Действия Корнелия демонстрировали любопытный аспект в поведении Помпея, которого Цезарь никогда не считал хоть немного заинтересованным в том, чтобы исправлять зло. Но вероятно, некоторое стремление к тому у него все же имелось, учитывая настойчивость Гая Корнелия в делах, которые никак не могли повлиять на планы Помпея. А еще более вероятно, заключил Цезарь, что Помпей просто использовал Корнелия, чтобы всячески мешать таким людям, как Катул и Гортензий, лидерам boni. Ибо boni были категорически против специальных военных назначений, а Помпей опять добивался специального назначения.

Родриго рассмеялся.

– Ты действительно столь наивен? Я стал Папой, чтобы добраться до Сокровищницы. Папство дало мне власть! Думаешь, я верю хоть единому проклятому слову из этой глупой книжонки? В ней только ложь и суеверия! Как и во всех религиозных текстах, написанных за последние десять тысяч лет!

Рука Великого Человека явно виделась — по крайней мере, Цезарю — в следующем предложении Корнелия. Гай Пизон, вынужденный теперь, когда Глабрион уехал на Восток, один управляться со всеми делами, был раздражителен, бездарен и мстителен. Как политик он полностью принадлежал Катулу и партии «хороших». Он готов был разразиться убийственной тирадой против любого специального назначения Помпея и говорить до тех пор, пока Дом Сената не пошатнется. И вся его свора — Катул, Гортензий, Бибул и прочие — будут согласно лаять у него за спиной. Малоприятный, вопреки своему имени, Кальпурний Пизон, невзирая на своих в высшей степени почтенных предков, победил на выборах исключительно благодаря взятке, вовремя врученной кому-то влиятельному. И вот теперь Корнелий выдвинул новый законопроект о взятках. Пизон и boni почувствовали, как холодный ветер подул им в затылок, особенно когда плебс ясно дал понять, что одобряет данный проект и примет закон. Конечно, плебейский трибун от boni мог наложить вето, но Отон, Требеллий и Глобул были не настолько уверены в своем влиянии, чтобы использовать право вето. Вместо этого партия «хороших» стала энергично уговаривать плебс, и особенно трибуна Корнелия, чтобы те позволили Гаю Пизону самому сформулировать новый закон о взятках. «А это, — вздохнув, подумал Цезарь, — неизбежно приведет к тому, что закон не будет угрожать ни одному взяточнику, и меньше всего — Гаю Пизону». Бедного Корнелия перехитрили.

– Люди убили бы тебя за такие слова.

– Возможно. Но они об этом не узнают. – Он помолчал. – Эцио, мы, тамплиеры, знаем человечество, и поэтому презираем его!

Когда Авл Габиний взял слово, он не говорил ни о пиратах, ни о специальном назначении для Помпея Великого. Он предпочел сосредоточиться на второстепенных вопросах, потому что был проницательнее и умнее Корнелия. И уж определенно не был таким альтруистом. Габинию удалось провести небольшой плебисцит, в результате которого иностранным послам запрещалось занимать деньги в Риме, что было явно более скромной версией предложения Корнелия, касающегося всех иноземных сообществ. Но какие отдаленные цели преследовал Габиний, когда предложил закон, согласно которому Сенату предписывалось в течение февраля иметь дела только с иностранными делегациями? Сообразив, Цезарь засмеялся. До чего умен наш Помпей! Как изменился Великий Человек с тех пор, как вошел в Сенат консулом, сжимая в потном кулаке составленное Варроном руководство по поведению, чтобы не допустить ляпсусов! Ибо именно этот lex Gabinia яснее ясного сообщил Цезарю о том, что Помпей намеревался сделаться консулом второй раз и заранее обеспечивал себе преимущество, когда наступит этот второй срок. Никто из возможных кандидатов не получит больше голосов, чем Помпей, следовательно, именно Помпей будет старшим консулом. Это означало, что фасции и с ними власть ему вручат в январе. В феврале настанет очередь младшего консула, а в марте фасции опять вернутся к старшему консулу. В апреле они перейдут к младшему консулу. Но если в феврале Сенат будет, как ему предписано, заниматься исключительно иностранными делами, то у младшего консула не будет шанса показать себя аж до апреля. Блестяще!

