Когда в 1988 году советский генконсул стал настойчиво интересоваться моим мнением о положении в ГДР, я ему откровенно ответил, что отныне моя готовность к информированию будет ограниченна, ибо неясно, каким образом мои оценки, предназначенные для Москвы, странным образом возвращаются в Берлин».
Когда в Восточной Германии начались революционные перемены, генерал Бём не смог сохранить контроль над городом. 5 декабря 1989 года в Дрездене толпа захватила здание окружного управления госбезопасности. Сопротивления не встретила. Какая-то часть толпы перешла через дорогу и попыталась захватить здание, которое занимали советские чекисты. Виллу охраняли пограничники. К толпе вышел молодой офицер. Дрезденцы потом вспоминали его слова:
— Не пытайтесь проникнуть на эту территорию. Мои товарищи вооружены, и у них есть право в случае крайней необходимости применять оружие.
Это был Владимир Путин. Толпа остановилась. Потом командующий советской танковой армией, дислоцированной по соседству, прислал солдат для охраны представительства. Надо полагать, будущий российский президент навсегда запомнил день, когда на его глазах в одночасье рухнула казавшаяся незыблемой политическая система.
Девятнадцатого декабря в Дрезден приехал канцлер ФРГ Гельмут Коль. На фоне развалин дрезденской церкви Фрауэнкирхе он произнес речь, которая вошла в историю. Он обещал исполнить волю граждан ГДР — воссоединить Германию. И это произойдет в стенах европейского дома. Ему бурно аплодировали. Всем стало ясно, что ГДР скоро исчезнет с политической карты мира.
Генерал-майор Хорст Бём покончил с собой. Говорили, что причина самоубийства — его осведомленность об особых операциях советской разведки на немецкой территории. В реальности для него, высокопоставленного офицера госбезопасности, жизнь кончилась с объединением Германии.
ОТСТАВКА ПО СОБСТВЕННОМУ ЖЕЛАНИЮ
В 1965 году кинорежиссер Конрад Вольф возглавил Академию искусств ГДР. Его старшему брату тоже было чем похвастаться. В том же 1965-м Маркуса Вольфа произвели в генерал-лейтенанты. Разница между братьями состояла в том, что Конрада поздравляла вся страна, а новые погоны Маркуса обмывались в очень узком кругу. Он редко появлялся в генеральской форме.
Конрад Вольф был, без сомнения, любим властью. Он четыре раза удостаивался национальной премии — в 1959, 1968, 1971 и 1979 годах. Однако он вовсе не был послушным винтиком системы. И многое в системе ему нравилось всё меньше и меньше.
«К середине шестидесятых, — вспоминал его болгарский друг и коллега, — волны неосталинизма хлынули и на родину Кони, затопили своей мутью ростки нового цикла развития демократических процессов. В ГДР дунули леденящие встречные ветры, дунули с необыкновенной брутальностью. Наступала пора тотальных заморозков в духовной сфере. Всё это глубоко затронуло члена ЦК СЕПГ Конрада Вольфа. Без преувеличения этот храбрый и стойкий человек впал в глубокую депрессию».
Он снял фильмы по очень популярной в те годы сказке Антуана де Сент-Экзюпери «Маленький принц» (1966) и по роману Лиона Фейхтвангера «Гойя, или Тяжкий путь познания» (1971), где главную роль сыграл Донатас Банионис. Экранизируя роман Фейхтвангера, Конрад Вольф обратился к волновавшей его теме взаимоотношений художника и власти. На экране предстала история дворцового любимца, который жертвует всеми милостями ради права творить так, как он хочет.
Положение Конрада Вольфа усугубляло то, что к нему, как к президенту Академии искусств, часто приходили пожаловаться. Коллеги знали: ему можно излить душу. И речь шла не о бытовых трудностях. Обращались к нему первые имена восточногерманской литературы — Криста Вольф, Сара Кирш, Франц Фюман. Они на каждом шагу наталкивались на закоснелые бюрократические структуры и бездушие партийных функционеров. Франц Фюман, удостоенный высших наград, дважды лауреат Национальной премии ГДР, резко критиковал культурную политику партии. Он не нашел понимания среди партийных функционеров и в знак протеста вышел из Союза писателей, покинул и Академию искусств.
«Некоторое время мы с Францем Фюманом жили по соседству в Берлине, — вспоминал Ханс Модров. — Иногда встречались у газетного киоска. „Вы идиоты, — как-то сказал он мне, — у вас даже почтальон выполняет план на 105 процентов. Видимо, он сам себе пишет письма“».
После таких бесед Конрад звонил старшему брату. Иногда чтобы попросить совета — заместитель министра госбезопасности лучше знал, как действовать в сложной ситуации. Иногда в отчаянии — поделиться переполнявшими его тягостными эмоциями.
Старший брат, наделенный более устойчивой психикой, констатировал, как он сам писал, «раздвоенность Кони — внутренний конфликт между идеалами, которым он хотел остаться верен, и реальностями политики, в которую он был втянут».
Однажды Конрад сказал брату, что за Кристой Вольф и ее мужем ведется слежка, они не понимают, что происходит. Маркус сделал, что мог. Обратился к коллеге по министерству, попросил учесть мнение влиятельных интеллектуальных кругов — такую выдающуюся писательницу с мировым именем, как Криста Вольф, не следует пугать.
В ГДР были очень заметные диссиденты, если использовать знакомое нам по советским временам понятие. В первую очередь на слуху были имена популярного поэта и певца Вольфа Бирмана и ученого Роберта Хавемана.
В третьем рейхе органически не принимавший нацизма доктор Хавеман участвовал в движении Сопротивления. Он был арестован в 1943 году и приговорен к смертной казни. Приговор не привели в исполнение, поскольку вермахт был заинтересован в его исследованиях, имевших военное значение. После войны Хавеман возглавил научно-исследовательский институт в американском секторе Берлина, но потерял свой пост, поскольку протестовал против создания ядерного оружия. В 1950 году он перебрался в Восточный Берлин и возглавил Институт физической химии. Партийные власти были несказанно рады заполучить ученого такого уровня в ГДР! Хавемана избрали депутатом, отметили национальной премией.
Но профессор Хавеман не принял реального социализма. За выступления на философские темы и статьи, опубликованные в Западной Германии и воспринятые как критика режима, Хавемана в 1964 году исключили из партии. В 1966 году исключили из Академии наук ГДР.
А Вольфу Бирману в ноябре 1976 года не разрешили вернуться в ГДР с гастролей в Западной Германии. После концерта в Кёльне политбюро ЦК СЕПГ лишило его гражданства. А ведь он происходил из семьи антифашистов-коммунистов. Его отец, работавший на гамбургской судоверфи, погиб в Освенциме. В 1953 году Бирман сам переселился из ФРГ в ГДР. Но и он не прижился в системе реального социализма. Имел свое мнение, не скрывал его, потому идеологическое начальство зачислило его в диссиденты. Он сочинял стихи и пел песни. Его можно было бы сравнить с Владимиром Высоцким, Булатом Окуджавой или Александром Галичем.
Характерно, что многие коллеги давно требовали наказать барда как «вражеский элемент». Конрад Вольф же считал неправильным лишать Вольфа Бирмана гражданства. Но, как член ЦК и президент академии, был принужден оправдывать то, с чем не согласен. Он попал в трудное положение. Партийный аппарат упрекал его в либеральном примиренчестве. Свободомыслящие коллеги не понимали, почему он вместе с ними не возмущается произволом властей.
После тяжких размышлений Конрад Вольф выдавил из себя заявление: «…к лишению Вольфа Бирмана гражданства ГДР». Ему казалось, что он нашел не слишком позорящую его формулу осуждения диссидента: «Бирман для меня не трудный, иногда заходящий слишком далеко (как он сам о себе говорит) и — как я сам иногда думал, — возможно, несправедливо подозреваемый сочинитель песен, а человек, идущий другим, нежели мы, политическим путем. Фактически — это мое убеждение — он служит делу тех людей, для которых ликвидация социалистического общества в ГДР — задача, решение которой отложено, но не снято с повестки дня».
В трудные минуты Конрад искал поддержки у невозмутимо хладнокровного старшего брата. Маркус Вольф вспоминал, как приглашал Конрада и Кристель на жарко́е из дикого кабанчика: «Мы с братом ревниво, по-серьезному относились к своим кулинарным затеям. Но когда речь шла о блюдах из дичи, то я пользовался авторитетом даже у Кони». В мае 1977 года они вдвоем поехали на церемонию приведения к присяге солдат Первого танкового полка имени Фридриха Вольфа — под Магдебургом. Вечером в пивном подвальчике беседовали с молодыми солдатами. Военная служба в Национальной народной армии ГДР мало походила на советскую.
А весной 1978 года Конрад Вольф в отчаянии примчался к старшему брату на дачу. За бутылкой виски рассказал о личном горе: любимая женщина Кристель уходит от него. Эту трагедию он переживал очень тяжело. Привычные способы забыться не помогали. Таблетки и спиртное пагубно сказывались на его здоровье.
