больше не смогу бегать от своих обязательств. И когда реальность влепит мне здоровенную пощечину и вручит потребность день изо дня справляться с ежедневной рутиной, мне придется оставаться в сознании. И этого я желаю больше всего на свете.

— Не рассказывал вам о своей поездке?

Он не старался продемонстрировать докторам, что он уже не распадался на части.

— Не. Даже вроде бы совсем затаился.

— Я знаю, как работают учреждения, подобные этому. Строго говоря, им наплевать, что происходит у тебя в голове. Если ты не буйный, значит, ты не настолько болен, чтобы оставаться здесь — вот как они думают. Мне нужно в обычную больницу, такую как Афинский центр, где я смог бы научиться адаптироваться к проблемам по мере их появления. Со свободой придет чувство ответственности. А здесь им достаточно того, что у меня есть постель и еда. Возьми человека, наделенного безграничным интеллектом, и запри его в клетке. Единственный способ, который позволит ему вынести это состояние — попытаться выбраться из замкнутого пространства, вырваться или получить вещи извне. Если ничего из этого осуществить нельзя, быстро слетаешь с катушек. Тебя поглощает фрустрация. Ты задумываешься о самоубийстве. В конечном счете, ты окончательно прощаешься с рассудком и сводишь счеты с жизнью. Если же тебе нечем совершить самоубийство, ты уходишь в себя. Чтобы убежать, ты теряешься в мире собственных фантазий, создаешь свою вселенную, абстрагируешься от действительности с помощью порождений собственного разума. Учитель пожал плечами. — Они должны объединить меня и вернуть мне свободу, или дать умереть.

— И вы не расспрашивали?

15 марта 1982 доктор Джон М. Дейвис, сменивший Джудит Бокс на посту руководителя регионального отделения судебной медицины, представил следующий письменный отчет:

— Мое дело маленькое. Я не духовник. Да и у отца Серафима, ежели он молчит, слова не выпросишь. Строг и взыскателен ко всему причту был. К тем, кто причислен.

«Нам кажется, что мистеру Миллигану была оказана надлежащая медицинская помощь, и что в достаточно сложный период своей жизни он продемонстрировал подлинное самообладание без манифестации деструктивных начал.

— А я к вам за этим и пришел, отец Панкратий, — со вздохом высказал Саблин. — Чтобы побольше узнать о сокровище. Кто хранит, где хранит и что хранит?

Вследствие вышеупомянутых психологических тестов и многочисленных бесед, целью которых была попытка определить опасность пациента, клинический психолог и лечащий психиатр пришли к следующему мнению: никакого явного признака потенциальной опасности у мистера Миллигана не выявлено. Поэтому данный пациент больше не нуждается в усиленных мерах безопасности, и суд принимает решение о переводе в государственную психиатрическую клинику с меньшими ограничениями, для дальнейшего терапевтического лечения».

— А ты самого протопопа спроси.



— Серафима? Нехорошо так шутить, отец Панкратий, — укоризненно сказал Саблин.

Неделей позднее медицинская комиссия, собравшаяся на заседание по вопросу пересмотра приговора, подчеркнула, что реакция Миллигана на потерю жены доказывает: его положение стабилизировалось, и он уже не представляет опасности ни для себя, ни для окружающих.

— А я не шучу. Последние месяцы перед смертью покойный начал дневник вести. Каждый денек в школьную тетрадь записывал.

Во время своей беседы с комиссией, доктор Дейвис заявил судье Флауэрсу, что умение сдерживать эмоции, которое продемонстрировал Миллиган после ухода жены, произвело на него сильное впечатление.

— А где дневник?

Как и всем лицам, успешно прошедшим тест Ханда (что подтверждало отсутствие угрозы от пациента для себя и окружающих), он рекомендовал перевести Билли в открытое заведение.

— У нового протопопа спроси. У отца Никодима. По воле покойного, я тому эти тетрадки и отдал.

Когда судья Флауэрс приказал, наконец, перевести Билли в Афинский центр, Департамент психического здоровья пытался отсрочить этот перевод, обосновывая это тем, что Миллиган не сможет получить в этом заведении надлежащего ухода. Тогда Флауэрс заявил: если Миллиган в самые короткие сроки не будет переведен, он привлечет к ответственности лиц, препятствующих осуществлению правосудия.

Протоиерей встретил Саблина сухо, даже не поднявшись с кресла. Он читал. Не улыбаясь, отложил в сторону книжку и снял очки в золотой оправе.