Эцио потерял дар речи, но продолжал слушать болтовню Папы.



– Когда я закончу свою работу здесь, – продолжал Родриго, – первым своим приказом я уничтожу Церковь, так что мужчины и женщины будут вынуждены наконец-то взять на себя ответственность за свои поступки, и каждый получит по заслугам! – он блаженно улыбнулся. – Это будет прекрасный новый мир. Мир тамплиеров – царство разума и порядка.

– Как ты смеешь говорить о разуме и порядке, – оборвал его Эцио, – когда вся твоя жизнь посвящена насилию и безнравственности?

Посреди всего этого милого сумбура вторжение другого плебейского трибуна в жизнь Цезаря доставило ему значительно меньше удовольствия. Этого трибуна звали Гай Папирий Карбон. Он представил в Плебейское собрание законопроект с целью привлечь к суду среднего дядю Цезаря, Марка Аврелия Котту, по обвинению в краже трофеев из вифинского города Гераклеи. К сожалению, коллегой Марка Котты по консульству в том году был не кто иной, как Лукулл, и они были известны как друзья. Ненависть всадников к Лукуллу неизбежно восстанавливала плебс против любого его близкого друга или союзника, поэтому плебс позволил Карбону действовать. Любимого дядю Цезаря будут судить за вымогательство. Причем не в постоянном суде, который установил Сулла. Присяжными Марка Котты станут несколько тысяч человек, которым не терпится подорвать репутацию Лукулла и его дружков.

– Я знаю, что несовершенен, Эцио, – согласился Папа, – И не отрицаю этого. Но, видишь ли, этот приз дается не за нравственность. Нужно брать то, что можешь получить и держать крепко – любой ценой. В конце концов, – он развел руками, – живем лишь раз.

— Да нечего было и красть! — сказал Марк Котта Цезарю. — Несколько месяцев Митридат использовал Гераклею как свою базу, а потом этот город несколько месяцев пробыл в осаде. Когда я вошел туда, Цезарь, город был голый, как новорожденная крыса! Что, ты думаешь, могло там остаться после того, как ушли триста тысяч Митридатовых солдат и матросов? Они разграбили Гераклею основательнее, чем Веррес обкромсал Сицилию!

– Если бы все жили по вашему кодексу, – ужаснулся Эцио, – весь мир погряз бы в безумии.

— Тебе не надо доказывать мне свою невиновность, дядя, — угрюмо сказал Цезарь. — Я даже не могу защищать тебя, потому что это суд плебса, а я — патриций.

– Именно! А разве так не было раньше? – Родриго наставил на него палец. – Ты спал на уроках истории? Всего несколько сотен лет назад наши предки жили в грязи, охваченные невежеством и религиозным рвением. Они шарахались от каждой тени, боясь всего.

— Само собой разумеется. Тогда это сделает Цицерон.

– Но мы уже давно стали мудрее и сильнее.

— Он не сможет, дядя. Разве ты не слышал?

Родриго снова засмеялся.

— Что слышал?

– Что за чудный у тебя сон! Оглянись! Ты живешь в реальном мире. Кровопролитие. Насилие. Расширяющаяся пропасть между богатыми и бедными. – Он посмотрел на Эцио. – Равноправия здесь никогда не будет. Мой же мир будет иным. И твой тоже.

— У него ужасное горе. Сначала умер его кузен Луций, потом совсем недавно скончался его отец. Не говоря уж о том, что у Теренции ревматизм, который обостряется в Риме в это время года. Цицерон уехал в Арпин.

– Никогда! Ассасины всегда боролись за благо человечества! Возможно, эта цель недостижима. Что это лишь утопия. Рай на земле. Но с каждым днем, что мы боремся, мы выбираемся из болота.

— Тогда это будут Гортензий, мой брат Луций и Марк Красc, — сказал Котта.

Родриго вздохнул.

— Не так эффективно, но вполне достаточно, дядя.

— Сомневаюсь, действительно сомневаюсь. Плебс жаждет моей крови.

– Sancta simplicitas! [Святая простота! – (лат) прим.пер.] Прости, но я устал ждать, когда проснется человечество. Я стар, я многое видел, и мне осталось не так много. – Мысль пришла ему в голову, и он зло прокашлял: – Хотя кто знает? Возможно, Сокровищница изменит меня?