Глубоко страдая, Конрад не забывал о своих обязанностях перед коллегами. В результате долгих раздумий он написал большое письмо Эриху Хонеккеру о необходимости выработать новую политику в отношении деятелей культуры, дабы не отталкивать всех инакомыслящих.
Немногим удавалось повлиять на Хонеккера. Президент Академии художеств принадлежал к числу этих немногих. Хонеккер его ценил и прислушивался к его словам. Конраду не раз удавалось добиваться послаблений для восточногерманской интеллигенции. Прочитав письмо, Хонеккер беседовал с Вольфом два часа. 22 июня 1979 года генеральный секретарь встретился с творческой интеллигенцией.
На похоронах знаменитого актера и певца-антифашиста Эрнста Буша, чье имя гремело еще в довоенные годы, Хонеккер предложил Конраду Вольфу сделать фильм о певце. От генсека этого не ожидали. Все знали, что Буш не любил Хонеккера и много лет отказывался петь на официальных концертах. Документальный телевизионный цикл «Поет Буш» занял у Конрада последний год его жизни.
В 1981 году Вольф-младший получил слово на X съезде партии. Завершил выступление необычно — предложил делегатам послушать старую песню Буша об Эрнсте Тельмане, песню времен гражданской войны в Испании. Он всё еще верил, что можно возродить дух подлинного социализма, если вернуться к идеалам поколения отцов. Президента Академии искусств избрали членом ЦК. Маркус сердечно поздравил младшего брата.
Конрад Вольф отправился в Москву снимать телевизионный фильм о годах своей юности — с молодой спутницей, похожей на Кристель. Он гулял по городу, искал знакомые места. Дом на Нижнем Кисловском, Арбат, кинотеатр «Художественный», бывшая 110-я школа около улицы Герцена, школа имени Карла Либкнехта на Кропоткинской. С Киевского вокзала на электричке поехал в дачный поселок Переделкино. И свой пятьдесят шестой день рождения (в октябре 1981-го) отметил в Москве у кинокритика Майи Туровской, с которой когда-то учился в 110-й школе.
Стефан Хермлин, классик литературы ГДР, предложил ему провести встречу писателей обеих Германий за мир. В разгар холодной войны это было непросто. Конрад поддержал идею. Обратился к Эриху Хонеккеру. Тот согласился. Академия искусств взяла на себя все расходы — и встреча состоялась в декабре 1981 года. Там в последний раз выступал Конрад Вольф. В начале 1982 года выяснилось, что он смертельно болен. Внезапный уход из жизни младшего брата стал страшным ударом для старшего.
Конрада Вольфа похоронили там же, где упокоились его отец и мать, — на берлинском кладбище социалистов. На похоронах Конрада 12 марта 1982 года фотокорреспондент западногерманского журнала «Штерн» Харальд Шмидт сделал снимок Маркуса Вольфа.
В 1983 году генерал-полковник Маркус Вольф подал рапорт о выходе на пенсию. До конца неясно, почему он захотел уйти. По своей воле начальники разведок редко уходят в отставку. Но процесс передачи Вольфом дел своему первому заместителю и наследнику Вернеру Гроссману растянулся на два года.
Успевший в 1945 году послужить в фольксштурме, Гроссман пришел в разведку по комсомольскому набору, как говорили в нашей стране, — из аппарата Союза свободной немецкой молодежи. Он учился в Москве в партийной школе, а диплом получил в ведомственном учебном заведении — Высшей юридической школе МГБ. Вольф сам продвигал Гроссмана по служебной лестнице, поручил ему главное направление — разведку против ФРГ.
А вот когда в Советском Союзе пришел к власти Горбачев и началась перестройка, решение Вольфа обрело смысл. Может быть, он предчувствовал, что грядут перемены и ему лучше оставить службу в госбезопасности?
В 1986 году Габриэле Гаст в последний раз видела Маркуса Вольфа. Генерал-полковник был откровенен со своим лучшим агентом. Он считал, что ГДР должна следовать за Советским Союзом, поскольку тоже нуждается в перестройке, но в ЦК СЕПГ об этом и слышать не хотели.
Вольф сознавал, что они, возможно, больше не увидятся. В торжественной обстановке вручил своей главной шпионке восточногерманские ордена и почетные грамоты, которые Габриэле, естественно, не могла взять с собой. Она только поглядела на них и вернула сотруднику секретариата. Ордена хранились в сейфе управления кадров МГБ и ждали ее переезда в социалистическую ГДР.
Вскоре она узнала, что Вольф ушел в отставку с поста заместителя министра государственной безопасности и начальника Главного разведывательного управления. Ей даже пришлось написать по этому поводу небольшой аналитический материал — для своего начальства в Пуллахе. Когда она писала доклад, то в какой-то момент даже пожалела, что лишена возможности подкрепить свои оценки опытом личного общения с Маркусом Вольфом…
Между тем его не хотели отпускать в отставку. Партийные старцы до последнего держались за свои кресла. А Вольф попросился на пенсию, находясь в прекрасной физической форме. Эгон Кренц, ставший вторым секретарем ЦК, отвечал за силовые структуры. Он намеревался назначить Вольфа на место Мильке.
«Кренц какое-то время носился с мыслью обо мне как о возможном преемнике министра госбезопасности, — вспоминал Маркус Вольф. — На сей счет однажды состоялся короткий разговор. Но я уже твердо решил уйти из МГБ».
Уход Вольфа совпал с полосой неудач разведки ГДР. Что было тому причиной?
Возможно, его преемник не был столь же сильной фигурой, как Вольф. Да и в Западной Германии удвоили силы для противостояния восточногерманской разведке. В 1985 году новым начальником ведомства по охране конституции ФРГ стал 42-летний Хольгер Пфальс. Отсутствие опыта разведывательной работы ему заменяли врожденное чутье и широкие политические контакты. Юрист по образованию, он работал прокурором и судьей в Баварии. Его приметил Франц Йозеф Штраус. Оценив его организаторский талант, ввел в свой круг, сделал доверенным помощником. А потом добился для него должности федерального уровня. Пфальс, в частности, ввел в штат контрразведки психологов и поставил перед ними задачу выявлять слабые звенья в кадровом аппарате, спасать ведомство от новых перебежчиков.
Его усилия были оценены. В 1987 году Пфальс получил повышение и стал заместителем министра обороны. Но интерес к контрактам на поставку немецкого оружия оказался для него роковым. В 1992 году он покинул свой пост и бежал из страны, спасаясь от прокуратуры. Выяснилось, что Пфальс получил взятку за контракт на поставку немецких бронемашин в Саудовскую Аравию. Его нашли во Франции, суд установил вину Пфальса, и он отправился за решетку…
А Маркус Вольф круто изменил свою жизнь. Не только расстался со службой, но и нашел себе новую спутницу жизни. Вольф развелся со второй женой — Кристой и в октябре 1986 года женился на Андреа Штингль. Эрих Мильке долго не разрешал ему вновь жениться. Во-первых, министра раздражала любвеобильность его заместителя, во-вторых, в аппарате МГБ избранница начальника разведки была на подозрении.
Но в конце концов Мильке отпустил Вольфа на волю. В сущности, министр был доволен, что избавился от слишком самостоятельного заместителя по разведке. 27 ноября 1986 года Мильке устроил ему торжественные проводы. На прощание вручил генерал-полковнику Маркусу Вольфу высшую награду ГДР — орден Карла Маркса. Вольф с женой обосновался на уютной вилле в лесу у озера.
«Закрытость и осторожность в отношениях с окружающим миром были от рождения чертами его интровертного характера, усиленными воспитанием в родительском доме, условиями жизни, школой Коминтерна, а затем и спецификой работы в разведке, — писал Георгий Санников. — Даже близким друзьям он иногда казался „вещью в себе“. Может быть, лишь с одним человеком он был до конца откровенным, не скрывая своих потаенных мыслей. Это его последняя любовь, жена, советчик и помощница — Андреа».
В Советском Союзе отправленный в отставку чиновник словно переставал существовать. Его никто не вспоминал. Маркуса Вольфа не забыли. Уйдя в отставку, Вольф постоянно общался с Мильке, показывал министру и своему преемнику в разведке отрывки из воспоминаний, которые собирался публиковать, спрашивал разрешения дать интервью иностранным корреспондентам. Когда ездил по стране, останавливался в гостиницах МГБ, беседовал с руководителями окружных управлений. Вольф имел возможность встречаться с Хонеккером, писать ему. Получив письмо, Хонеккер всегда ему звонил.
А коллеги из Гаваны пригласили Маркуса Вольфа с женой погостить на Острове свободы. «Куба была для нас страной светлого будущего — страной, которая как бы играючи справлялась со многими трудностями; страной, где, казалось, была почти целиком изжита меркантильность в отношениях между людьми», — вспоминал он.
Его не только сердечно приняли, но и предлагали остаться — писать книгу в тишине и спокойствии на берегу океана. Он не решился остаться. После поездки на Кубу Вольф едва не разошелся с женой Андреа. Но они преодолели этот кризис. «Наш брак даровал нам полноту жизни, — писал впоследствии Вольф. — Я ощущал великое счастье испытывать такую любовь и иметь подругу, которая готова разделить со мной все испытания и удары, уготованные судьбой».