В издании Коламбус Диспэч от 11 апреля 1982 года директор Департамента психического здоровья штата Огайо раскритиковал судью Флауэрса: «Я не доволен его комментариями. Судьи не располагают образованием, которое позволяло бы заниматься медициной, или определять компетентность докторов».

Получив информацию о замечаниях директора, Флауэрс заявил: «Я высказал свое решение, и буду придерживаться его».

— Перечитываю классиков, — признался он. — В данном случае Алексея Толстого. По телевизору показывают «Хождение по мукам». Это, по сути дела, фильм о прошлом нашего государства, каким его видят авторы фильма. Вот мне и захотелось вспомнить, каким оно выглядит в первоисточнике.

Начальник полиции Афин, узнав эту новость, публично высказался против возвращения Миллигана под его юрисдикцию. Выражая недовольство, он заявил, что уверен в той опасности, которую Миллиган представляет для города, и высказался против любого решения, позволяющего ему одному или в сопровождении кого-либо покидать границы центра психического здоровья в Афинах. Мэр Афин занял аналогичную позицию.

— Каждый человек по-своему видит прошлое, — заметил Саблин. — Мне тоже иногда хочется на него взглянуть. Для этого я и пришел.

Студенческая газета Пост университета Огайо выразила противоположное мнение, прямо на первой странице издания от 12 апреля 1982 года, в редакционной статье, озаглавленной:

— Объяснитесь.



— Ваш предшественник, отец Серафим, за несколько месяцев до смерти завел дневник. Мне удалось выяснить, что сохранилось несколько школьных тетрадок и что находятся они у вас.

Будем справедливы по отношению к Миллигану

— Допустим.

Уильям Стенли Миллиган возвращается в Афины, и мы не можем делать вид, что нас это не касается. Однако нас беспокоят не студенты и граждане этого города, а сам Миллиган.

— Я должен изъять их у вас.

Враждебность общественного мнения, подогреваемая средствами массовой информации Коламбуса и некоторыми политиками, ни в коей мере не помогает лечению синдрома множественной личности.

Нас заботит то, что Миллиган получает лечение, адаптированное к его психическому заболеванию. Давайте не будем забывать, что Уильям Стенли Миллиган — человек. Жители нашего города должны проявить сострадание по отношению к человеку в такой ситуации.

— Вы из милиции?

Мы не просим вас встречать Миллигана с распростертыми объятиями. Мы просим вас понять его. Это самое малое из того, что мы можем сделать.

— Из уголовного розыска.



— Протоиерей Серафим никогда не был и, к счастью, уже не будет под следствием, повысил голос протоиерей.

Спустя два с половиной года после перевода в Лиму (осуществленному незаконно), Билли Миллиган упаковал свои личные вещи, готовясь к возвращению в Афины. Когда надзиратель по прозвищу Рваное Ухо и социальный работник сопровождали Учителя, закованного в наручники, к фургону для транспортировки, то они к своему удивлению заметили, что двор клиники, огороженный колючей проволокой, был заполнен пациентами и надзирателями, пришедшими попрощаться.

— А если под следствием кто-то другой, кого могут уличить или оправдать эти записки?

Увидев Миллигана, они махали ему и аплодировали. Руки Билли были закованы в наручники, поэтому в ответ он смог лишь поднять руки, чтобы помахать им. Тот факт, что все они собрались его проводить, грел ему душу — вся эта сцена напомнила ему прощание Роберта Редфорда в конце фильма «Брубейкер». И сегодня, в отличие от дня его свадьбы, он слышал аплодисменты.

— Не вижу таких в его окружении. Нет о них ни слова и в его дневнике.

— Я прочту его и соглашусь с вами, если вы правы. — А если я не дам вам эту возможность?

Саблин улыбнулся.

— Вы служитель церкви, отделенной от государства, — сказал он, — но, как гражданин этого государства, вы обязаны оказывать ему всяческое содействие.

3. «Убейте мне этого сукиного сына!»

Отец Никодим, не отвечая, подошел к стенке с книжными полками и с верхней вынул втиснутые меж книгами три школьные тетрадки. Ему было явно жаль расставаться с ними.

Миллиган прибыл в афинский центр психического здоровья 15 апреля 1982 года. Охрана сопроводила Билли в его старое отделение, где с него сняли наручники. Пациенты и работники улыбались, поздравляли его с возвращением. Главная медсестра просто сказала ему: «Добро пожаловать домой, Билли».