Но тут Яблоко начало светиться все ярче и ярче, свет наполнил комнату, ослепляя их. Папа упал на колени. Прикрыв глаза, Эцио увидел, что на стене появилась карта из Кодекса, усеянная отверстиями. Он шагнул вперед и взял Посох.

— Любой, кого знают как друга бедняги Лукулла, является мишенью для всадников.

– Нет! – воскликнул Родриго, его руки тщетно, как когти, хватали воздух. – Ты не можешь! Не можешь! Это моя судьба! Моя! Я пророк!

Марк Котта с иронией взглянул на племянника.

В этот страшный момент Эцио осознал истину, которую говорили ему другие ассасины, и которую он отверг давным-давно в Венеции. Пророк действительно был здесь, в этой комнате, и вот-вот должен был исполнить предназначение. Он посмотрел на Родриго почти с жалостью.

— «Бедняга Лукулл»? Ведь он же не друг тебе!

– Ты никогда не был пророком, – сказал он. – Ты бедная, введенная в заблуждение душа.

— Правильно. Но, дядя Марк, я не могу не одобрить его финансовую политику на Востоке. Сулла показал ему способ, но Лукулл пошел дальше. Вместо того чтобы позволить всадникам-публиканам обескровить восточные провинции Рима, Лукулл проследил за тем, чтобы налоги Рима были не только справедливы, но и популярны у местного населения. Старые методы, при которых публиканам разрешалось беспощадно обирать народ, были, конечно, чрезвычайно выгодны всадникам, но это приводило к враждебности по отношению к Риму. Да, я ненавижу этого человека. Лукулл не только непростительно оскорбил меня, он отказался признать мои военные заслуги. И все же как администратор он великолепен, и мне его жаль.

Папа откинулся назад, старый, тучный и жалкий. Потом с покорностью в голосе проговорил:

– Цена за ошибку – смерть. Позволь мне сделать это достойно.

— Жаль, что вы не ладите друг с другом, Цезарь. Во многих отношениях вы как близнецы.

Эцио посмотрел на него и покачал головой.

Пораженный, Цезарь уставился на сводного брата матери. Он почти никогда не замечал фамильного сходства между Аврелией и любым из ее троих сводных братьев, но это сухое замечание Марка Котты могло бы принадлежать Аврелии! Ее образ он увидел и в больших серо-фиолетовых глазах Марка Котты. Пора уходить, если дядя Марк превращается в мать. Кроме того, у него назначена встреча с Сервилией.

– Нет, старый дурак. Твоя смерть не вернет мне отца. И Федерико. И Петруччо. Никого из тех, кто умер, сражаясь с тобой или против тебя. Хватит с меня убийств. – Он пристально вгляделся в глаза Папы, теперь они казались молочного цвета, в них плескались страх и старость. Они больше не сверкали, буравя противника. – Ничто не истинно, – продолжил Эцио. – Все дозволено. Покойся с миром.

Но и это свидание тоже радости не принесло.

Он отвернулся от Родриго и провел по стене Посохом, нажимая на точки в последовательности, которую показала ему карта.

Обычно в тех случаях, когда Сервилия приходила раньше, она всегда была уже раздета и ждала его в постели. Но не сегодня. Сегодня она, полностью одетая, сидела в кресле в его кабинете.

Стоило ему сделать это, как появились контуры огромной двери.

— Мне нужно кое-что обсудить с тобой, — объявила она.

Которая открылась, едва Эцио прикоснулся к последнему отверстию.

— Неприятность? — спросил он, садясь напротив нее.

За дверью отказался широкий проход со стеклянными стенами, в которые были вставлены древние скульптуры из камня, мрамора и бронзы. Там были комнаты с саркофагами, на каждом из которых был текст, написанный рунами. Эцио понял, что понимает написанное – это были имена древних богов Рима, но все саркофаги были закрыты.

— Самая серьезная и, если подумать, неизбежная. Я беременна.

В его холодном взгляде появилось непонятное выражение.

Пока Эцио шел вперед, он поразился незнакомой архитектуре и декорациям, который, казалось, представляли собой странную смесь стилей – древнего мира, его собственного времени и стиля, которого он не узнал. Его инстинкт подсказал, что этот стиль может принадлежать отдаленному будущему. На стенах были вырезаны барельефы, изображающие события древности, которые не только показывали эволюцию Человека, но и Силу, которая двигала им.