В 1987 году в Советском Союзе начались перемены, которым суждено было изменить политическую карту Европы. Перестройка вдохновила Вольфа. Он не ощущал себя пенсионером-отставником, чей удел — рыбалка и написание мемуаров. Он жаждал общественной деятельности. Занял позицию умеренной фронды. Интеллектуал, сидящий в кадровом разведчике, не мог примириться с ограничениями, налагаемыми его профессией.
Происходящее в Москве пугало Восточный Берлин. Секретарь ЦК СЕПГ по идеологии Курт Хагер весной 1988 года говорил советским партийным лидерам, что происходящие в СССР процессы реабилитации могут навредить отношениям между нашими странами. Именно в этом разговоре Курт Хагер привел страшные данные: после подписания пакта с Гитлером в 1939 году Москва выдала фашистской Германии 400 коммунистов, которые бежали из третьего рейха в СССР. Секретарь ЦК добавил:
— Мы не желаем допускать смятение в умах. — И рассказывал о ситуации в ГДР: — Партия едина, народ сплочен. Народ доверяет партии и генеральному секретарю.
Восточногерманская интеллигенция рассчитывала, что ГДР тоже пойдет по пути перестройки и в стране начнутся перемены. Секретарь ЦК СЕПГ Хагер разрушил эти надежды. Он произнес фразу, которая стала знаменитой:
— Если сосед делает ремонт, то не обязательно переклеивать обои у себя в квартире.
Генеральный секретарь Эрих Хонеккер читал переводы статей из советской прессы, которая становилась всё более свободной, и возмущался. Свои претензии высказывал советскому послу Вячеславу Кочемасову:
— Это же контрреволюция! Таких людей надо высылать из страны! Пожалуй, мы больше не станем использовать понятие «перестройка». У нас своя продуманная концепция развития. То, что у вас делается, в ГДР не воспринимается. Гласность кажется нам очернительством.
Без личного разрешения Хонеккера газеты в ГДР не печатали ни одного материала о положении в Советском Союзе, в нарушение всех традиций не публиковали даже выступлений генерального секретаря Горбачева. В 1988 году в ГДР запретили распространение дайджеста советской прессы «Спутник», выпускавшегося агентством печати «Новости». Маркус Вольф в интервью западногерманской телекомпании АРД не согласился с запретом «Спутника». А о Горбачеве выразился восторженно:
— Я рад и счастлив, что он есть!
Идеологическое начальство в Берлине осталось недовольно: «И заслуженный генерал-полковник не имеет права…» По вторникам главных редакторов собирали в ЦК и промывали им мозги. Главный редактор «Нойес Дойчланд» на недоуменные вопросы, почему центральная газета социалистической Германии вообще не пишет о недостатках и не критикует даже плохих работников, гордо ответил:
— Враги никогда не дождутся от меня, чтобы в нашей газете я сказал что-то плохое о нашей стране!
Но пропагандистская машина ГДР работала в значительной степени вхолостую, потому что восточные немцы имели возможность смотреть западное телевидение. Хонеккер пытался перекрыть доступ информации из СССР. Отчитывал Вячеслава Кочемасов за то, что сотрудники советского посольства встречались с восточными немцами и рассказывали, как в СССР идет перестройка. Вячеслав Кочемасов защищал своих людей. Хонеккер злился и прямо угрожал послу:
— Хочу откровенно вам сказать — это недопустимо! И вообще я могу поставить вопрос о вас, как когда-то поставил о вашем предшественнике.
Хонеккер имел в виду, что это он в 1983 году настоял на отзыве Петра Андреевича Абрасимова. Но времена наступили другие. Кочемасов чувствовал себя достаточно уверенно:
— Для этого нет никаких оснований. Вы, очевидно, сильно возбуждены. Решительно отвергаю все ваши обвинения…
Вячеслав Иванович Кочемасов в 1950-е годы был секретарем ЦК комсомола, перед назначением послом в Берлин много лет работал заместителем председателя Совета министров РСФСР. Он был опытным аппаратчиком в отличие от Петра Андреевича Абрасимова — неконфликтным и нежестким, с мягкими манерами и склонным к компромиссу.
Генеральный секретарь ЦК СЕПГ не стал развивать эту тему:
— Будем считать, что этого разговора не было.
Немецкие чекисты следили и за советским послом. Вячеслав Иванович Кочемасов рассказывал мне:
— Я знал, когда меня Мильке записывал, а когда перестал это делать. Вначале он следил за каждым моим шагом. Он в каждый конкретный момент знал, где я нахожусь. Еду в Вюнсдорф, в ставку нашей группы войск, — он точно знал, куда и к кому я еду, сколько там пробыл, когда вернулся в Берлин. Один раз он даже похвалился тем, что он всё знает обо мне. Поэтому я был с ним очень осторожен… У него были свои методы наружного наблюдения. Это сложнейшая система! Надо было поискать такую разведку и контрразведку, как в ГДР.
Летом 1988 года в Западном Берлине должны были состояться концерты кумиров тех лет — Майкла Джексона, ансамбля «Пинк флойд» и Брюса Спрингстина. МГБ ГДР озаботилось «тлетворным влиянием» западной музыки на неустойчивые элементы из числа восточногерманской молодежи. Восточный Берлин направил Западному Берлину жалобу: рядом с местом концерта находится больница, шум и вибрация могут привести к смерти тяжелобольных пациентов.
В ЦК СЕПГ даже обсуждался вопрос об организации альтернативного концерта, который отвлек бы восточных немцев от шоу Майкла Джексона. Например, выступление на стадионе олимпийской чемпионки по фигурному катанию Катарины Витт с участием канадского музыканта Брайана Адамса. Но не собрались с силами.
Шестнадцатого июня 1988 года ансамбль «Пинк флойд» специально для Восточного Берлина исполнил песню «Стена». Концерт Майкла Джексона состоялся 19 июня.
Накануне приезда певца в Западный Берлин в Министерстве госбезопасности ГДР завели на него дело. Агенты, следившие за ним, докладывали в отчете: Джексона повезли осмотреть одну из главных достопримечательностей — контрольно-пропускной пункт «Чарли», место перехода из западной зоны в восточную. Певец и его сопровождающие прибыли на трех машинах. Джексона «повсюду сопровождала женщина, примерно 25 лет, рост 165 сантиметров, сложение худощавое».
Майкл Джексон пел перед Рейхстагом. А в восточной части Берлина произошли столкновения поклонников его таланта с народной полицией. Послушать американского певца собрались тысячи молодых людей. Они пытались подобраться поближе к стене, чтобы послушать музыку. Но полиция их не подпускала. В толпе, разумеется, находились сотрудники МГБ в штатском. Кто-то из молодых закричал:
— Долой стену! Горбачев! Горбачев!
К нему присоединились другие юноши и девушки. Тут-то в дело и вступили чекисты. Они стали выдергивать из толпы самых эмоциональных молодых людей и тащить их в стоявшие на обочине полицейские автобусы. Арестовали 200 человек. Никому не приходило в голову, что молодых людей задерживают за восхваление нового советского вождя…
В 1988 году в ГДР для телевидения сняли фильм о Фридрихе Вольфе «Простите за то, что я человек». Идеологическому начальству не понравился эпизод, в котором шла речь о сталинских репрессиях. Маркуса Вольфа отчитали в парторганизации МГБ. Но он — даже будучи на пенсии — оставался на особом положении. Вольф обратился напрямую к генеральному секретарю.
Восемнадцатого января 1989 года Эрих Хонеккер принял Маркуса Вольфа в ЦК.
«Как всегда элегантно одетый, Хонеккер выглядел свежим и отдохнувшим, — записал потом Маркус Вольф. — Приветливый, с виду здоровый, излучающий несокрушимое хладнокровие и могучую самонадеянность. И через год фотографии в газетах: старый, сломленный человек, смертельно больной».
Эрих Хонеккер повторил, что высоко ценит Фридриха Вольфа, но его смущают нападки на Коминтерн в советской печати. Нельзя же так критиковать сталинское время. В 1930–1931 годах, когда он учился в Москве в Ленинской школе, не было культа…
— Это верно оценено в речи Горбачева, — заметил Вольф.
— В какой из речей? — пренебрежительно отозвался Хонеккер. — Он произносит их так много, что не упомнишь, в какой из них что сказано. — И добавил: — А мне после 1945 года никто о репрессиях не рассказывал.
— Кто жил в то время в Советском Союзе и утверждает, что ничего не знал, тот лжет, — возразил Вольф.
Хонеккер недовольно сказал:
— Когда-то должна прекратиться заваруха, которую они затеяли в Советском Союзе. Горбачев не умеет совладать с теми джиннами, которых сам выпустил из бутылки. Они перевернули все вверх дном, и из хаоса им не выбраться.