Когда через несколько дней пришел Писатель, его ждал Учитель.

— Не понимаю, — проговорил он недоуменно, — зачем вам понадобились записки священника? Ведь это же чужой вам мир, свои радости и печали, свои заботы и прегрешения. Я читал их, как исповедь покойного, а тайна исповеди для меня священна.

— Я рад, что это ты, — сказал Писатель, пожимая ему руку. — Давно не виделись.

Стоял теплый весенний день, они бродили по парку. Учитель был очень вдохновлен, смотрел куда-то вдаль, в сторону реки Хокинг.

— Но у него есть еще сын и дочь.

— О боже, как здорово вернуться!

— Они недостойны этой исповеди. Сын очень плохой человек, а дочь пустышка без сердца. Даже траур по матери не надела. Регентша нашего хора, а поет без веры в господа бога нашего и без уважения к религии.

— Как твои дела?

— Я разделяюсь на несколько личностей, но не присутствую в их сознании. Я слышу их голоса, но не могу с ними говорить. Доктор Кол, однако, этого и добивается. По его словам, Рейджен настаивает на том, что я не должен находиться здесь, в открытой государственной клинике.

— Обещаю вам, — сказал Саблин, — что я прочту эти записки без веры в бога, но с уважением к написанному.

— Он серьезно?

Из трех школьных тетрадок отца Серафима Саблин сделал всего две странички выписок. Вот они.

Учитель кивнул.


«20 апреля. Возвратился из Хомутовки на свое пепелище. Родные стены не радуют. Владыка был хмур и строг. Грех мой простил, но соизволил настоять на разлуке с Марьяной. Тяжко мне сие, даже непереносно. Потихоньку думаю отпроситься за штат.
Вечером с почты принесли письмо из Загорска. Профессор Смиренцев заинтересован и готов посмотреть мной привезенное».


— После двух с половиной лет контроля над пятном, в течение которых он чувствовал себя полным жизни и власти, Рейджен взбешен тем, что его вернули в заведение, откуда он пытался сбежать…

Он повернулся к зданию и посмотрел на пожарную лестницу, которая вела к одному из запасных выходов.

ПРИМЕЧАНИЕ САБЛИНА: Выяснить, работает ли в Загорске проф. Смиренцев, и организовать встречу.

— Эту дверь он сломал, не так ли?


«7 мая. Житие мое одинокое: я да Панкрат. А соборный клир где-то в тумане. Сегодня Марьяна порадовала: пришла с Катенькой. Расцеловал и благословил. А сокровище мое не по сердцу греховной подруге моей: слышать не хочет о церковном подарке. Не знаю, говорит, как нажито и кем нажито — богобоязненная она. Отцово наследство, говорю, а он господу человек верный. Взять, обещает, возьму и до совершеннолетия Катерины спрячу. Так и порешили. Смиренцеву покажу, посмотрит, оценит и за будущее Катеньки у нас тревоги не подымется. Смиренцеву я и завещаю открыть ей правду о сокровище сем, когда она уже в летах к нему обратится. А сына моего, от бога ушедшего и христианскую честь свою потерявшего, я не жду у смертного ложа своего пусть ищет утех в страстях греховных».


Писатель улыбнулся.

— После этого они стали ее охранять.

Саблин докладывал. Слушали начальник угрозыска и следователь прокуратуры. Слушали, не перебивая, позволив тем самым старшему инспектору зачитать не только выписки из дневника отца Серафима, но и свои собственные ремарки.

— Все? — спросил Глебовский.

— Справедливо. Поскольку Рейджен теперь в надежной больнице, он теряет позиции главного. Они с Артуром во многих вопросах не могут найти общий язык. На этой неделе никто не контролирует пятно. Артур знает, что другие психиатры не одобряют регулярное использование в терапии амитала натрия, выбранного для меня доктором Колом, и что Департамент психического здоровья вмешивается в мое лечение. Контроль моего сознания — главный приз в ожесточенной битве, развернувшейся на два фронта — внутри меня и во внешнем мире.

— Все, — был ответ.

— Как они там, внутри?

— Признаюсь: был не прав, когда настаивал на неумышленном убийстве, — продолжал следователь. — Теперь другая версия и другая статья обвинения. Что ж, могли и мы ошибиться. А Саблин доказал, что задачку-то можно решить.

— Кевин вопит, что не хочет амитала, поскольку когда я цельный, он не может безнаказанно творить, что ему вздумается. Может, Артур и вычеркнул его из списка нежелательных, но от Кевина вечно одни проблемы. Пока я не под амиталом, ничто не может его остановить. Даже Рейджен не справляется с ним, когда общее сознание слабо или вовсе отсутствует. Кевин предоставлен самому себе, и он ведет себя в стиле «если я хочу выпрыгнуть в это гребанное окно — никто не помешает мне это сделать!» За эти два года он стал сильнее. Когда я выхожу из пятна передохнуть, Кевин обожает занимать сознание. Это настоящая проблема — держать его в спокойствии. Как-то в отделении судебной медицины он занял пятно в тот самый момент, когда доктор Бокс вводила амитал Томми. Изо всех сил он заорал: «Грязная шлюха!» Бедняжку чуть удар не хватил.

— К сожалению, пока еще не решили, — сказал Князев. — Полностью не решили. Мы знаем, что сокровище существовало и, может быть, существует поныне. Только неизвестно, где оно и что собой представляет.

— Почему он это сделал?

Саблин откликнулся с большой долей самоуверенности. Он был убежден, что находится на верном пути.

— Он был взбешен тем, что женщина отбирает его власть, а…. — Учитель остановился и нахмурил брови, удивленный собственными словами. Пожав плечами, он продолжил, — … а Филип всего лишь апатичный хулиган. У него нет привычки хамить или разбойничать. Он просто надо всем смеется, и ничем не интересуется.

— Думаешь, нежелательные могут помешать в Афинах?

— Многое выяснится в Загорске, Матвей Георгиевич.

— Рейджен считает, что пока у доктора Кола трудности с назначением нам амитала, мы не должны находиться в открытой больнице.

— Ты сначала узнай, жив ли этот профессор Смиренцев.

— Но ты говорил, что доктор Бокс способна использовать амитал для контроля нежелательных.

— Уже узнал. Жив к по-прежнему читает лекции в духовной академии. Он значительно моложе отца Серафима и пока умирать не собирается.

— Амитал давал ей контроль над пятном, она могла решать, кому и как долго быть в сознании — доктор Кол этим никогда не располагал, а жаль. Сейчас ему придется убедить Артура и Рейджена сотрудничать для поддержания порядка, потому что я не в силах удержать Кевина и Филипа от самовольства.

На мгновение они замолчали и как раз вошли в здание.

— Ну что ж, тогда поезжай в Загорск. Тем более что это недалеко.

— Я хотел бы навещать тебя по четвергам. Ты будешь здесь?

— А я тем временем допрошу Михеева, — сказал Глебовский.

— Сложно сказать, — ответил Учитель. — Столько всего происходит. Я оставлю записку о твоем визите. Тогда, если я уйду, кто-то другой будет тебя ждать.

Князев усомнился:

Писатель хотел убедить его присутствовать на следующей встрече но, пока они заходили в здание, он заметил легкую перемену во взгляде и мимике Миллигана.

— А не спешишь, Виктор Петрович? Для этого мы еще недостаточно вооружены…

Учитель исчез.

— Почему? Когда я сообщу ему об изменении статьи обвинения, шоковое состояние его почти неизбежно. В таких случаях сдаются, Матвей Георгиевич.

— Увидимся в четверг, — бросил ему Писатель.

Молод еще, неопытен и самонадеян, думал Князев. В таких условиях, говорит, сдаются. Ну а если шокового состояния не будет, эмоции, скажем, притуплены или характером крепок — тогда что? Михеев неглуп, сообразит, что Глебовский всего не знает, только нащупывает путь к решению загадки, значит, можно, как говорится, тянуть волынку. Может, и было «сокровище», скажет, а может, и нет, что вы о нем знаете? А старый протопоп мог и рехнуться на склоне жизни. Только я о его дарственной ничего не знаю, да и жена с Андреем не ведают. Вызовите их и спросите. Вот вам, Глебовский, и шок, на который вы рассчитываете.

Через несколько дней, во время завтрака, доктор Кол объяснил ему, что Томми настолько изменился, что больше не уверен в собственном существовании. Теперь он похож на Денни, замкнутого подростка, который появляется только чтобы принять боль.

— Провалишь допрос, — сказал подполковник. — Твой Михеев — не перепуганная девочка. На дневнике отца Серафима его не сломишь.

Позже и Аллен отметил изменения в поведении Томми. Он с горечью упомянул кошмарное обращение, которое они переносили в Лиме — их силой вытаскивали из палаты, а после смерти Ричарда их связывали ремнями и пытали током в Барбекю. После этого Томми уже не был прежним. Аллен знал, что Томми чувствовал себя безумцем и стыдился потери памяти, равно как и невозможности принимать решения.

— Можно и повременить, — согласился следователь. — Только очень уж я завидую Саблину. Он, как подводная лодка, сквозь океанскую толщу прошел, а я и ног не замочил. Теперь из розыска Саблина мы знаем, что Востоков добыл письма Вдовиной своему сожителю. В одном из них, вероятно, говорилось о том, где спрятан подарок протоиерея…

Через некоторое время доктор Кол понял, что между Алленом и Томми происходит жестокая борьба. Медсестры сообщали, что видели, как Аллен работал над портретом, а несколько часов спустя заметили Томми, который вышел из комнаты, нашел картину и испортил ее крупными мазками.

— Почему же она не отдала его дочери?

Аллен угрожал Томми сделать то же самое с его пейзажами, если он не прекратит портить его полотна.

— У меня не получается убедить Томми рассказать мне о причинах его поведения, — с сожалением сказал доктор Кол Писателю. — Может, он расскажет вам.

— Она ненавидела Михеева. Мечтала о расторжении брака.

Писатель согласился попробовать наладить мир между двумя обитателями. Понадобились целые дни ненавязчивых расспросов, чтобы Томми наконец отреагировал:

— Дальше?

— Аллен не имел права говорить тебе об электрошоке!

— Аллен знал, что с тобой что-то не так, что кто-то должен был попросить о помощи.

— Дальше проще простого. Справедливо полагая, что спрятанное сокровище ему одному не достанется, Востоков сговаривается с Михеевым. Установить, где спрятано, несложно. Разделить его они не смогут: живая Марьяна не позволит. Значит, надо ее устранить. Исполнителем избирается Михеев: ему это проще, чем соучастникам. Одним ударом, как мы видели, он может замертво свалить человека. Подбирается подходящая статья уголовного кодекса и соответственно ей инсценируется картина неумышленного убийства. Саблин прав.

— Это моя проблема, Дэниел. Я расскажу тебе, когда приду в себя и буду готов.

— А вдруг сокровище уже вынуто из тайника?

И все же Томми описал то, что помнил из эпизода в Барбекю на Колесах и согласился на перемирие с Алленом.

— Не думаю, Матвей Георгиевич. Если и вынуто, то перепрятано. Без Михеева они делить не будут.

В течение следующих месяцев Учитель с помощью доктора Кола боролся за то, чтобы завершить слияние и стать цельным.

В середине октября 1982 года, опираясь на отчеты доктора Кола, судья Флауэрс пересмотрел свое предыдущее постановление, и позволил Билли участвовать в прогулках по городу небольшими группами пациентов с сопровождением, но все же запретил покидать клинику в одиночку.

Саблин сошел на конечной остановке — в Загорске. Со станционного перрона он двигался в людской толчее к недалекой горе Маковец, будто осевшей под тяжестью многоцерковной, узорчатой, сверкающей золотыми куполами соборов белостенной Троице-Сергиевой лавры. Подходя ближе, он уже видел ее бойницы и башни с высоченной пятиярусной колокольней центре. Детище четырнадцатого века, этот древнерусский монастырь-крепость хранил предолгую память о многом. И славился он не только всенощными и обеднями, акафистами и молебнами — они звучат и сейчас, но и великим мужеством монахов-воинов. Ведь это из их среды вышли запечатленные в летописи герои Куликовской битвы Пересвет и Ослябя…

Билли проявлял нетерпение, убежденный, что политика опережает его терапию. Ему надоело видеть представителей власти, которые три года назад посмели признать его «недееспособным по причине психических расстройств», и уступать под давлением законодателей и СМИ. Пришлось ждать почти полгода до апреля 1983-го, пока судья разрешил ему «прогулки днем», при условии, что его будет сопровождать терапевт или другой «дееспособный» человек.

Саблин задержался, оглядев догоняющего его молодого монаха. Спросил, чтобы только завязать разговор:

Билли не понимал, почему с ним все еще обращаются не так, как с другими пациентами, среди которых есть и убийцы, получившие право выходить из клиники, как только их психиатр решит, что они больше не опасны для себя и окружающих. Он никогда не переходил улицу в неположенном месте, по его словам — с тех пор, как его арестовали в октябре 1979.

— Это все экскурсанты небось?

Миллиган был примерным пациентом, перенеся многое из того, что не каждому под силу.

— Они, — охотно ответил монах. — Каждый день народ валом валит.

Однако факт того, что он должен выходить из клиники под присмотром санитара его лишь раздражал, в то время как список разрешенных посетителей — приводил в бешенство.

— А на что смотреть-то? — с хитрецой спросил Саблин. Ему очень хотелось разговорить монаха.

Писатель был в этом списке, наряду с молодой медсестрой Синди Моррисон, нанятой для практически ежедневного присмотра за Билли. Как и большинство работников Центра, Синди осуждала несправедливые ограничения, предписанные Миллигану, и вставала на его защиту при каждой возможности.

— Как на что? — обиделся тот. — Одни соборы чего стоят! Успенский, Троицкий, Сошествия святого духа. Стенные башни, трапезная… А иконостасы в соборах! И музеями мирскими Загорск славен. Зри и ликуй.

Коллектив терапевтов афинского Центра терпеливо воспринял указания судьи Флауэрса. Он назначил время для выходов за пределы больницы — с 7 утра до наступления ночи. На деле это означало — до 22 часов, пока не погасят фонари.

— Вы всех здесь знаете?

Билли снял дом, в котором он мог рисовать весь день, готовясь к моменту, когда ему позволят жить вне клиники, на «испытательном сроке».

— Не всех, конечно. Но многих. А кто вас интересует?

К несчастью, этот дом находился прямо напротив дома, принадлежащего дяде Роберта Аллена, шерифа округа Афины.

— Скажем, профессор Смиренцев. Духовная академия.

21 июля 1983 специальный агент Говард Уилсон, по приказу начальника службы УДО в Коламбусе, начал следить за Билли. Шериф Аллен сообщил Уилсону, что каждый день Миллигана отвозят в Центр на желтом пикапе фирмы Датсун, зарегистрированном на имя Синди Моррисон. Он описал ее как молодую девушку ростом метр шестьдесят, обладающую средним телосложением и темными волосами длиной до плеч. «Миллиган, — уточнял он, — проводит весь день в доме, арендованном с конца прошлого месяца». Шериф предположил, что дом его дяди, находящийся в том же квартале, может послужить отличным местом для наблюдения.

— Отец Макарий! — возликовал монах. — Так это же мой профессор. Он у нас курс иконописи ведет.

Одетый в грязные джинсы, кепку и рваную футболку, натянутую на выпирающий живот, агент Уилсон проехался по кварталу на машине. Припарковавшись, он решил лесом пробраться к дому Миллигана, чтобы выйти к его западной части. Не имея возможности наблюдать за домом и двором со всех сторон, он обошел дом по кругу, зайдя с востока. Вдруг раздался лай. Миллиган вышел из дома, чтобы спустить собак.

— Как найти его, не подскажете?

— Найти его, Цезарь! Найти этого сукиного сына! Убить его, Таша!

— Он сейчас, наверное, в Успенском соборе обедню стоит. Летом каждую обедню отстаивает. В академии занятий нет: каникулы. А вы кто по специальности? Искусствовед?

Уилсон отступил в лес, чтобы оторваться от собак, а затем наблюдал за домом до наступления ночи. Когда зажегся свет на крыльце, он увидел, как Миллиган и молодая черноволосая женщина сели в желтый Датсун и уехали.

Когда Уилсон на следующее утро вернулся на свой наблюдательный пункт в 7:26, то свет на крыльце еще горел, но ни одной машины на дорожке не было. В 7:49 Датсун подъехал к дому, и Уилсон сфотографировал Миллигана и девушку, проходящих мимо него.

— Немножко, — слукавил Саблин.

Врата Успенского собора были открыты.

После обеда шериф Аллен предложил ему поохотиться на сурка в окрестностях, и дал ему карабин 22-го калибра.

Монах, осторожно обходя молящихся, подошел к коленопреклоненному профессору, стал рядом с ним и что-то шепнул. Тот окинул взглядом стоявшего поодаль Саблина и указал жестом на выход.

Уилсон написал в своем отчете:

«На подходе к дому я увидел Миллигана, занятого стрижкой газона в саду. Я подошел к нему и сказал, что охочусь на сурка и не хотел бы его беспокоить.

— Простите меня, профессор, что я позволил себе нарушить вашу молитву, — почтительно сказал Саблин.

Объект заявил, что будет рад разрешить мне охотиться в его владениях, и выразил надежду, что я избавлю его от нескольких сурков. Затем он продолжил свою работу, а я расположился на соседнем поле».

— Бог простит, когда в моей помощи человек нуждается, — ответствовал Смиренцев. — Вы откуда к нам прибыли?



— Из Подмосковья, недалекий сосед ваш.

Также Уилсон опросил соседей, которые заявили, что часто видели Миллигана в сопровождении черноволосой женщины, занятого рисованием в поле.

— Вы священнослужитель?

Уилсон закончил свое наблюдение 22 июля в 8 часов вечера. В то время, когда он диктовал свой отчет в отделе условно-досрочного освобождения, шериф Аллен позвонил и сообщил ему, что увидел Миллигана и темноволосую девушку (как выяснилось, Синди Моррисон) во время прогулки по Корт Стрит в центре Афин, и смог их сфотографировать.

— Никак нет. По специальности очень далек от русской православной церкви. Инспектор уголовного розыска Саблин Юрий Александрович, — представился он.

Синди Моррисон сообщила Билли, что постоянный надзор и угрозы ее пугают.

Профессор взглянул на него с видимым интересом.

— Ты действительно думаешь, что кто-то хочет тебя убить?

— Ну что ж, поговорим дома. Дело, очевидно, важнее, чем я помыслил.

— Я точно знаю, это наемный убийца. Кому-то очень нужна моя голова. Меня хотят или убить, или навсегда упрятать в тюрьму.

Дома профессор остался в том же аккуратном черном костюме, застегнутом на все пуговицы, в каком был в Успенском соборе, только сменил уличные туфли на сафьяновые домашние тапочки. За это время Саблин успел оглядеть гостиную, где его принимал хозяин. Ему казалось, что он попал в маленький музей, собравший редкую старинную мебель. Вольтеровские глубокие кресла, обитые темно-зеленым плюшем, овальный столик красного дерева на бронзовой скульптурной основе, цветной ковер под ногами, широкий киот с трехъярусным расположением икон древнерусского письма, реставрированных любовно и тщательно, и несколько живописных портретов духовных лиц в узорчатых позолоченных рамах. Разглядел он и самого хозяина: высокий рост, худоба, длинные седые волосы, узкое, вытянутое, как на иконах, лицо, ухоженные бородка и усы.

— Я боюсь, Билли. Наверное, мне лучше уехать. Мы не должны больше видеться.

— Что же хочет от меня уголовный розыск?

— Думаю, ты права. Я буду скучать по тебе, но не хочу, чтобы ты жила в постоянной тревоге.

— Ответить на три вопроса, профессор.

20 сентября газета Пост сообщила, что шериф Аллен признался в наблюдении за Билли Миллиганом.

«Служба условно-досрочного освобождения приняла участие по моей просьбе, — заявил он журналисту. — Именно я вступил в контакт с ними».

Саблин упорно называл Смиренцева профессором, хотя и выяснил у монаха-студента его церковное звание: протопресвитер. Однако красивое слово это ничего ему не говорило, и Смиренцев, поняв Саблина, помог:

Когда другой репортер напомнил, что, с согласия бригады терапевтов, суд позволил Миллигану покидать Центр днем в сопровождении Синди Моррисон, шериф Аллен возразил: «Если его вылечили, он должен отправиться в тюрьму».

— Давайте без званий, Юрий Александрович. Для светских я просто Макарий Никонович. И отвечу, если могу, с готовностью.

Шериф поделился этим мнением со всеми, кому непонятно отношение службы условно-досрочного освобождения к Билли.

— Вы помните покойного отца Серафима, настоятеля собора Петра и Павла?

Согласно закону штата Огайо, Миллиган, «оправданный по причине невменяемости» в 1979 году, не мог быть отправлен в тюрьму за эти же преступления. Единственной возможной мерой наказания оставалось поместить его в психбольницу тюремного типа с высоким уровнем безопасности до тех пор, пока Департамент психического здоровья не сочтет, что он больше не опасен для себя и общества.

— Припоминаю. Муж честный, строгий и нелукавый. Он приезжал ко мне…

На данный момент, большинство душевнобольных были отпущены на свободу. На эту же участь надеялся и Билли, с нетерпением ожидая решения.

— Зачем?