— Понимаю, — проговорил Цезарь и пристально посмотрел на нее. — Это затруднение?

Многие фигуры изображали существ, которые показались Эцио людьми, но их одежда была ему незнакома. Он видел и другие вещи, и не знал, были ли они скульптурами, картинами или частью эфира, сквозь который он прошел – лес, упавший в море, обезьяны, яблоки, посохи, мужчины и женщины, саван, меч, пирамиды и колоссы, зиккураты и гиганты, корабли, плывущие под водой, странные блестящие экраны, через которые передавались все знания, вся информация.

— Во многих отношениях. — Она облизала губы — верный признак нервозности, необычной для нее. — Как ты относишься к этому?

Эцио узнал не только Яблоко и Посох, но так же огромный меч, и Плащаницу Христа, которые несли фигуры, похожие на людей, но людьми они не были. Он разглядел изображение Первых Цивилизаций.

Он пожал плечами.

Наконец в глубине Сокровищницы он наткнулся на огромный гранитный саркофаг. Едва Эцио подошел к нему, как он начал светиться, приветствуя его. Он дотронулся до массивной крышки, и она поднялась с едва различимым свистом. Яркий свет, будто приклеившийся к его пальцам, скользнул внутрь.

— Ты замужем, Сервилия. Значит, это твоя проблема, не так ли?

Из каменной гробницы засиял удивительный желтый свет – теплый и мягкий, словно свет солнца. Эцио прикрыл глаза рукой.

— Да. Но что, если это будет мальчик? У тебя нет сына.

Потом из саркофага встала фигура, черты которой Эцио не мог разглядеть, хотя сама фигура была женской. Она посмотрела на Эцио сверкающими огненными глазами и заговорила. Голос ее, на первый взгляд, звучал как птичье пение, которое в конце концов сменилось на его родной язык.

— А ты уверена, что это мой ребенок? — быстро парировал он.

Эцио увидел шлем на голове женщины. На плече у нее сидела сова. Он склонил голову.

— В этом не может быть сомнения, — решительно ответила она. — Я уже два года не сплю в одной постели с Силаном.

– Приветствую, Пророк, – сказала богиня. – Я ждала тебя десятки тысяч лет.

— И в этом случае проблема остается твоей. Ради мальчика я бы рискнул, но я не могу признать его своим, если ты не разведешься с Силаном и не выйдешь за меня до его рождения. А если мальчик родится, пока ты будешь замужем за Силаном, сын — его.

Эцио не осмелился поднять глаза.

— И ты готов рискнуть? — спросила она.

– Хорошо, что ты пришел, – продолжало видение. – Ты принес Яблоко. Позволь посмотреть.

Он не колебался:

Смиренно Эцио протянул предмет.

— Нет. Моя удача подсказывает мне, что это будет девочка.

– Ах.

— Не знаю. Я не предполагала, что такое произойдет, поэтому не концентрировалась на том, кем должен родиться этот ребенок — девочкой или мальчиком. Теперь все решится само собой.

Ее рука ласкала воздух над Яблоком, но не прикоснулась к нему. Яблоко горело и пульсировало. Ее глаза сверлили его.

Цезарь держался невозмутимо, а Сервилия вела себя так же, как обычно. Он с восхищением отметил это. Женщина держала себя под контролем.

– Мы должны поговорить.

— В таком случае самое лучшее, что ты можешь сделать, Сервилия, — это как можно быстрее заманить Силана в свою постель. Надеюсь, вчера ты так и поступила?

Она наклонила голову, как если бы обдумывала что-то, и Эцио показалось, что на ее переливающемся лице он заметил тень улыбки.

Она медленно покачала головой.

– Кто ты? – осмелился спросить он.

— Боюсь, об этом не может быть и речи. Силан — не мужчина. Мы перестали спать вместе не по моей вине, уверяю тебя. Он — импотент, и это обстоятельство приводит его в отчаяние.

Она вздохнула.

Это известие вызвало у Цезаря реакцию: стиснув зубы, он со свистом выдохнул.