Визит Вольфа в ЦК возымел действие. Утром Маркусу Вольфу позвонила секретарь генсека Элли:
— Соединяю тебя с Эрихом.
Хонеккер разрешил показать фильм о Фридрихе Вольфе без купюр.
Но милости генсека распространялись не на всех. В эти решающие для ГДР месяцы атаке аппарата подверглись вполне здравомыслящие люди. В том числе заместитель министра культуры по книгоизданию Клаус Хёпке, искушенный как в литературных делах, так и в противодействии интригам номенклатуры.
«За Хёпке ходила слава смельчака, который единственный в комиссии ЦК СЕПГ по культуре ратовал за открытость и издание спорных произведений, — писал Вольф. — Он подвергался враждебным нападкам аппарата, ему не раз угрожала опасность вылететь из руководящего кресла».
В марте 1989 года Хёпке едва не выгнали с работы. На заседании ПЕН-клуба он протестовал против ареста в Чехословакии драматурга (и будущего президента страны) Вацлава Гавела. Клауса Хёпке быстро отправили в отпуск и хотели уволить. Но за него вступились известные писатели, благодарные заместителю министра за разумную издательскую политику.
«В нынешних условиях, — записал Вольф, — нелегко высказываться без того, чтобы не вступить в конфликт с самим собой или с теми, от кого зависит дальнейшая деятельность в этой стране».
Я хорошо помню Клауса Хёпке, потому что он дружил с моими родителями, бывал у нас дома, неизменно привозил из Берлина книжные новинки. Он произвел на меня впечатление тем, что выучил русский язык, когда ему уже было за сорок. Он часто приезжал в Москву по книгоиздательским делам и, услышав неизвестное ему русское слово, записывал его в маленькую книжечку и потом заучивал наизусть.
Выйдя в отставку, генерал-полковник Маркус Вольф взялся за перо. Отцовские гены дали о себе знать. Он написал несколько книг, и каждая становилась для читателей событием. Прежде всего он написал о брате и его друзьях (и о себе самом) — очень откровенно по тем временам. Она назвал книгу русским словом «Тройка». В нашей стране ее издали под названием «Трое из 30-х». Весной 1989 года «Тройка» вышла и в ГДР, и в ФРГ.
Западногерманские критики отмечали: ГДР потеряла главу шпионского ведомства, зато приобрела замечательного литератора. А вот в самой Восточной Германии книга была сочтена «политической дерзостью».
Маркус Вольф задавался вопросом, который идеологическому начальству казался крамольным: «Что же было упущено или сделано неверно нами, нашим поколением, и поколением наших отцов, несмотря на искреннее желание осуществить добрые и благородные идеалы нашего мировоззрения в тех странах, где многие люди, подобно нам, верили в приход социализма… В прежней системе я занимал высокий пост, мне надо самому спросить свою совесть: какая доля моей вины связана с тем, что я сознательно закрывал глаза на происходящее? Неужели мы прожили жизнь напрасно?»
Автору позвонил секретарь ЦК Эгон Кренц. Поблагодарил за присланную ему книгу. Многозначительно произнес:
— Оставайся таким, каким тебя помнят товарищи.
«Что он имеет в виду? — задумался Вольф. — Рекомендует проявлять сдержанность, дабы не создавать трудностей для партийного руководства?» Вольф понимал, что в глазах начальства и аппарата становится отщепенцем — диссидентом.
«Многие вопросы, — писал он, — в последние годы я воспринимал более обостренно: как жить в атмосфере разлада между личными убеждениями и официальными декларациями? Как совладать с этическим и моральным шоком сталинизма?»
Старые сослуживцы предупредили Вольфа, что по указанию министра в его квартире установлены подслушивающие устройства.
Двадцать шестого апреля его пригласил к себе Мильке. Разговор продолжался полтора часа. Министр просил своего бывшего заместителя не давать интервью и не вступать в конфликт с партийным руководством. Потом Мильке еще раз позвонил Вольфу. В его голосе звучала укоризна: ну зачем тебе встречаться с американским послом?
Двенадцатого мая Маркус Вольф вновь побывал у Эриха Мильке. Пожаловался министру: его приглашали в воинские части, но Главное политическое управление армии наложило запрет:
— Вольфу нечего делать в армии.
У министра национальной обороны ГДР Хайнца Кесслера за плечами было всего восемь классов образования. В июле 1941 года в районе Бобруйска солдат вермахта Кесслер перебежал в расположение Красной армии. В Советском Союзе он учился в антифашистской школе в подмосковном Красногорске, работал на радиостанции «Свободная Германия». В 1945 году Маркус Вольф и Хайнц Кесслер вместе прилетели в Берлин на советском военном самолете. Кесслер сделал карьеру в Центральном совете Союза свободной немецкой молодежи — под руководством Хонеккера.
Генерал Кесслер спросил Хонеккера, можно ли пригласить Вольфа на чтение «Тройки»? Тот не возражал:
— Он написал хорошую книгу.
Генеральный секретарь ЦК даже высказался за ее переиздание, но выяснилось, что его желания недостаточно: нет валюты на покупку бумаги. Вольф написал письмо Хонеккеру, попросил снять запрет на интервью с ним в прессе ГДР и разрешить давать интервью западным журналистам.
Восьмого июля Вольфу позвонил Эрих Мильке. По-дружески поделился секретной информацией: Хонеккер из-за почечной колики вынужден был срочно уехать из Бухареста, где шло заседание Политического консультативного комитета стран Варшавского договора. Сказал, что уходит в отпуск. Посоветовал:
— Поезжай и ты на каникулы и не делай никаких глупостей! Желаю тебе хорошего отдыха. После отпуска поговорим обо всём.
Двенадцатого июля Вольфу позвонили из советского посольства, порадовали. Секретарь ЦК КПСС по международным делам Валентин Михайлович Фалин распорядился принять его в Москве как гостя ЦК и поселить в партийной гостинице «Октябрьская» на улице Димитрова (ныне «Президент-отель»).
Семнадцатого июля Вольф прилетел в Москву. Поговорить с ним пришли его бывшие партнеры из внешней разведки. Они задавали вопросы, которых Вольф не ожидал: они считали, что уже реализуется западногерманская концепция объединения. Фалина интересовало, как в ГДР отнесутся к выводу советских войск. Всё это поразило Вольфа.
Когда он вернулся в Берлин, ему позвонил Эгон Кренц. Тон беседы был самым сердечным:
— Мой дорогой Миша…
В отсутствие Хонеккера Кренц исполнял обязанности генсека. Сказал, что у него много дел, но хотел бы вместе пообедать. 3 августа они беседовали два с половиной часа. Вольф говорил, что следует сделать, чтобы изменить ситуацию в стране. Эгон Кренц внимательно его слушал. Дал понять, что думает так же, но если он с этим выступит, ему конец.
КАК РУХНУЛА СТЕНА
Маркус Вольф откровенно беседовал с Эгоном Кренцем, потому что лучше многих высших чиновников сознавал, что происходит в стране. А летом 1989 года граждане ГДР искали любые возможности перебраться в ФРГ, конституция которой автоматически предоставляла им гражданство. Внезапно дорога открылась — через Венгрию. Она еще оставалась социалистической, и восточные немцы могли туда поехать. Но в Будапеште к власти пришли новые люди. Они желали полностью переменить политику страны. И прежде всего снести железный занавес, отделявший страну от внешнего мира.
Власти Венгрии приступили к демонтажу заграждений на границе с Австрией. 27 августа 1989 года министры иностранных дел Австрии и Венгрии Алоиз Мокк и Дьюла Хорн совершили символический акт — перерезали колючую проволоку на границе между двумя странами. 10 сентября границу открыли полностью. Ночью несколько сотен человек просто ушли в Австрию. Венгерские пограничники им не мешали. За три дня 15 тысяч восточных немцев пересекли границу!
Официальная печать ГДР цитировала высокомерное высказывание Эриха Хонеккера:
— Социализм на его родной земле не остановят ни олухи, ни ослы.
Но встревоженный Эгон Кренц поделился с советским послом Кочемасовым:
— У нас серьезные события. Угроза дестабилизации. Обстановка ухудшается с каждым днем.
Восточные немцы устремились не только в Будапешт, а и в Варшаву и Прагу, надеясь через эти страны добраться до Федеративной Республики. В Прагу приезжали на машинах целыми семьями и шли в посольство ФРГ. По всей Праге стояли брошенные «трабанты» и «вартбурги». В сентябре на территории западногерманского посольства скопилось почти пять тысяч восточных немцев. Возникла чрезвычайная ситуация. Территория посольства не позволяла устроить сколько-нибудь приличный лагерь для беженцев. В парке разбили палатки и установили переносные туалеты.
Двадцать седьмого сентября на сессии Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке, куда съезжаются главы дипломатических ведомств всех стран, министр иностранных дел ФРГ Ханс Дитрих Геншер обратился к восточногерманскому коллеге Оскару Фишеру:
— Дайте им разрешение уехать.
Оскар Фишер обещал передать его информацию в Восточный Берлин. Геншер объяснил, что ждать невозможно: скопившиеся в посольствах ФРГ люди, в первую очередь дети, находятся в ужасающих условиях. Но министр Фишер не был фигурой первого ряда в восточногерманской иерархии, всё, что он мог, — доложить в политбюро.
Тогда Геншер обратился к советскому министру иностранных дел Эдуарду Амвросиевичу Шеварднадзе. Это подействовало. 30 сентября постоянный представитель ГДР в ФРГ Хорст Нойбауэр сказал Геншеру и министру внутренних дел ФРГ Рудольфу Зайтерсу, что дано разрешение вывозить людей на поездах через территорию ГДР. Это была последняя попытка Восточного Берлина сохранить лицо — сделать вид, будто они уезжают с санкции правительства ГДР. Договорились, что каждый поезд будут сопровождать два представителя ФРГ.
Вечером 1 октября министр Геншер обратился к беженцам, скопившимся в здании посольства ФРГ в Праге:
— Дорогие соотечественники! Мы прибыли к вам, чтобы сообщить, что сегодня вы сможете уехать в Федеративную Республику!
Первый поезд ушел через два часа, шесть тысяч беженцев через Дрезден проследовали в ФРГ. На территории ГДР поезда забрасывали цветами. В Дрездене на глазах стянутых к вокзалу сотрудников окружного управления Министерства госбезопасности толпы людей пытались прорваться к поезду, чтобы сесть в него. Стало ясно, что режим разваливается… Через полтора месяца, 9 ноября 1989 года, Берлинская стена рухнет. Без колючей проволоки ГДР существовать не могла.
События развивались быстро и драматично. 1 сентября западногерманская газета «Бильд» написала, что существуют семь кандидатов на пост генерального секретаря ЦК СЕПГ вместо Эриха Хонеккера. Среди них газета назвала имя Маркуса Вольфа. Особенно внимательно эту статью читали в Восточном Берлине.
Пятого сентября преемник Вольфа в разведке предостерег его от публичных выступлений:
— Пожалуйста, не совершай харакири.
«Страна, населенная хорошими, неравнодушными людьми, без руля и ветрил устремляется к фатальной катастрофе, — записал свои впечатления от происходящего Маркус Вольф. — Катастрофа видна невооруженным глазом, мы чуть ли не беспомощно взираем на нее».
Четвертого сентября, в понедельник, в Лейпциге после проповеди в лютеранской церкви Святого Николая больше тысячи человек вышли на улицу. Они устроили демонстрацию — невиданное в ГДР дело. Они требовали гражданских свобод и открытия границ. На плакатах было написано: «Мы — народ!», «За свободную страну, в которой живут свободные люди!» Больше сотни демонстрантов арестовали. Но людей это не напугало. 11 сентября сформировалась первая со времен создания ГДР оппозиционная группа «Новый форум». Оппозиция объединялась вокруг церквей.
А в Москве нового председателя КГБ Владимира Александровича Крючкова избрали в политбюро. Маркус Вольф тесно сотрудничал с ним с тех пор, как Владимир Александрович стал начальником разведки. Маркус Вольф считал назначение Крючкова председателем КГБ СССР логичным, но не очень мудрым. Крючкову не хватало не столько профессионального опыта, сколько глубины понимания происходящего в мире. Да и по натуре он не был лидером, считал Вольф. В роли доверенного помощника Андропова Крючков был на месте. А без указаний своего наставника грамотный и работящий «номер два» терялся.
Четвертого октября Вольф записал в дневнике: «Со всех сторон звучат вопросы, которые продиктованы разными чувствами — от растерянности, отчаяния до возмущения».
Шестого октября генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачев прилетел в Берлин — на празднование 30-летней годовщины образования Германской Демократической Республики. Предстоящее общение с Эрихом Хонеккером его не радовало.
«Ему очень не хочется, — записал в дневнике помощник генерального секретаря ЦК КПСС Анатолий Черняев. — Два раза звонил: вылизал, мол, свое выступление там до буквы, в микроскоп будут смотреть. В поддержку Хонеккера не скажу ни слова».
В какой степени в Москве понимали развитие событий в ГДР?
Коллега Вольфа — начальник Первого главного управления КГБ СССР генерал-лейтенант Леонид Владимирович Шебаршин в 1989 году дважды побывал в ГДР. Весной приезжал по делу, осенью отдыхал на вилле в горах Тюрингии.
— Приближающийся крах режима, — вспоминал генерал Шебаршин, — можно было видеть невооруженным взглядом; его видели все, кроме тех, кто должен был погибнуть под обломками социалистического строя, — руководителей СЕПГ.
Начальник советской разведки поразился слепоте хозяев Восточной Германии:
— Старики, руководившие ГДР, не знали, что на самом деле происходит в мире.
С московским гостем доверительно беседовал министр государственной безопасности ГДР. «Мильке, — вспоминал Шебаршин, — оказался очень небольшого роста, чрезвычайно энергичным человеком, привыкшим к беспрекословному послушанию. Он говорил один, перемежая немецкий русскими фразами».
Мильке внушал Шебаршину:
— То, что происходит в вашей стране, только ваше дело. Но без советской помощи ГДР придет конец. Если в СССР рухнет социалистический строй, то рухнет и ГДР. Нас всех и наших детей повесят. Не пощадят никого.
Руководитель советской политической разведки понял, что дело плохо: «Мильке не беспокоило положение дел в его стране, его волновала массивная пропаганда из ФРГ и развитие событий у нас… Мильке был не тот человек, чтобы принимать чьи-то советы или уважать чужое мнение. Он был по-стариковски упрям, он всегда стремился к власти и был полон невероятной энергии».
Седьмого октября по случаю 30-летия ГДР состоялся праздничный прием в берлинском Дворце Республики. Вольфа тоже пригласили. Но особо важные гости развлекались в отдельном зале. Вольф попросил заведующего протокольным отделом дать ему возможность переговорить с советскими гостями. К нему вышел Валентин Михайлович Фалин. Вольф предупредил его:
— Давление в котле достигло критической отметки.
Пока высокие партийные чиновники поздравляли друга с бокалами в руках, в городе шла демонстрация, ее разогнали, было много раненых. Горбачев произнес фразу, которую в Восточной Германии, где ловили каждое его слово, истолковали как предупреждение:
— Важно вовремя улавливать потребности и настроения людей. Того, кто опаздывает в политике, жизнь сурово наказывает.
Вечером в Восточном Берлине устроили факельное шествие. Эрих Хонеккер, довольный, наблюдал, как шли колонны, сформированные Союзом свободной немецкой молодежи. Пока не услышал, что́ скандируют его воспитанники. Молодые немцы, проходя мимо трибун, кричали:
— Перестройка! Горбачев! Помоги!
Эгон Кренц сказал советским товарищам, что он всё-таки решился предложить политбюро обсудить ситуацию в стране. Кренц признавался потом, что не знал, в каком качестве покинет заседание — победителем или врагом партии.
Престарелый Эрих Хонеккер утратил представление о том, что происходит. Сказал Эгону Кренцу:
— Успокойся. Мы и более тяжелые времена переживали.
И группа членов политбюро сговорилась убрать генсека, как в свое время сам Хонеккер избавился от своего предшественника Вальтера Ульбрихта. Казалось, история повторяется. Против Хонеккера ополчился его любимый воспитанник — второй секретарь ЦК Эгон Кренц, тоже в прошлом руководитель Союза свободной немецкой молодежи.
Разница состояла в том, что попытка либерализации режима осенью 1989 года привела к исчезновению социалистического государства с политической карты мира.
Девятого октября в Лейпциге уже 70 тысяч человек вышли на демонстрацию. Демонстрации проходили каждый понедельник. Полицейские и переодетые в штатское сотрудники окружного управления госбезопасности отбирали у демонстрантов плакаты с неприятными лозунгами, хватали молодежных вожаков. Толпа кричала:
— МГБ — долой!
Поздно вечером Эгон Кренц связался с советским послом:
— Хонеккер поручил мне вместе с министром госбезопасности и министром обороны продумать, что предпринять.
— Нельзя допустить кровопролития, — предостерег его Вячеслав Кочемасов. — Я позвоню главкому нашей группы войск. Все наши части уйдут в казармы. Учения, стрельбы и полеты авиации будут прекращены.
Понедельничные демонстрации стали традицией не только в Лейпциге, но и в других городах. Четыре недели подряд в стране шли демонстрации. 11 октября от советского посла в Москву поступила срочная шифровка. Эгон Кренц сообщил послу, что намерен на политбюро принципиально поставить вопрос о переменах в стране, хотя Хонеккер его предупредил:
— Выступишь против линии партии — превратишься в моего врага!
«Раздробление государственной власти и демонтаж цементировавшей ее партии, — мрачно констатировал Маркус Вольф, — происходили быстрее, чем того ожидали худшие их враги».
Вольф выступил за решительную демократизацию всей жизни ГДР. Его слова стали сенсацией:
— Я ушел в отставку, потому что не мог дольше наблюдать происходившее вокруг меня.
Он жестко критиковал Хонеккера и Мильке. Журналисты интересовались: как же он сам 33 года продержался на посту руководителя разведки?