– У меня много имен. Когда я умерла, меня звали Минервой. А до этого Мервой и Мерой, и так далее. Смотри! – она указала на ряд саркофагов, мимо которых прошел Эцио, каждый из которых, стоило ей указать на него, начинал светиться бледным лунным светом. – Это моя семья. Юнона, которую прежде звали Уни. Юпитер, которого раньше звали Триния.

— Значит, твой секрет скоро перестанет быть секретом, — констатировал он.

Эцио замер.

Следует отдать ей должное, она не рассердилась, встретив в любовнике подобное отношение. Сервилия не назвала Цезаря эгоистом, равнодушным к ее положению. Во многих отношениях они были похожи, чем, может быть, объясняется тот факт, что Цезарь не мог полюбить ее. В постели сошлись два рассудочных человека, всегда подчиняющие сердце холодной голове.

– Вы древние боги.

— Не обязательно, — сказала она и улыбнулась. — Я увижу Силана сегодня, когда он придет домой с Форума. Может так получиться, что я все же смогу сохранить мою тайну.

Раздался звук, будто где-то далеко разбили стекло, а еще такой звук могла издавать падающая звезда, – это был ее смех.

— Да, так будет лучше, особенно если учесть, что наши дети помолвлены. Я не отказываюсь отвечать за свои действия, но меня беспокоит мысль о том, что о нашей связи пойдут обычные слухи и это причинит боль Юлии или Бруту. — Цезарь наклонился, взял ее руку, поцеловал и улыбнулся, глядя ей в глаза. — Ведь это не обычная связь, не так ли?

– Нет, не боги. Мы просто пришли… раньше вас. Когда мы пришли в этот мир, ваш народ пытался объяснить наше существование. Мы … были более развитыми. Ваш разум не был к этому готов. – Она помолчала. – Время не пришло. Может, никогда не придет. Но это не важно. – Ее голос стал более твердым. – Хотя ты не сможешь понять нас, но поймешь наше предупреждение.

Она замолчала. Эцио нарушил тишину.

— Ты прав, — ответила Сервилия. — Все, что угодно, только не обычная. — Она снова облизала губы. — Срок еще совсем маленький, так что до мая или июня мы можем продолжать. Если ты хочешь.

– Твои слова не имеют смысла.

— О да, — сказал Цезарь. — Я хочу этого.

– Дитя мое, эти слова не для тебя. Они для него. – Она посмотрела куда-то в темноту Сокровищницы, в темноту, которая не была ограничена стенами и временем.

— Потом, боюсь, мы не сможем встречаться месяцев семь-восемь.

– Что? – спросил испуганный Эцио. – О чем ты говоришь? Здесь никого нет!

— Мне будет этого не хватать. И тебе тоже.

Минерва наклонилась к нему, совсем близко, и Эцио ощутил материнское тепло, уносящее усталость и боль.

На этот раз она взяла его руку, но не поцеловала, а просто держала, улыбаясь ему.

– Я хочу говорить не с тобой, но через тебя. Ты Пророк.

— В эти семь-восемь месяцев ты можешь сделать мне одолжение, Цезарь.

Она подняла руки над головой, и потолок Сокровищницы превратился в небесный свод. Сверкающее, нереальное лицо Минервы озарила бесконечная печаль.

— Какое?

– Ты сыграл свою роль. Ты держишь его здесь. Но, пожалуйста, замолчи. И мы сможем поговорить. – Она выглядела грустной. – Слушай!

— Соблазни жену Катона Атилию.

Эцио увидел небо и звезды, и услышал их музыку. Он видел, как вращается Земля, будто смотрел на нее из Космоса. Он разглядел континенты и даже пару городов.

Он расхохотался.

— Занять меня женщиной, у которой нет шанса заменить тебя, да? Очень умно!

– Когда мы были во плоти а наш дом был цел вы предали нас. Ваших создателей. Что подарили вам жизнь. – Она замолчала, и, если богиня могла плакать, она бы заплакала. Появилось изображение войны, беспощадные люди с самодельным оружием сражались против своих бывших хозяев.

— Это правда. Я умная. Окажи мне услугу, пожалуйста. Соблазни Атилию!

– Мы были сильны, но вас было больше. И вы все желали войны.

Хмурясь, Цезарь стал обдумывать эту идею.