— Я был полностью автономен и не имел ничего общего с другими службами… В годы холодной войны я вел борьбу с западногерманской разведкой, воссозданной с помощью американцев из числа старых нацистов.
Он запоздало извинился за историю со своим агентом Гюнтером Гийомом, из-за которого ушел в отставку канцлер ФРГ Вилли Брандт:
— Это была политическая ошибка, нанесшая ущерб прежде всего самой ГДР, поскольку была похоронена возможность реального улучшения отношений с ФРГ.
Вольф разослал руководителям страны свою записку с предложениями относительно реконструкции политической системы. Недовольный Эрих Мильке позвонил ему 12 октября:
— Ты что, хочешь отличиться? Всё уже прояснилось. Подожди, больше никому интервью не давай.
Теперь уже Вольф держался уверенно с бывшим министром:
— Сохранить доверие к партии можно только путем открытой дискуссии. Вам надо было раньше открыть рты. Два года назад я тебе говорил, что произойдет, если ничего не изменится. Так и случилось.
Шестнадцатого октября в демонстрации в Лейпциге участвовали 120 тысяч человек. МГБ и полиция свирепствовали. Но демонстрации стали повседневностью. Протестантские и католические храмы превратились в центры сопротивления.
Семнадцатого октября закончилась эра Эриха Хонеккера, длившаяся 18 лет. Маркуса Вольфа проинформировали почти сразу о том, как это происходило. В те дни он казался одним из самых вероятных кандидатов на высшие посты в стране, поэтому многие аппаратчики вели себя с ним крайне предупредительно и делились служебными секретами.
В тот день Эрих Хонеккер, которому недавно сделали операцию на желчном пузыре, как обычно, открыл заседание политбюро. И тут его старый соперник глава правительства Вилли Штоф взял слово и предложил обсудить вопрос об освобождении Хонеккера от обязанностей генерального секретаря:
— Вношу предложение. Первым пунктом повестки дня рассмотреть вопрос о смене генерального секретаря. Эрих, так дальше не пойдет. Тебе надо уходить.
Штоф был старше всех, его мнение имело определяющее значение. Хонеккер автоматически произнес:
— Хорошо, товарищи, давайте обсуждать.
И никто не вступился за Хонеккера! Генсек убедился, что в политбюро у него не осталось ни одного союзника. Все как один высказались за отставку Хонеккера. Даже его друг и соратник секретарь ЦК Гюнтер Миттаг выдавил из себя:
— Решение давно назрело.
Миттага за глаза называли «злым духом». Он много лет ведал экономическими делами. В Москве с конца 1970-х настоятельно рекомендовали Хонеккеру расстаться с Миттагом. Но Хонеккер ему полностью доверял, хотел сделать председателем Совета министров, но не решился отправить на пенсию Вилли Штофа, столь ценимого советским руководством. Фактически Миттаг стал вторым человеком в ГДР. Он страдал диабетом в тяжелой форме. Его положили в больницу, ампутировали ногу, ему предстояла вторая ампутация. Но он руководил экономикой из больницы: ни одна бумага не поступала к Хонеккеру без его визы. Миттаг приехал на заседание политбюро, не предполагая, что в последний раз.
Поставили вопрос на голосование. Все высказались «за». И сам Эрих Хонеккер дисциплинированно проголосовал против самого себя. Штоф предложил сразу же сменить и двоих секретарей ЦК, отвечавших за ключевые направления — экономику и пропаганду. Товарищи без сожаления расстались с секретарем ЦК по экономике Гюнтером Миттагом и секретарем ЦК по средствам массовой информации Йоахимом Херманом.
Вилли Штоф рекомендовал избрать новым руководителем партии Эгона Кренца. На следующий день срочно собрали членов ЦК. На пленуме против решения об отставке Хонеккера проголосовала только Ханна Вольф, которая долгие годы была ректором Высшей партийной школы. Лишилась своих постов и Маргот Хонеккер. 18 октября по радио сообщили: «Эрих Хонеккер ушел в отставку».
Вольф подвел итог его правлению: «Хонеккер верил, что принес людям растущее благосостояние, он питал иллюзии, будто подавляющее большинство его ценит и уважает».
На постах генерального секретаря ЦК СЕПГ и председателя Государственного совета ГДР Хонеккера сменил Эгон Кренц. Он и не предполагал, что в этой роли ему уготован очень короткий срок. 27 октября вечером новый генсек позвонил Вольфу. Кренц говорил дружески:
— Ты, наверное, заметил, что я дословно использовал из твоей записки целые пассажи. Из нашего разговора ты же почувствовал, что я думаю.
События развивались стремительно. Вольф ощущал себя в центре водоворота. Его прочили в министры госбезопасности. 1 ноября Вольф записал в дневнике: «Телефон уже не замолкает: Мильке как подменили, его отставка неизбежна. Я очень откровенно высказываю ему свое мнение о необходимости дальнейших замен в партийном руководстве».
Четвертого ноября в центре Восточного Берлина, на Александерплац, прошел многомиллионый митинг, изменивший атмосферу в стране. Такого еще не было. Люди требовали свободы слова и свободы собраний. «Демонстрацию 4 ноября 1989 года невозможно описать, — отметил Вольф. — Этот день, суббота, стал ошеломляющим, незабываемым событием для всех, кто был на Александерплац».
Но этот митинг стал неприятным открытием для самого Вольфа: оказывается, его не все любят. Он тоже поднялся на трибуну. Но толпа его освистала, когда он сказал, что не следует всех сотрудников госбезопасности превращать в общенациональных козлов отпущения. Вольф слышал не только свист, но и крики: «Прекратить!» — и даже: «Повесить!» Вот такой встречи он никак не ожидал. Он вдруг осознал, что его воспринимают не как свободомыслящего интеллектуала, а как одного из руководителей МГБ, ведомства, которое ненавидят и презирают.
«Когда я сошел с грузовика, то не смог выдавить из себя ни фразы перед многочисленными телекамерами и микрофонами, — вспоминал Вольф. — Настолько было сухо во рту. Криста Вольф вдруг обняла меня».
В начале ноября 1989 года, когда в Восточной Германии начались первые демонстрации против режима, я разговаривал со знаменитой писательницей из ГДР Кристой Вольф. Ее книги охотно переводили в нашей стране. Она приехала в Москву и заехала домой к моим родителям. Ее дочь участвовала в одной из демонстраций протеста, даже попала в полицию. Уже было ясно, что ГДР на пороге больших потрясений. Я спросил у Кристы Вольф:
— Что теперь будет? Вы объединитесь с Западной Германией?
Она искренне возмутилась:
— Это вы в Москве только об этом и думаете. ГДР — это наше государство. Мы его сами создали и не откажемся от него.
Криста Вольф вступила в Социалистическую единую партию Германии в 1949 году, но по взглядам не была коммунисткой. Она была патриотом ГДР. Криста, как и глава Союза писателей и бывший солдат вермахта Герман Кант, попавший в русский плен, другие интеллектуалы, видя недостатки социалистической ГДР, верили в возможность развития страны и превращения в действительно гуманное общество. Они ценили Восточную Германию как государство, где немцы освободились от фашизма, от нетерпимости, от яда национального социализма.
Многие тогда полагали, что начинается новый этап истории ГДР. 6 ноября в советском посольстве в Берлине устроили традиционный прием по случаю очередной годовщины Октябрьской революции. Эгон Кренц похвалил Маркуса Вольфа за защиту идеалов социализма:
— У тебя хорошо получилось.
Вольф посоветовал ему:
— Сделай еще лучше.
Седьмого ноября своему бывшему подчиненному позвонил Эрих Мильке:
— Ты что, опять собираешься выступать?
Но в тот же день, 7 ноября, правительство ГДР во главе с Вилли Штофом ушло в отставку. 8 ноября подали в отставку все члены политбюро. В новый состав высшего партийного руководства вошел Ханс Модров, с которым было связано много надежд.
1989-й казался годом чудес — особенно когда рухнула Берлинская стена. Еще 12 января 1987 года президент США Рональд Рейган, стоя у Бранденбургских ворот, из Западного Берлина обратился к советскому лидеру:
— Господин генеральный секретарь Горбачев, если вы хотите мира, если вы желаете процветания вашей стране и Восточной Европе, приезжайте сюда, к этим воротам, господин Горбачев, и откройте эти ворота. Господин Горбачев, снесите эту стену!
Берлинскую стену в ноябре 1989 года снесли сами берлинцы, когда увидели, что ни Горбачев, ни руководство ГДР не решатся остановить их силой.
Граждане ГДР требовали права свободно ездить в Западную Германию. Новое руководство подготовило и опубликовало 6 ноября робкий проект закона о свободе передвижения. У руководителей Восточной Германии не оставалось иного выхода. Ситуация приперла власти к стенке. На Эгона Кренца давило руководство братских соцстран, через которые граждане ГДР бежали на Запад. Эгон Кренц звонил советскому послу, советовался:
— Есть намерение открыть центральную часть Берлинской стены, включая Бранденбургские ворота. Как вы к этому отнесетесь?
Кочемасов отправил шифровку в Москву. Возражений не последовало.
Девятого ноября в 18 часов 34 минуты член политбюро и первый секретарь столичного окружкома партии Гюнтер Шабовски выступал на пресс-конференции, которая транслировалась по телевидению в прямом эфире. Он спешил порадовать сограждан: правила выезда из страны и въезда в нее упрощены и граждане отныне смогут легко получать визы, чтобы посетить Западный Берлин и ФРГ.
Журналист из Италии попросил уточнить, когда вступает в силу закон о свободе передвижения. Гюнтер Шабовски гордо ответил, что закон уже вступил в действие. Он и предположить не мог, что его слова воспримут как руководство к действию!
Выслушав его, сотни тысяч восточных немцев сразу двинулись к контрольно-пропускным пунктам, разделявшим город. А пограничников никто не предупредил! И они не собирались никого выпускать. Противостояние продолжалось три часа. За это время на границе развернулись съемочные группы западных телекомпаний, и Берлин оказался в центре внимания всего мира. Тысячи людей стояли на границе.
Новым руководителям ГДР пришлось принять решение. Министр госбезопасности Эрих Мильке позвонил Кренцу и сказал, что ситуация становится взрывоопасной.
— Что ты предлагаешь? — спросил Кренц.
— Ты генеральный секретарь. Тебе и решать.
Эгон Кренц отдал приказ поднять шлагбаумы. В половине одиннадцатого вечера контрольно-пропускные пункты открылись. Ошеломленные пограничники смотрели на бесконечную толпу, хлынувшую на Запад. Берлин перестал быть разделенным. Это потрясло мир.
Советские дипломаты и разведчики в Берлине не оценили значения выступления Гюнтера Шабовски и пропустили начало революции. О том, что Берлинская стена рухнула, президенту Горбачеву доложили только утром следующего дня. Но в тот момент еще никто не понял, что ГДР скоро исчезнет с политической карты мира.
Не было такой сферы жизни ГДР, которая осталась бы вне внимания советской разведки. Десятилетиями разведывательный аппарат, действовавший в Восточной Германии, докладывал в Москву массу незначительной информации, подробности мелких интриг внутри политбюро ЦК СЕПГ. Например, то, что генеральному секретарю Эриху Хонеккеру во время операции дважды давали наркоз, что, по мнению специалистов, не могло остаться без последствий для его умственных способностей. Помимо представительства КГБ в Восточной Германии работала резидентура Главного разведывательного управления Генерального штаба, разведывательное управление штаба Группы войск в Германии, управление особых отделов группы войск. Но советская разведка, обладавшая в Восточной Германии всеми оперативными возможностями, не смогла предсказать скорый крах ГДР. В критический период, когда социалистическая Германия разрушалась на глазах, каждый день в шесть утра по аппарату ВЧ-связи берлинская резидентура докладывала в Москву ситуацию. Но попытки прогноза всякий раз оказывались безуспешными.
О том, что ближайшего союзника ждет неминуемая катастрофа, советская разведка своего президента не предупредила. Не потому, что хотела утаить, — просто это даже в голову никому не приходило.
Девятого ноября 1989 года стало днем, когда мир впервые в послевоенные времена испытал симпатию к немцам. А для большинства берлинцев это была бессонная ночь счастья. Никогда еще — ни до этого дня, ни после — восточные и западные берлинцы не были так рады друг другу! Эйфория — так можно было сказать об их настроениях.
Днем 10 ноября горожане собрались на площади перед сенатом Западного Берлина, где когда-то американский президент Джон Кеннеди произнес свою знаменитую речь. Теперь здесь выступали канцлер ФРГ Гельмут Коль, министр иностранных дел Ханс Дитрих Геншер, правящий бургомистр Западного Берлина Вальтер Момпер. Самым знаменитым оратором был Вилли Брандт:
— Ничто не останется таким, как было. Мы сможем сделать так, чтобы срослись части, составляющие одно целое. Как бы велика ни была вина страны, раздел не может быть вечным наказанием для нее.
Открыли мост Глинике, соединявший Западный Берлин и Потсдам, входивший в состав ГДР. (Там в 1962 году обменяли советского разведчика Рудольфа Абеля-Фишера на сбитого американского летчика Гэри Пауэрса.) В городе творилось нечто невообразимое. Никто не работал. Народ ликовал. Улицы были забиты машинами. Все ехали в сторону Западного Берлина. Восточным немцам хотелось увидеть другую жизнь.
«В Восточном Берлине было больше мяса и колбасы, чем в Советском Союзе, но меньше воздуха и цвета, — вспоминал один из советских журналистов. — Восточный Берлин был серый. Сыпалась серая штукатурка со старых домов, серым бетоном стояли социалистические спальные районы. И повсюду серые униформы, некоторые с грязно-зеленым отливом. Одни армейские, другие полицейские. Такого количества униформ на душу населения я нигде не встречал. Восточный Берлин был затхлый. Смрадный липкий дым от бурого угля опускался из труб, синие облака гари выбрасывали серые „трабанты“, пластмассовые автомобильчики».
Все граждане ГДР, прибывая в Западную Германию или Западный Берлин, автоматически получали по сто марок (тогда это было 55 долларов) — в подарок. Домой возвращались поздно вечером с подарками и грошовыми покупками. Дети с наслаждением уплетали бананы — символ западной роскошной жизни. Все урны были забиты банановой кожурой. Восточные немцы зачарованно разглядывали жизнь другого Берлина. Приникали к витринам, прикидывая, что купят в первую очередь, если у них появятся западные марки.
Западный Берлин был благодушен и спокоен. В кондитерских пожилые дамы пили кофе с пирожными. Служащие пограничной полиции у Бранденбургских ворот индифферентно наблюдали за полчищами туристов, которые фотографировались для семейных альбомов. Стену больше никто не охранял. Наблюдательные вышки опустели. Злобных служебных собак заперли в вольерах.
На службе у социалистического государства находилось около пяти тысяч собак. Когда произойдет объединение Германии, люди задумаются: что с ними делать? Западные немцы решат, что эти собаки опасны для человека, поскольку они воспитывались без социального контакта с человеком.
Одиннадцатого ноября канцлер ФРГ Гельмут Коль позвонил Горбачеву:
— Хотел бы подчеркнуть, что мы приветствуем начало реформ в ГДР. При этом хотим, чтобы они осуществлялись спокойно. Мы хотим, чтобы люди в ГДР оставались дома, и не стремимся к тому, чтобы все жители ГДР выехали в ФРГ. И отнюдь не потому, что, как некоторые утверждают, мы не могли бы решить возникающие в этом случае проблемы. В этом году в ФРГ из ГДР уже переселились 230 тысяч человек, и все они устроены. Однако массовое переселение в ФРГ было бы абсурдом. Мы хотим, чтобы немцы у себя дома строили свое будущее.
Революция произошла без единого выстрела и без единой жертвы. После падения Берлинской стены больше четырехсот тысяч восточных немцев перебрались на Запад. Это было настоящее бегство от социалистической системы.
Тринадцатого ноября Вольф наблюдал по телевизору выступление министра госбезопасности в Народной палате. Эрих Мильке осознал, что его время кончилось, наверное, только в тот момент, когда он в последний раз появился в Народной палате. Депутаты смотрели на министра с презрением или ненавистью. Когда Мильке произнес привычное: «Товарищи», депутаты огрызнулись: «Не надо к нам так обращаться». Страх исчез, и депутаты откровенно потешались над министром, который утратил свой апломб и растерянно мямлил с трибуны:
— Мы работали в тесном контакте с трудящимися… Мы не отрывались, да, не отрывались… — И, словно заклиная, повторял: — Я же всех люблю, всех людей… Да, люблю!..
«Он ведь был убежден, что любит людей, — заметил Вольф. — И его невыносимый эгоцентризм ослеплял его и при всей его недоверчивой хитрости заставлял действительно верить в то, что его все любят».
Депутаты подняли Эриха Мильке на смех. Страх перед чекистами исчез, это был самый верный признак крушения режима.
Пятнадцатого ноября Мильке позвонил Вольфу. Министр пытался объяснить, что с ним приключилось. «То, что он сказал, было просто смехотворно, — записал Вольф. — Перед началом заседания Народной палаты его уговорили принять таблетку, которая и послужила причиной его ошибки, когда он начал свое выступление перед депутатами Народной палаты словом „товарищи“».
Через месяц вместо лозунга «Мы — народ!» на улицах городов стал звучать иной: «Германия — единая Отчизна!» Это означало, что восточные немцы хотят объединения с западными. Маркус Вольф недоумевал: «Неужели всякая демократизация неизбежно ведет к дестабилизации социалистической государственной власти?»
Каждый день что-нибудь происходило. Хорошие новости перемежались с неприятными неожиданностями. Расформировали Первый танковый полк имени Фридриха Вольфа, куда Маркус и Конрад ездили на приведение к присяге новобранцев. Расформирование полка был символом разрядки и разоружения. Но Маркусу было очень обидно — исчезала память об отце. Это было лишь начало прощания с прошлым. Вскоре переименовали театр, носивший имя Фридриха Вольфа, сняли памятную доску, посвященную Конраду Вольфу.