Появилось новое изображение Земли, еще ближе, но по-прежнему словно из космоса. Затем Земля отступила, уменьшилась, и Эцио увидел, что это всего лишь одна планета из многих, вращавшихся вокруг большой звезды – Солнца.

— Катон не стоит этого, Сервилия. Что он собой представляет в свои двадцать шесть лет? Я согласен, в будущем он может оказаться занозой у меня в боку, но я лучше подожду, пока он ею станет.

– Мы были так заняты земными делами, что не смотрели на небо. А когда посмотрели…

— Для меня, Цезарь, для меня! Пожалуйста! Ну пожалуйста!

Когда Минерва сказала это, Эцио увидел, как вспыхнуло Солнце, пролив невыносимый свет, свет, который объял Землю.

— Ты так его ненавидишь?

– Мы создали для вас Эдем. Но война и смерть между нами превратили Эдем в ад. Мир сгорел дотла. Тогда и должен был прийти всему конец. И мы создали вас по своему образу и подобию. Способными выжить, и вы выжили.

— Достаточно, чтобы хотеть увидеть его разбитым на мелкие кусочки, — процедила Сервилия сквозь зубы. — Катон не заслуживает политической карьеры.

Эцио смотрел на опустошение, которое принесло Солнце Земле, и как из руин поднялась к небу покрытая пеплом рука. Великие видения пронеслись по небу, которым был потолок Сокровищницы, словно гонимые ветром. Там шли люди – сломленные, недолговечные, но храбрые.

– Нас было мало, – продолжала Минерва. – И вас и нас. Потребовались жертвы, усилия, сострадания. И мир возродился. И когда вернулась жизнь, мы сделали все, чтобы эта трагедия не повторилась.

— Если я соблазню Атилию, это не помешает его карьере, как ты хорошо знаешь. Однако если это так много для тебя значит, я согласен.

Эцио посмотрел снова на небо. Горизонт. Храмы и фигуры, вырезанные из камне, библиотеки полные свитков, корабли, города, музыка и танцы – все виды и формы искусства с древних времен и цивилизаций, которых он не знал, но видел в них близких по духу существ.

— О, замечательно! Благодарю тебя! — весело воскликнула она. Затем новая мысль пришла ей на ум: — А почему ты так и не соблазнил жену Бибула, Домицию? Уж ему-то ты с удовольствием наставил бы рога, он — уже опасный враг. Кроме того, его жена Домиция — кузина мужа моей сводной сестры Порции. Это также не понравится Катону.

– Но сейчас мы умираем, – сказала Минерва, – и время работает против нас. Истина превратилась в легенду. Наши цели превратно истолкованы. Но это послание, Эцио, сохранит их для потомков и расскажет о наших потерях.

— Я думаю, во мне есть что-то от хищной птицы. Предвкушение обольщения Домиции так велико, что я все время откладываю это событие.

Появилось изображение строящегося Храма. И иных Храмов.

— Катон намного важнее для меня.

Эцио наблюдал за все, словно во сне.

«Хищная птица, вот как? — думала она про себя, возвращаясь на Палатин. — Он, конечно, может считать себя орлом, но его поведение по отношению к жене Бибула — простая хитрость».

– Пусть мои слова подарят кому-то надежду. Найди другие Храмы. Их строили те, кому была ненавистна война. Они защищали нас. Спасали от огня. Если тебе удастся найти их, спасти плоды их трудов, тогда и мир будет спасен.

Беременность и дети были привычной частью жизни, и, за исключением Брута, Сервилия воспринимала их как нечто, что необходимо перенести с минимальными неудобствами. Брут — другое дело. Сын принадлежал только ей. Сервилия сама кормила его, сама меняла пеленки, купала его, играла с ним, развлекала. Ее отношение к двум дочерям было совсем иным. Сразу после рождения мать отдала их няням и почти забыла о них, пока они не подросли. Тогда Сервилия позаботилась дать им строгое воспитание, достойное римлянок. Но воспитывала она девочек без всякого интереса, без любви. Когда дочерям исполнялось шесть лет, она отдавала их в школу Марка Антония Гнифона, потому что Аврелия рекомендовала ее как наиболее подходящую для девочек. И у Сервилии не возникало причин жалеть об этом решении.

Эцио снова увидел Землю. Крыша Сокровищницы показала огромный, как Сан-Джиминьяно, город, город будущего, город на острове, город, в котором обрушились башни. Пыль, поднявшаяся от их падения, скрыла улицы внизу. Потом все видения сошлись в единое изображение Солнца.

– Не медли, – попросила Минерва – ибо времени мало. Опасайся креста тамплиеров – многие попытаются встать на твоем пути.

А теперь, по прошествии семи лет, у нее будет дитя любви, результат страсти, которая управляла ее жизнью. Ее чувство к Гаю Юлию Цезарю было таким интенсивным и мощным, что могло бы соответствовать большой любви. Но главным препятствием этому чувству был он сам — его нежелание находиться во власти эмоций, возникающих в личных отношениях любого рода. С самого начала эта инстинктивная догадка спасла ее от ошибок, которые обычно совершают женщины, — от испытания его чувств до ожидания верности и открытого проявления интереса к чему-либо помимо того, что происходило между ними в скромной субурской квартире.

Эцио поднял глаза. Он увидел сердито пылающее Солнце, словно ожидающее чего-то. Ему показалось, что оно сейчас взорвется, но ему показалось, что в центре взрыва он разглядел Крест тамплиров.

Видение исчезло. Минерва и Эцио остались наедине, и голос богини теперь, казалось, тоже исчезал, удаляясь по бесконечному тоннелю.

Поэтому, отправляясь к Цезарю, чтобы сообщить свою новость, Сервилия не ожидала, что известие о ребенке вызовет у него радость или пробудит в нем собственнические чувства. И она оказалась права, не позволяя себе надеяться на что-то. Новость не обрадовала Цезаря, но и не огорчила его. Как он сказал, это касалось только ее, а к нему не имело никакого отношения. Неужели она где-то глубоко-глубоко в душе лелеяла отчаянную надежду на то, что Цезарь захочет признать ребенка своим? Нет, Сервилия так не думала и домой шла не разочарованная и вовсе не подавленная. Так как у Цезаря не было жены, предстояло бы расторгнуть только один союз — ее с Силаном. Но стоит вспомнить, как Рим проклял Суллу за его скоропалительный развод с Элией! Сулле тогда было все равно, раз предмет его давней страсти, молодая жена Скавра, стала вдовой и теперь была свободна. И Цезарю было бы все равно. Разве что Цезарь обладал понятием о чести, которое отсутствовало у Суллы. О, это не особо благородное понятие о чести. Оно слишком связано с его собственным представлением о себе. Цезарь определил для себя манеру держаться, которая включала в себя каждый аспект его жизни. Он не подкупал присяжных, он не вымогал в провинциях, он не был ханжой. Все это — не более и не менее чем гарантия того, что Цезарь сделает все лучшим образом: он не будет прибегать к методам, облегчающим его путь в политике. Его уверенность в себе нерушима. Он ни на мгновение не сомневался в своей способности попасть туда, куда хочет. Но признать ребенка Сервилии своим, попросить ее развестись с Силаном, чтобы жениться на ней? Нет, он даже думать об этом не захочет. И Сервилия точно знала почему. Просто потому, что это продемонстрирует другим патрициям на Форуме, что Цезарь находится в подчинении у человека ниже себя — у женщины.

– Дело сделано. Сообщение доставлено. Мы все ушли из этого мира. Теперь все зависит от тебя. Больше мы ничего не может сделать.

А потом наступила темнота и тишина, Сокровищница вновь стала обычной темной подземной комнатой, в которой ничего не было.

Конечно, Сервилия отчаянно хотела выйти за него замуж, но не для того, чтобы Цезарь признал своим этого будущего ребенка, а потому, что любила его умом и телом, признавала в нем одного из великих римлян. Сервилия видела в Цезаре подходящего ей мужа, который не обманет ее ожиданий, чья политическая или военная карьера, чье dignitas могли еще более повысить ее статус. В нем соединились и Публий Корнелий Сципион Африканский, и Гай Сервилий Ахала, и Квинт Фабий Максим Кунктатор, и Луций Эмилий Павел. Он был плоть от плоти истинной патрицианской аристократии — квинтэссенция римлянина; он обладал огромным интеллектом, энергией, решительностью и силой. Идеальный муж для Сервилии Цепионы. Идеальный отчим для ее дорогого Брута.



* * *



Незадолго до часа обеда Сервилия явилась домой. Децим Юний Силан, как сообщил ей управляющий, был в своем кабинете. «Что же с ним случилось?» — думала она, входя в комнату. Силан сидел за столом, писал письмо. В свои сорок лет он выглядел на пятьдесят. Лицо прочертили глубокие морщины. Преждевременная седина сливалась с серым цветом лица. Силан стремился как можно лучше выполнять обязанности городского претора, но эта должность забирала у него последние жизненные силы. Его недомогание было непонятно до такой степени, что ставило под сомнение диагностические способности всех врачей в Риме. Общее мнение медиков сводилось к тому, что болезнь прогрессирует слишком медленно, чтобы делать вывод о наличии злокачественной опухоли. Причем никто не мог нащупать никакой опухоли, и печень его не была увеличена. Через год Силан уже мог бы выставить свою кандидатуру на должность консула, но Сервилия считала, что у супруга не хватит сил обеспечить себе успешную предвыборную кампанию.

Эцио пошел назад. Он вышел в маленькую комнату и увидел Родриго, лежащего на скамье, из угла его рта стекала зеленая желчь.

— Как ты сегодня себя чувствуешь? — осведомилась она, усаживаясь в кресло у его стола.

– Я умираю, сказал Родриго. – Я принял яд, я потерпел поражение, и у меня теперь нет смысла, чтобы жить дальше. Но скажи мне, – скажи мне, прежде чем я покину навсегда этот мир гнева и слез – скажи мне, что ты видел в Сокровищнице? Кого ты встретил?

Эцио посмотрел на него.

Когда она вошла, он поднял голову, улыбнулся ей и теперь положил перо с явным удовольствием. Его любовь к Сервилии после десяти лет брака не угасла, но неспособность быть ей мужем терзала Силана куда больше, чем болезнь. Зная о слабости своего характера, он думал, когда болезнь обострилась после рождения Юниллы, что Сервилия обрушится на него с упреками и критикой. Но она ни разу ни в чем его не упрекнула, даже после того, как боль и жжение в животе по ночам заставили его спать в отдельной комнате. Любая попытка заняться сексом заканчивалась страшно смущающей его неудачей, и Силану казалось: если он удалится от жены физически, это будет добрее и менее унизительно. Он был способен только на объятия и поцелуи, но Сервилия в акте любви не проявляла сентиментальности, ей была неинтересна бесцельная сексуальная игра.

– Ничего. И никого, – ответил он.

Он прошел обратно через Сикстинскую капеллу, и вышел в солнечный свет, где уже ждали его друзья. Им предстояло создать новый мир.

Поэтому Силан ответил на вопрос жены честно:



— Не лучше и не хуже, чем обычно.

— Муж мой, я хочу поговорить с тобой, — сказала она.

— Конечно, Сервилия.

— Я беременна, и ты прекрасно знаешь, что ребенок не твой.

Лицо Силана из серого стало белым, он покачнулся. Сервилия вскочила, быстро прошла к консольному столику, где стояли два графина и несколько серебряных кубков. Налила неразбавленного вина в один из них и подала ему, поддерживая его, пока он пил, чуть рыгая.

— О Сервилия! — воскликнул Силан, когда это стимулирующее средство возымело действие, и она вернулась в свое кресло.

— Если это послужит тебе хоть каким-то утешением, — проговорила Сервилия, — это обстоятельство не имеет ничего общего с твоей болезнью и неспособностью. Если бы даже ты был неутомимым, как Приап, я все равно пошла бы к тому человеку.

У него брызнули слезы и покатились по щекам все быстрее и быстрее.

— Возьми платок, Силан! — не выдержала Сервилия.

Он вынул платок, вытер слезы.

— Кто он? — едва выговорил Силан.

— Все в свое время. Сначала я хочу знать, что ты намерен делать в данной ситуации. Отец ребенка на мне не женится. Сделать так — значит уронить свое dignitas, а это для него означает куда больше, чем я. Я не виню его, ты понимаешь.

— Как ты можешь быть такой рассудительной? — удивился он.

— Не вижу смысла быть другой! Или ты хочешь, чтобы я бегала, рыдала, кричала и сделала всеобщим достоянием то, что касается только нас?