Партийный хозяин столицы Гюнтер Шабовски уверял, что уход Маркуса Вольфа на пенсию не был случайностью. Это советский КГБ специально заранее вывел своего ставленника из аппарата! Зачем? Чтобы потом продвинуть на самый верх — в надежде, что он повторит опыт Юрия Андропова и станет генсеком. И председатель КГБ Крючков внушал Горбачеву: полагаться можно только на Маркуса Вольфа и Ханса Модрова…
Такого рода утверждения ни на чем не были основаны. Но в те недели и месяцы Маркус Вольф был очень активен. Его прочили на высшие посты. В партии еще состояли полтора миллиона человек. Казалось, ГДР может начать новую жизнь. Но главный редактор одного американского журнала удивленно спросил Вольфа:
— Социализм во всех социалистических странах не выдержал сравнения с капитализмом. Откуда у вас уверенность, что люди и впредь будут выбирать дорогу, сулящую им худшую жизнь?
Тринадцатого ноября председателем Совета министров утвердили Ханса Модрова. В его правительство вошли представители разных партий. Новый генеральный секретарь Эгон Кренц и новый глава правительства Ханс Модров обещали реформы в политике и экономике. Однако Кренц опирался на старые структуры и не мог расстаться с прежним образом мыслей. Пленум ЦК принял решение о созыве чрезвычайного съезда. Но историческое время, отведенное ГДР, истекало.
Начала приоткрываться завеса над главными и позорными тайнами ГДР, что немало способствовало ее крушению.
Тридцатого ноября 1989 года полковник госбезопасности Александр Шальк-Голодковски, занимавшийся тайными поставками оружия за границу и более чем сомнительными сделками, как ни в чем не бывало предложил свои услуги новой власти. Обратился к главе правительства Хансу Модрову с конфиденциальным письмом: «В настоящее время внешнеторговое предприятие „Инес“ ведет среди прочего переговоры об установлении кооперационных связей с компанией „Люфтганза“ и концерном „Мессершмитт-Бёльков-Блом“».
Западногерманская компания «Мессершмитт-Бёльков-Блом» занималась производством современного оружия. У восточногерманской разведки там был свой человек — Альфред Бар десять лет работал в отделе, занимавшемся разработкой искусственных спутников Земли.
В тот же день, 30 ноября, правительство ГДР обсуждало сообщение Шалька-Голодковски о переговорах с правительством ФРГ, и вечером он докладывал об этом членам политбюро.
«Шальк произвел на меня тогда впечатление абсолютно растерянного человека, — рассказывал Ханс Модров. — Человек, который всегда выглядел, как скала из самообладания и уверенности, дрожал и шатался. Он словно надломился. Он говорил, что ему грозит опасность. МГБ отвернулось от Шалька, и он смертельно испугался, почувствовал себя дичью для отстрела».
А утром 1 декабря Ханс Модров позвонил Маркусу Вольфу:
— Пропал Александр Шальк-Голодковски.
На следующий день правозащитники проникли на один из складов его фирмы в местечке Кафельсторф в Мекленбурге. Вместо обозначенных в бумагах «бытовых и потребительских товаров» на складе нашли 20 тысяч переделанных советских автоматов, которые Шальк не успел отправить покупателям…
Третьего декабря в здании ЦК обсуждался вопрос об отставке политбюро и созыве внеочередного съезда. Глава правительства Модров привел на это чрезвычайное совещание Маркуса Вольфа: «Мне хотелось иметь рядом человека из малопонятной для меня сферы безопасности, которому я лично доверял. Маркус Вольф казался мне нужным партнером — компетентным, свободным от разочарования, раздражения, цинизма и не потерявшим чувства реальности. От него я ожидал совета в трудной сфере госбезопасности, в опасных внутренних законах которой я плохо разбирался».
Партия разваливалась, СЕПГ впала в кому, политбюро ушло в отставку. Создали рабочий комитет по подготовке съезда, в который вошел Маркус Вольф.
Чрезвычайный съезд партии открылся 8 декабря в спортивном зале клуба «Динамо». Маркуса Вольфа тоже избрали делегатом. На сей раз обошлись без помпезных церемоний. В перерывах делегатов угощали сосисками и айнтопфом (густая мясная похлебка), лимонадом и кофе. Приехала советская делегация — член политбюро ЦК Александр Николаевич Яковлев, секретарь ЦК Фалин, Валентин Алексеевич Коптельцев, заведовавший сектором ГДР в международном отделе, Николай Сергеевич Португалов и посол Кочемасов.
Генсек Кренц был отвергнут делегатами, его политическая карьера завершилась в тот же день. СЕПГ переименовали в Партию демократического социализма. Ее неожиданно возглавил человек, никогда не работавший в аппарате, — Грегор Гизи, один из немногих оставшихся в Германии евреев. Грегор Гизи был адвокатом и защищал немногочисленных диссидентов. Невысокий, лысый, в очках, он был блистательным оратором. Выступал без бумажки, темпераментно, шутил. Расправляясь с оппонентами, не жалел сарказма. Делегаты съезда оценили его современный подход к политической борьбе.
— Христианство не погибло, хотя его именем вершилась инквизиция, — говорил Гизи. — Да, это правда, что именем социализма совершались преступления, но социалистическая идея слишком красива, чтобы погибнуть только из-за того, что ее извращали семьдесят лет.
Его отец Клаус был министром культуры ГДР, затем статс-секретарем по вопросам церкви, а перед уходом на пенсию руководил книжным издательством «Ауфбау». Клаус Гизи, как и его сын, не потерял веры в социалистические идеи:
— Конечно, мы не можем сказать, подобно Сталину, что всё, что служит делу социализма, нравственно. Но может быть, однажды будет сказано, что социализм ближе всего соответствует требованиям человеческой нравственности.
Воспринимал ли Гизи-старший провал социализма в ГДР как личное поражение?
— Нет, я так не думаю. Несмотря ни на что, моя жизнь имеет смысл. Этой веры я не позволю отнять у меня. От коммунистов в вере требуется значительно больше, чем от христиан. Ведь неверно было бы сказать, что в ГДР вообще ничего не создано. Немцы на востоке Германии не имеют ни малейшего сходства с теми проникнутыми фашистской идеологией людьми, которыми они в большинстве своем были в 1945 году.
Тридцатого декабря 1989 года Маркус Вольф доверил бумаге грустные размышления: «Неужели все усилия, предпринятые за последние полвека, были действительно напрасны? Почему ни в одной из наших стран не смогли утвердиться человеческие ценности свободы и справедливости, которые внутренне присущи социалистической идее, коммунизму?»
Ответ он уже, собственно, нашел: «Вся сталинистская система, ошибочно именуемая социализмом, оказалась нежизнеспособной и была отвергнута народами».
АРЕСТ. СУД. ТЮРЬМА
Доктора политических наук Гельмута Йозефа Михаэля Коля бундестаг избрал канцлером Федеративной Республики Германии 1 октября 1982 года. После того, как развалилась правившая коалиция социал-демократов и свободных демократов, и Гельмут Шмидт ушел в отставку.
Коль не принадлежал к числу тех, кому с юности пророчат великое будущее. Скорее его всю жизнь недооценивали. Многие политики были уверены, что Коль пришел к власти ненадолго. Они не сразу распознали упорство и характер Коля. Простоватые манеры канцлера, похожего на дубовый шкаф, обманчивы. Они мешали разглядеть стальную волю и умение выживать.
Гельмут Коль стал первым канцлером послевоенного поколения. В отличие от своих предшественников, он не служил в вермахте и не был в эмиграции, не голосовал за Гитлера и не выступал против нацизма. Ему было всего три года, когда Гитлер пришел к власти, и 15 лет, когда война закончилась. Колю принадлежат знаменитые слова — о «благе позднего рождения». Выступая в Иерусалиме, он сказал:
— Я не запятнал себя в период нацизма, ибо мне выпало благо позднего рождения.
Старший брат канцлера — Вильгельм Коль, служивший в десантных частях вермахта, погиб в 1944 году. А у Гельмута были трудное детство и юность. «Каждый из нас, — вспоминал позднее канцлер Коль, — должен был экономить буквально на всем, кое в чем себя ограничивать, а в чем-то себе и отказывать». Будущий глава правительства донашивал одежду за старшим братом, а его отец-чиновник ездил на службу на велосипеде и только в плохую погоду позволял себе потратиться на трамвай.
После войны Гельмут Коль работал на ферме — доил коров, кормил свиней, пахал. В то голодное время родители хотели, чтобы он стал крестьянином. Когда потом он учился в университете, подрабатывал каменотесом. Гельмут познакомился со своей будущей женой Ханнелоре сразу после войны, но поженились они только через 12 лет. Когда подруга спросила Ханнелоре, почему же она не выходит замуж за своего Гельмута, та откровенно ответила: