— Ладно тебе. Какие обиды?

Глава четвертая

Катон нетерпеливо мотнул головой.

Дело заключается в следующем: то, что произошло с красавицей-женой священника, было истинной трагедией такого рода, что целиком и полностью захватила жителей маленького городка. Новорожденная крошка супругов Кэски только-только успела появиться на свет — а она была совершенно очаровательна, — розовощекая и пухленькая, она, казалось, просто упала с потолка Сикстинской капеллы, как говорила Мэрилин Данлоп, которая преподавала изящные искусства в Эннетской академии и побывала в Италии, а потом надоедала всем рассказами обо всем итальянском. Так вот, только-только прелестная крошка Джинни Кэски появилась на свет, как прошел слух, что Лорэн Кэски пережила нервный срыв и все еще плохо себя чувствует. Произошло что-то очень странное: в один непрекрасный день Лорэн Кэски, усадив в машину обеих девочек, отправилась в Холлиуэлл и неожиданно обнаружила, что не знает, где находится. Из телефона-автомата на автовокзале Лорэн позвонила мужу, который в это время был в своем кабинете в подвале церкви, а так как Скоги Гоуэн, уже оставивший юридическую практику и часто заходивший побеседовать со священником о рыбалке, как раз в тот момент находился в кабинете Тайлера, в город просочился слушок, что запаниковавший священник умолял жену прочесть ему любую вывеску поблизости, любой номер автобуса, какой она увидит, чтобы понять, действительно ли она находится на автовокзале в Холлиуэлле. Наконец, буквально умолив ее оставаться точно на том же месте, Тайлер поехал со Скоги на машине, чтобы ее забрать.

— Спустя ночь после нашего расставания мне удалось добраться до селения атребатов. Там мне сказали, что в тот же день, но несколько раньше мимо села прошла римская армия. Похоже, это произвело сильное впечатление на селян. Так или иначе, мы поднажали и спустя пару-тройку часов догнали Веспасиана. Второй легион марширует прямиком к Великой Крепости. То есть сюда. Веспасиан решил в первую очередь вывести из игры главную вражескую твердыню и тем самым показать дуротригам, что им даже не стоит и пробовать отсидеться в других крепостях.

— Разумно, — сказал Катон. — Это будет сильный удар. А что с Макроном?

Лорэн стояла на краю тротуара, бледная и растерянная, но более того — она казалась уже «как бы отходящей в мир иной». Это было единственным способом описать то, что Скоги тогда почувствовал, — какой он смог придумать, разговаривая с горожанами. Скоги говорил, что священник был просто не в себе, усаживая жену в машину, проверяя, все ли в порядке с детьми. Когда Скоги позвонил ему попозже вечером, Тайлер поблагодарил его таким голосом, что понятно было — он удручен, и он сказал, что Лорэн переутомлена.

— Его тут же отправили в полевой госпиталь.

— Он жив?

— Думаю, мы склонны забывать, как это бывает тяжело, — заверил Скоги священника. — Химические изменения в организме и всякое такое, когда рождается ребенок.

— На тот момент — да, был жив. Правда, главный хирург говорил не слишком-то обнадеживающие вещи, но, похоже, предрекать худшее свойственно всем лекарям.

Он был смущен, и ему показалось, что Тайлер Кэски тоже испытывал смущение, когда ответил только:

Увидев выражение лица Катона, она вздохнула и торопливо продолжила:

— Да, это верно. Еще раз — спасибо вам.

— Веспасиан очень обрадовался, увидев дочку командующего, но потом показал мне стрелу, пущенную из ночной темноты в римский лагерь.

В городе стали припоминать истории о послеродовых нервных срывах. Шерон Мерримен, после того как родила своего четвертого, слегла в постель в ноябре и не вставала до марта. У Бетси Бампус слезы катились градом по щекам весь первый год жизни ее двойняшек: в результате она получила обезвоживание. Такие вещи тяжело сказывались и на мужьях, но что же можно было с этим поделать? По крайней мере, никто не топил своих новорожденных в ванне, как время от времени приходилось слышать из других мест.

Боадика умолкла.

Лорэн Кэски не стала топить своих девочек в ванне, но она и купать их не стала. То, что с ней происходило, не имело ни малейшего отношения к детям. Она находилась в Бостоне, и ее должны были оперировать. Весной в телефонных разговорах стали повторяться очень тихо произносившиеся слова: «Уехала лечиться в Ханувер». Их же повторяли в разговорах и в бакалее, и в задних дворах, над грядками с расцветшими гиацинтами, причем женщины огорченно покачивали головами. Порой можно было услышать слово «парик».

— Не тяни, говори.

— К ней был привязан человеческий палец, мизинец. А на полоске ткани было начертано послание жрецов Темной Луны. Один из местных разведчиков перевел его: там сообщалось, что это палец сына командующего, который посылается генералу как предостережение против дальнейших попыток освободить пленных римлян.

Слово «рак» не произносилось. Ведь вспомните-ка, то было время, когда вы тотчас же с содроганием приравняли бы это слово к выражению «роковой конец». Даже несмотря на то, что примерно в то самое время, когда заболела Лорэн, журнал «Лайф» в передовой статье об этой болезни обещал новую надежду ее несчастным жертвам. Статья занимала не одну полосу, с фотографиями — чуть не во всю страницу — женщины, готовой к тому, что ее сейчас закатят в аппарат для облучения, и кое-кто, взглянув на эти фотографии, стремился поскорее перевернуть журнальную страницу, так как женщина на снимках, казалось, была в самом расцвете лет, а ее ждало нечто непреодолимое и ужасное, для некоторых гораздо более устрашающее, чем ядерная война, потому что источником болезни была сама природа, а жертвы выбирались наобум.

Катону сделалось плохо.

Вскоре женщины Вест-Эннета — те, которые годами не проронили ни слезинки, — стояли у себя на кухнях, горько плача. То, что Лорэн Кэски всегда держалась отчужденно, было забыто или же прощено. Казалось, ее судьба дала выход эмоциям, которые какое-то время держались в узде. «Ах, бедная, бедная, бедняжка, — говорили жители города, — какой ужас! А что, ее родственники приедут, чтобы помогать?» Никто понятия не имел. Джейн Уотсон, как член комитета Общества солнечного сияния, как-то раз поехала в фермерский дом и вызвалась читать жене священника в грядущие долгие и наверняка очень тяжелые дни, когда будет необходимо отвлекать ее от дурных мыслей. Преподобный Кэски, казалось, был очень удивлен ее предложением и ответил, что такая необходимость вряд ли возникнет: Лорэн скоро поправится.

— Понимаю, — пробормотал он.

Конни Хэтч, тогда работавшую у Кэски два раза в неделю по утрам, стали часто донимать дома расспросами по телефону. Она, однако, была не очень словоохотлива и отвечала только, что родственники миссис Кэски, а также мать священника и его сестра приехали, чтобы ему помогать. Самая подробная информация просочилась сквозь щель в обороне, когда на звонок по телефону как-то вечером ответил сильно подвыпивший Адриан. «А-а-а, ну да, — произнес он. — Даму-то здорово болезнь прихватила. Она помирает, дама-то, эт\' точно. Да еще от этого злая стала, прям как ведьма».

— Нет, ты не понимаешь. Плавт, отбывая в свою ставку, отдал Веспасиану приказ: если кому-нибудь из его близких будет причинен хоть малейший вред, тут же отрубить и отослать дуротригам голову верховного друида. Остальных жрецов следует казнить с двухдневными интервалами, отсылая их головы врагам до тех пор, пока всех членов генеральской семьи не отпустят на волю.

— Но их не отпустят, а убьют в тот же миг, когда получат первую голову, верно?

Однако было тут еще много всякого. Даже Конни Хэтч, которой священник разрешил взять на какое-то время отгул, поскольку приехали родственники, не знала, что родители и сестра Лорэн хотели забрать молодую женщину обратно в Массачусетс, где они могли обеспечить ей должный уход. «Туда, где есть хотя бы нормальный водопровод!» — прошипела однажды вечером сестра Лорэн, стоя в прихожей. На что Белл, открыв кран на кухне, громко сказала: «О, смотрите-ка, вода из крана пошла. Мы скоро простимся с отхожим местом во дворе!»

— Если им повезет.

Однако священник сказал: нет, Лорэн останется здесь — здесь, в фермерском доме, ее дом. Он высказал им это с бесконечно безупречной вежливостью, но, по сути, это означало конец отношений священника с родственниками его жены. Он занял такую позицию, не способный вынести их уверенности в том, что Лорэн умрет («Только чудо может ее теперь спасти», — сказал тесть Тайлеру), а еще потому, что существовала определенная неприязнь между ним и ее родителями, с годами безмолвно нараставшая и касавшаяся проблемы денег.

— Веспасиан выполнил повеление генерала?

— Еще нет. Он отослал к нему Юлию, а заодно и просьбу подтвердить свой приказ.

Каждое утро и каждый вечер Тайлер молился. Он всегда заканчивал свою молитву словами: «Да свершится воля Твоя!» Тайлер не считал, что понадобится чудо, да он и не верил в чудеса — он всю жизнь в целом воспринимал как чудо. И если Тайлер верил в силу молитвы, то потому, что чувствовал: он молится сильно и правильно, как пловец, после долгих лет тренировок ощущающий себя в безопасности в воде, которая его поддерживает. Тайлер искренне любил Бога, и Бог не мог не знать этого. Тайлер любил Лорэн, и Бог, конечно же, не мог этого не знать.

— Что Плавт и сделает, как только выслушает свою дочку.

— Могу представить, что она ему скажет.

Однако, когда массачусетский контингент отбыл, предложив взять Кэтрин с собой на все лето (даже от этого предложения Тайлер тоже отказался), когда ему, его матери и Белл пришлось самим со всем справляться, его жена стала на него прямо-таки набрасываться. Произносились страшные вещи.

Катон произвел быстрый подсчет.

«Это болезнь в ней говорит», — убеждал себя Тайлер. То же самое он как-то утром на кухне полушепотом сказал и матери, зная, что она все слышала.

— Это было два дня назад. Положим два дня на доставку донесения генералу и пару дней на доставку ответа, накинем на то и на се еще день… Получается, в нашем распоряжении два, в лучшем случае три дня, не больше.

Маргарет Кэски ничего не ответила. Она продолжала безостановочно работать, вытирая посуду, меняя пеленки у малышки, то и дело поднимаясь наверх — сменить наволочки под головой Лорэн.

Вид Джейн Уотсон, появившейся в тот день у священника на крыльце и стоявшей теперь на веранде в летнем платье, с соломенной сумочкой в руке и солнцезащитными очками в белой оправе, поднятыми высоко надо лбом, неприятно поразил Тайлера, словно ее здоровье было какой-то непристойностью. Он не пригласил ее войти в дом.

— Получается, так.

— Я бы пригласил вас в дом, — извинился он, — но Лорэн отдыхает.

— О, небо…

— Конечно-конечно, — ответила Джейн. — Я просто приехала предложить свою помощь.

— Это очень любезно с вашей стороны.

Катон опустил взгляд на свои стиснутые руки, потом встрепенулся:

— Мы все сами буквально больны из-за всего этого. — На женщине было платье с крупными красными цветами.

— Если, конечно, Веспасиан не отложит выполнение столь непродуманного и губительного для многих приказа.

— Да, — произнес священник и поглядел мимо Джейн, вдаль.

— Он, конечно, может и отложить, — промолвила Боадика. — Но только ради другого плана, который, как мне кажется, ему более по душе. Второй легион подступит к Мэй Дун через пару дней. Думаю, ваш легат намерен тут же пойти на штурм этой крепости, чтобы лично освободить женщину с малышом.

День сиял великолепием. Тайлеру показалось, что он никогда в жизни еще не видел столь прекрасного мира. Березы, обрамлявшие подъездную дорожку, сверкали белизной, словно свежевыкрашенные фонарные столбы, только вместо лучей света они протягивали всем прелестные зеленые руки, полные свежих листьев.

Катон был потрясен.

— Но ведь друиды никогда этого не допустят. Они умертвят заложников, как только римляне начнут атаку. Мы найдем лишь тела.

— Тайлер, когда умирал муж моей сестры, мы обнаружили, что очень полезно читать ему, это помогает легче проводить время.

Боадика кивнула.

— Лорэн не умирает. — Он произнес это, слегка повысив голос, словно был и вправду удивлен, услышав противоположное умозаключение.

— А какой у него еще выбор? Так или иначе, пленники все равно что мертвы.

— Но я думала…

Она испытующе глянула на Катона.

— Она болеет, — сказал Тайлер, — но могущество Господней любви поможет ей выздороветь.

— Да, если только кто-нибудь не проникнет в логово неприятеля и не вызволит их из плена прежде, чем подойдет легион, — сказал юноша, твердо выдержав ее взгляд.

— Что ж, тогда… А что, доктора видят какой-то шанс?

Может, у Веспасиана и не было выбора, но у него он имелся.

— О, разумеется. Они видели случаи выздоровления в подобных ситуациях.

— Нам нужно попытаться. Есть же какой-нибудь способ попасть туда. Празутаг должен бы его знать.

— Тогда замечательно, — сказала Джейн. — Держитесь, Тайлер. У меня в машине блюдо с запеканкой.

Заслышав свое имя, икен поднял голову. Не будучи в состоянии следить за разговором, он просто смотрел на огонь, время от времени поглядывая на Боадику. Та повернулась к нему и заговорила по-кельтски.

Празутаг решительно покачал головой.

Он вышел следом за ней на крыльцо, закрыв сетчатую дверь, и подождал, пока она шла по гравию в туфельках на высоких каблуках. Полнота ее бедер, когда она наклонилась, чтобы достать блюдо с заднего сиденья, снова оскорбила его демонстрацией жизненной силы. Джейн поднималась по накренившимся ступенькам, держа блюдо с запеканкой, укрытое сверкающей алюминиевой фольгой, и он подумал: она похожа на пришелицу из далекой-далекой страны, а его фермерский дом словно корабль посреди пустынного нигде, сам он вызван на палубу и солнце слепит ему глаза. Она же вернется на свой корабль — блестящий синий «олдсмобиль», вернется на твердую землю, где люди свободны и здоровы, и она доложит им о своем посещении, возможно разочарованная, что не пришлось «осмотреть достопримечательности».

— Нет! Внутрь хода нет.

— Должен быть! — возразил в отчаянии Катон. — Какой-нибудь лаз. Дыра. Что-то, ведущее за валы. Я готов все отдать, чтобы там оказаться.

Он поблагодарил Джейн и вернулся в дом. Когда он снял с блюда фольгу, под нею оказалось нечто из вермишели со сливками, и, выскребая остатки запеканки с блюда в помойное ведро, он услышал голос матери, подошедшей к нему сзади:

Празутаг воззрился на оптиона, дивясь безмерности его упорства.

— Ты не должен ожесточаться, Тайлер.

— Пойми, Празутаг, я дал слово. Если путь существует, от тебя только и требуется, что показать мне его. Внутрь пойду я один.

Он вздрогнул: его застали на месте преступления — он выбрасывал пищу!

После того как Боадика перевела эти слова, Празутаг помедлил, сплюнул в огонь, потом кивнул и разразился пространной тирадой.

Потом целых три дня Лорэн лежала вроде бы в покое. Казалось, ее карие глаза светятся изнутри, как светится темная кедровая дранка, когда на нее падают солнечные лучи. И тогда действительно было много солнца — яркого августовского солнца, заливавшего днем комнату. Тайлер обмывал лицо Лорэн махровой салфеткой, начиная от линии волос, затем снова наверху — над и за ушами. Нежно и осторожно он омывал тело жены, нежно и осторожно проводил влажной салфеткой между пальцами ног. Один раз она произнесла: «Ах, посмотри на эти воздушные шарики!» — и погрузилась в дрему.

— Он говорит, что такой путь, возможно, и существует. Это сток для нечистот, выведенный с задней стороны крепости, противоположной главным воротам. Если хочешь, завтра ночью Празутаг отведет тебя к нему, но остальное — уже твое дело. Мой кузен подождет тебя снаружи, у стока, однако, если внутри поднимется суматоха, уйдет.

— Передай, что я ему искренне благодарен.

С ели за окном прокричала птица-кардинал и устремилась прочь ярко-красным промельком. Тайлер поправил подушку под головой жены и сел в кресло рядом с ней, сложив на коленях большие руки. Глубоко в душе у него копилось чувство, которое можно было бы назвать зарождающимися рыданиями; Тайлер поднял голову и решительно проигнорировал это чувство. Бог присутствовал в этой комнате. Воздух здесь был не просто воздух — он был пронизан присутствием Бога. Это ощущалось совершенно четко, как ощущаешь воду вокруг себя, когда плаваешь в озере. Тайлеру показалось, что всякий раз в его жизни, когда он испытывал То Чувство, оно вело именно к этому моменту. То Чувство было большое, спокойное и великолепное. И пока жена его спала, а он сидел рядом, подавляя внутренние рыдания, Тайлер молча вознес благодарственные молитвы и хвалы Богу.

Празутаг рассмеялся.

— Он сказал, что не ждет благодарности от человека, которого собирается вести на смерть.

На следующий день Лорэн села в постели и произнесла: «Проклинаю твоего Бога!»

— Все равно спасибо ему.

Белл сказала, что пора увозить детей.



Одежки Кэтрин упаковали в небольшой чемоданчик Лорэн. У чемоданчика были кожаные уголки и медная защелка под кожаной ручкой. Вид этого чемоданчика, с которым в минувшие дни приезжала к нему его невеста, в котором были сложены ее изящные и такие дорогие ему вещи и который стоял теперь на кухне, а рядом с ним стояла маленькая Кэтрин, прижимая к себе тряпичную куклу, — вид этого чемоданчика и дочери рядом с ним, подумал вдруг Тайлер, его сейчас доконает.

Молодой римлянин сознавал, что его затея практически безнадежна. Их запросто могут засечь еще на подступах к валу, да и сам сток вполне могут охранять, особенно после дерзкого нападения на повозку. Но даже если он, Катон, и проникнет в крепость, что ему это даст? Как он будет искать тех, кто ему нужен, на отнюдь не маленькой территории, сплошь заполненной дуротригами и друидами Темной Луны? И даже не попавшись никому на глаза и установив местонахождение римлянки и ее сына, сможет ли он освободить их, а потом вывести из самого сердца мощнейшей вражеской цитадели?

— Мне надо в туалет, — сказала Кэтрин.

В более рациональных условиях Катон отбросил бы эту безумную идею прочь, но он дал госпоже Помпонии слово. Он видел ужас в глазенках Аэлия и последствия дикой расправы, учиненной друидами Темной Луны над Диомедом и ни в чем не повинными жителями Новиомага. Лицо белокурого ребенка, брошенного в колодец, стояло перед его мысленным взором все эти дни. Макрона с ним больше не было, а скорей всего, уже не было и в живых, и теперь он готовился отдать за спасение семьи Плавта и свою еще, в общем-то, очень короткую жизнь.

— Иди, — ответила Белл. — Мы подождем.

Но бремя всего в ней увиденного и пережитого казалось непереносимым. Выходило, что здравый смысл в этом мире не значит почти ничего, а бытие — это лишь безбрежное море бессмысленного насилия, в волнах которого пляшут обломки человеческих судеб. Взять хотя бы его: он почему-то не может отказаться от вздорной попытки спасти вовсе не близкую ему женщину и мальчишку, хотя с тем же успехом мог бы попытаться дотронуться до луны. С такими мыслями Катон уснул, а поутру решил покорно принять свою участь. Он меланхолично сжевал последний кусок холодной свинины, после чего взобрался на вершину холма. Вооруженные дуротриги продолжали стекаться в крепость, и юноша время от времени заносил их приблизительное количество на восковую табличку, которую хранил в своем заплечном мешке. Эти сведения могли пригодиться Веспасиану. Если ночная вылазка окажется неудачной, тому передаст его записи Боадика.

Но Тайлер пошел следом за дочерью в ванную, прочь из кухни, и помог Кэтрин управиться получше, спустить вельветовые брючки и усесться как следует на унитаз.

Между тем девушка ушла отдыхать, а Празутаг таинственным образом куда-то девался. Катон уже начал подумывать, не решил ли икенский воин увильнуть от ночной операции, сочтя ее совершенно невыполнимой, хотя в глубине души был уверен в надежности великана. Празутаг делом не раз доказал, что слово его нерушимо. Если он обещал показать тайный путь в логово дуротригов, значит, покажет. Иному уже не бывать.

— А я уже немножко напустила, — призналась Кэтрин, показывая мокрое пятнышко на красных трусиках, натянувшихся у нее между коленками.

Незадолго до того, как солнце зашло за деревья и лес погрузился во мрак, Празутаг появился, причем с мешком, полным кореньев и листьев. Он развел маленький костерок, согрел в котелке воду и принялся, помешивая, готовить из принесенных растений какое-то варево. Едкий шедший от булькающей воды запах щипал юноше ноздри.

— Ничего, высохнет, — утешил он.

— Над чем он колдует? — спросил Катон подошедшую к костру Боадику.

— Папочка, — прошептала Кэтрин, — у тети Белл дома плохо пахнет. Я не хочу туда ехать.

Коротко перемолвившись с Празутагом, девушка ответила:

— Он делает краску. Раз уж ты собираешься проникнуть в крепость, тебе нужно, насколько возможно, замаскироваться под воина-дуротрига. Празутаг собирается расписать твое тело и втереть в твои волосы известь.

— Это ненадолго. Поможешь ей заботиться о малышке.

— Что?

— Иначе тебя, как только заметят, убьют.

— Тетя Белл говорит, не трогай ребенка.

— Ладно, — смирился Катон. — Пусть малюет.

— У Белл сейчас очень много забот, прямо голова трещит. Ты можешь убаюкивать малышку песенкой, когда та становится беспокойной. Ты ведь это умеешь.

В свете жарко пылающего костра юноша сбросил тунику и остался в одной набедренной повязке, тогда как Празутаг, опустившись на оба колена, принялся разукрашивать его торс и руки синими причудливыми узорами. Под конец сеть схожих, но более мелких значков покрыла и все лицо римского оптиона. Икен занимался своим художеством весьма основательно. Таким сосредоточенным Катон еще не видел его. Боадика тем временем развела известь, которой щедро обмазала голову добровольца. Раствор ел кожу, но юноша заставлял себя стоять смирно.

На подъездной дорожке Тайлер опустился перед дочерью на колени:

Наконец девушка и ее соплеменник отступили, любуясь своей работой.

— Папа тебя любит.

— Ну, как я выгляжу?

— Я хочу повидать мамочку.

— Как кельт из кельтов, — рассмеялась Боадика.

Ох, она так старалась не заплакать! Но подбородок у нее дрожал.

— Спасибо и на том. Так мы теперь уже можем отправиться?

— Мамочка сейчас болеет.

— Еще нет. Сними-ка набедренную повязку.

— Но ведь она станет удивляться, где я, — молила девочка, теперь уже не сдерживая слез.

— Что?

Тайлер достал свой платок:

— Что слышал. Ты должен выглядеть как здешний воин. Накинешь мой плащ, а больше на тебе ничего быть не должно.

— Сморкайся. — (Она послушно высморкалась.) — Кэтрин, — шепнул он ей, — тебе надо перестать.

— Не припоминаю, чтобы мне хоть когда-нибудь довелось приметить кого-то из дуротригов в таком странном виде. По-моему, они обычно вовсе не склонны разгуливать нагишом.

— Я хочу повидать мамочку.

— Обычно не склонны. Но сейчас самое начало весны, знаменуемое у кельтов праздником Первых Почек. В большинстве племен мужчины разоблачаются и ходят нагими десять дней кряду в честь богини Весны.

Девочка отстранилась от отца и пристально посмотрела ему в глаза. Страх отразился у нее на лице мелкими вспышками дрожи.

— Икены, естественно, составляют исключение из этого правила.

— Мамочка хочет, чтобы ты теперь поехала к Белл и вела себя хорошо.

Катон покосился на Празутага.

— Тайлер, — предостерегающим тоном произнесла Белл.

— Естественно.

Тайлер поднялся на ноги и пристально посмотрел на сестру.

— Похоже, она любит подсматривать, эта богиня.

— Белл, — твердо произнес он.

— Она знает толк в мужских статях, — беззаботно ответила Боадика. — В кое-каких племенах ежегодно проводятся смотры, где выбирают юношу ей в мужья.

Ему пришлось отдирать Кэтрин от своей ноги, а потом внести ее в машину на руках: по своей воле она туда садиться не хотела.

— И как же они вступают в брак?



— Друиды вырезают избраннику сердце и орошают кровью растения у ее алтаря.

Катон ужаснулся. Боадика, заметив это, улыбнулась:

После смерти жены священника в городе некоторое время побаивались, что он отсюда уедет. Но он из города не уехал. Он взял на некоторое время отпуск, а затем вернулся — вместе с Кэтрин, а заботы о Джинни, объяснил он, пока взяла на себя его мать: она станет привозить малышку к нему в выходные. Тайлер и правда был теперь очень занят, он погрузился в активную деятельность, требовавшую от него поездок по всему штату: различные отделения Общества христианской молодежи Новой Англии, Сообщество духовенства прибрежных городов штата, участие в спецгруппе губернатора по борьбе с бедностью. При такой занятости и беготне горожанам было нелегко улучить момент, чтобы поговорить с ним. Но они понимали. Понимали они и то, почему теперь священник читает с листа свои проповеди, по-прежнему глубоким, низким голосом; он стоял, высокий, широкоплечий, и проповедовал о силе вечной Господней любви, о благоволении Иисуса Христа. Во время «кофейного часа» он ходил по комнате для собраний после службы, кивая то одному, то другому, пожимая руки и улыбаясь, — почти так же, как делал это раньше. Единственной приметой лежавшей на его плечах тяжкой руки трагедии было то, что его дружелюбие стало теперь несколько приглушенным, да еще неожиданное и мимолетное выражение растерянности, возникавшее порой на его лице.

— Успокойся. Я ведь упомянула только о некоторых племенах. Самых диких. Здесь тебе ничто подобное не грозит. Но постарайся все-таки не выставляться.

— Разве в Британии есть племена более дикие, чем дуротриги?

Когда наступил ноябрь того первого года, люди в городке вспоминали: как этот человек умел кататься на коньках! Он двигался по льду, словно в объятиях самого Господа Бога. И правда, вы никогда бы не подумали, что к его ступням что-то прикреплено, вам бы вообще не пришло в голову, что у него есть ноги! Все, что вы могли видеть, была его крупная фигура в длинном пальто, легко двигавшаяся по замерзшему озеру. Когда он проезжал среди играющих детей или мимо державшихся за руки пар, он легко наклонялся то в одну, то в другую сторону, его щиколотки без усилий сближались друг с другом, ступни переступали одна через другую так, будто он просто вышел на прогулку, а ведь он мчался как ветер: о, на него просто загляденье было смотреть, когда он выходил на лед!

— О да. Здешние жители по свирепости и невежеству не идут ни в какое сравнение с племенами на северо-западе. Полагаю, в свое время вы, римляне, в том убедитесь. Ладно, давай не тяни, скидывай с себя все.

Катон покосился на Боадику, но дернул шнурок, и повязка упала. Глаза девушки плутовато блеснули. Празутаг, стоявший рядом, рассмеялся и что-то шепнул ей на ухо.

Священника тогда часто видели катающимся на озере под вечер или возвращающимся домой почти в сумерках, с коньками, повешенными через шею. Иногда видели, как он стоял, глядя в небо, словно захваченный зрелищем обнаженных ветвей, подсвеченных сзади последним желтым сиянием дня. Старая Берта Бэбкок, как-то остановившая машину, чтобы предложить ему подвезти его домой, весьма удивилась, когда священник сказал ей: «Знаете, Берта, мне представляется, что там, сразу за горизонтом, прямо там, вне пределов досягаемости, за серыми крышами и тьмой, существует некая сфера высокой жизненной активности. — А затем, закрыв лицо руками. — Я порой задаю себе вопрос: неужели мы навеки обречены жить вне милости Господней?»

— Что он сказал? — сердито спросил Катон.

Возможно, она просто плохо его расслышала.

— Да так… посочувствовал римским женщинам.

Когда прошла эта зима, неохотно уступив место поздней весне, заметили, что священник выглядит все более и более усталым, так что глаза у него несколько ввалились, придавая ему какой-то туберкулезный вид, к тому же он еще и похудел.

— Вот как? Это еще почему?

— Ладно, хватит болтать! Вас, между прочим, ждет дело. Юный Катон, вот мой плащ.

Пришло лето, и священник стал реже приходить в «кофейный час» в комнату для собраний после службы, а когда все-таки появлялся там, высказывал комплименты чуть слишком громким голосом. «Послушай, Пит, — мог сказать он, — великолепный показ слайдов ты позавчера устроил! Миссионерской комиссии здорово повезло, что ты у них есть». Однако в то лето он казался прихожанам большим трактором, которым управляет подросток, и трактор этот словно ехал то вперед, то назад, то сцепление у него вообще не включалось. Когда Скоги Гоуэн сообщил, что священник упоминал о своем желании со временем отправиться на юг — помогать там священникам в работе с цветным народом, некоторые из прихожан почувствовали укол подозрения: а не предательство ли это? Ведь его народ — мы, таково было их умозаключение. Ну, во всяком случае, снова прикатила осень, а об этом его желании более ничего не было слышно, а Кэтрин, к этому времени ставшая решительно похожей на крысенка, начала свое обучение в дошкольной группе. Однако в приходе возникли трещинки неловкости: люди хотели возвращения своего прежнего священника — преподобного Тайлера Кэски.

Юноша принял плащ, вручил плутовке с наказом прилежно беречь свою набедренную повязку, потом закрепил на плече застежку, и Празутаг после придирчивого осмотра похлопал его по спине.

Дорис Остин хотела его возвращения: она его любила.

— Ну, кельт! Идем!

И еще она хотела новый орган для церкви. Это вовсе не было нерезонно. Старый орган прослужил уже двадцать четыре года, и, когда Дорис на нем играла, каждая нота выходила из-под ее пальцев с некоторой задержкой, так что прихожане, певшие гимны, часто путались и пели невпопад — одни на такт раньше, другие ждали и отставали на такт. На неделе Дорис часто заходила в церковь поиграть на органе, в надежде встретиться там со священником, как это случалось раньше.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Какую радость доставляла ей мысль, что, пока этот человек молится там, внизу, она здесь, наверху, на хорах, исполняет для него музыку боговдохновенного Иоганна Себастьяна Баха!



Лунный серп утвердился на небосклоне, когда Празутаг и Катон вышли из леса и начали пробираться к Мэй Дун. Свежий ветер над их головами гнал через темное звездное поле серебристые облака, и как только те набегали на полумесяц, римлянин и икен торопливо пересекали луга, расстилавшиеся перед крепостными валами. Стоило луне появиться опять, и они припадали к земле. Обычно на этих лугах паслись овечьи отары, но весть о неотвратимом приближении римлян заставила туземцев загнать животных в крепость, что, разумеется, было лазутчикам на руку. Пугливые овцы могли поднять шум, привлекая внимание караульных, а кому это надо? Только не Катону и Празутагу. Лунный свет и так доставлял им немало хлопот.

Сегодня, выйдя от Джейн Уотсон, где она втайне обрадовалась, услышав о том, что маленькая Кэтрин Кэски заявила: «Я ненавижу Бога!» (а это ужасно, когда дочь священника говорит такие вещи; а сам Тайлер унизил ее, позволив ей сидеть у него в кабинете и рыдать, словно младенец, а с тех пор даже не удосужился ей позвонить!), Дорис отправилась в церковь. Машины священника возле церкви не оказалось, но ведь он иногда ходит в город пешком. Чувствуя себя преступницей, она прокралась по лестнице к его кабинету и обнаружила, что дверь закрыта. Его отсутствие там она восприняла как нарочитое.

Спустя часа два, по прикидкам Катона, они все же обогнули плато и зашли врагу в тыл. Теперь Празутаг вел своего спутника прямо к темной громаде наружного вала. Сверху из крепости слышались далеко разносившиеся отголоски смеха и пения. Земля под ногами устойчиво шла на подъем. Видимо, это была уже насыпь, и Празутаг, кравшийся впереди, постоянно прислушивался и беспрестанно озирался по сторонам.

В храме она села на последнюю скамью, сложив руки на коленях и поджав под скамью ноги. Порой, когда она молилась здесь в одиночестве, раскрывавшееся перед нею молчание представлялось ей волнующим присутствием Бога. Это чувство могло перерасти в нечто радостное, но в таких случаях ее очень скоро охватывало беспокойство, возбуждение, безмятежность покидала ее, и это чувство вроде бы схлопывалось у нее внутри, будто пузырь, чья хрупкая оболочка отражала тени и свет ее мыслей, неожиданно просто исчез, и тогда настроение у нее портилось: стоило такому случиться, это огромное чувство больше не возвращалось.

Внезапно он замер, а потом лег на землю. Катон, не раздумывая, последовал его примеру, настороженно всматриваясь в темноту. Вскоре на фоне неба обрисовались силуэты двоих воинов, совершавших патрульный обход тропы, что тянулась по гребню вала. Снизу были прекрасно слышны их беззаботные голоса. Судя по тону неспешного разговора, эти стражи не слишком-то ревностно относились к порученному им делу.

Когда патруль прошел мимо, Катон с Празутагом поднялись на ноги и опять стали взбираться по заросшему травой склону. Тот вдруг обрел такую крутизну, что вскоре юноша запыхался от напряжения. А каково придется легионерам, которые при полном вооружении пойдут здесь на штурм?

Сегодня лицо ее вспыхнуло румянцем при неожиданной мысли о том, что это похоже на секс с Чарли. Как?! Молитва похожа на секс? Дорис Остин неудачница — у нее не получается ни то ни другое; даже в этот момент она глядит на ковер на полу и думает, как прекрасно пропылесосил его Брюс Гилгор, который делает это каждую неделю, и держит эти высоченные окна всегда в чистоте, и с чего вдруг она думает обо всем этом? Но ведь то же самое случается в постели с Чарли. Она начинает думать, что не проверила домашнее задание у одного из детей или правильно ли починили стиральную машину, как раз в то время, когда голова Чарли движется у ее груди, а сама она гладит его спину. Она взяла со скамьи свою сумочку и ушла. На ступенях церкви ей снова вспомнилось, как она рыдала перед Тайлером, как рассказала ему, что ее ударил Чарли, — а он даже не удосужился ей позвонить. Глаза ее снова наполнились слезами, и она сказала: «Будь ты проклят и катись прямо в ад!»

Вскарабкавшись на вал, они снова бросились наземь. Теперь, озирая оборонительные сооружения дуротригов не издали, а вблизи, Катон не мог не подивиться их масштабам. Поверху первого вала тянулась дорожка, уходившая в обе стороны чуть ли не к горизонту. Тыльная сторона насыпи являла собой крутой склон, сбегавший в глубокий ров, за которым начинался подъем на другой вал. Дно рва выглядело как-то странно, сверху оно казалось словно бы заштрихованным.



Потом до Катона дошло, что это такое. Зигзагообразные штрихи внизу образовывали ряды заостренных кольев, вбитых в землю под разными углами, чтобы верней подстеречь смельчаков, что рискнут штурмовать Мэй Дун. Вне всяких сомнений, такие же сюрпризы поджидали врагов и на дне рва между вторым и третьим валами.

Тайлер сидел, держа на коленях Библию и глядя в окно своего домашнего кабинета. Он рисовал в своем воображении юную невесту Дитриха Бонхёффера, девушку с темными волосами, зачесанными назад и открывающими ее серьезное, умное лицо: как она отважно входит в военную тюрьму, чтобы посетить своего жениха. После смерти Бонхёффера Марта фон Ведемайер отказывалась опубликовать их письма друг другу, и это глубоко трогало Тайлера — она хранила их любовь в тайниках своего сердца. Рассказывали, что, когда она в последний раз виделась с ним в тюрьме, когда надзиратели предупредили, что их время истекло, и повели ее прочь, она вдруг обернулась и с возгласом «Дитрих!» пробежала мимо надзирателей и бросилась Бонхёфферу на шею.

Выбрав момент, римлянин и икен переметнулись через патрульную тропку и наполовину скатились, наполовину съехали вниз, на дно рва, всемерно замедлив спуск при приближении к кольям. Те были расположены так, чтобы, увернувшись от одного острия, атакующий неминуемо налетел на другое. В случае массированного приступа эта столь хитро устроенная ловушка должна была нанести нападающим немалый урон.

Тайлер снова опустил взгляд на письменный стол. Глубокое горестное сочувствие к юной женщине охватило его; он взял с колен Библию и прочел ответ Софара Иову: «Если ты управишь сердце твое, и простришь к Нему руки твои… тогда забудешь горе… и будешь спокоен, ибо есть надежда…»[44]

«Только бы Веспасиану не взбрело в голову штурмовать крепость с тыла», — обеспокоенно подумал Катон.

Раздался звонок телефона:

Сам он, конечно, был исполнен решимости по возвращении предупредить легата обо всех опасностях и препонах, которые могут встретиться на пути легионеров, но для этого как минимум нужно сначала вернуться.

— Тайлер, это Джейн.

Ткань их плащей так и цеплялась за острия. Празутагу с Катоном пришлось попотеть, лавируя между кольями, но все же они кое-как миновали преграду и принялись подниматься на другой вал. Он был не таким высоким, как предыдущий, но когда они добрались до гребня, у Катона ныли все мышцы. За новым, утыканным теми же кольями рвом виднелся частокол, сооруженный поверх третьего и последнего вала.

В соседней комнате Конни включила пылесос. Тайлер встал:

— Привет, Джейн.

На таком расстоянии, да еще в темноте, о какой-либо точной оценке не могло быть и речи, но Катон все же решил, что это деревянное заграждение никак не ниже шести локтей в высоту и вполне способно остановить любого врага, имевшего глупость предпринять лобовую атаку. Впрочем, охраны нигде не было видно. Римлянин и икен беспрепятственно соскользнули по склону на дно нового рва, где колья были вбиты еще теснее. Однако, пробравшись меж ними к подножию третьей насыпи, Празутаг не полез вверх, а двинулся понизу, задирая голову к частоколу и что-то высматривая под ним.

— Как дела, Тайлер, все в порядке?

Смрадную вонь фекалий, пищевых отходов и прочих отбросов они учуяли прежде, чем увидели, что ее источает. В ногах у них что-то захлюпало, а край насыпи, по которому они шли, сделался склизким. Сначала им начали попадаться отдельные лужицы нечистот, скапливавшиеся вокруг кольев, потом они слились в целое болото отбросов, заполонивших дно рва и жирно поблескивавших в лунном свете. Наконец взорам лазутчиков предстала куча всяческой дряни, обязанная, как оказалось, своим появлением неширокой канаве, поднимавшейся по склону насыпи к частоколу.

— Да, конечно.

Празутаг схватил оптиона за руку и указал на сток. Катон кивнул, и сообщники поползли вверх. Чем выше они карабкались, тем нестерпимее делалась вонь. К горлу юноши подступал рвотный ком, но он боролся с тошнотой, боясь обнаружить себя, когда его начнет выворачивать наизнанку.

— Тогда хорошо. Послушайте. У меня тут была Элисон, и такое впечатление, что у нее в воскресной школе небольшой инцидент с Кэтрин произошел. Элисон постеснялась вам сказать. Но вчера, во время Господней молитвы, Кэтрин сказала: «Я ненавижу Бога».

Наконец римлянин и икен добрались до палисада и остановились на краю сточной канавы, уходившей под частокол и с внутренней его стороны прикрытой деревянным настилом, в котором имелось небольшое квадратное отверстие для слива помоев и сброса других нечистот. Частокол, похоже, не охранялся: до слуха лазутчиков доносился лишь отдаленный пьяный галдеж. Празутаг спрыгнул в канаву, убедился, что, несмотря на вонючую жижу, ноги его не слишком скользят, и переместился вперед, расположившись точнехонько под отверстием в деревянном настиле, после чего кивком подозвал Катона к себе.

Тайлер опустился обратно в кресло, оперся локтями о стол.

Тот подошел, осторожно ступая по краю канавы, потом поглядел вверх и, на миг представив себе подгулявшего дуротрига, преспокойно мочащегося сквозь дыру на гордое чело икенского воина, издал невольный смешок. Празутаг обжег его гневным взглядом и ткнул пальцем в настил.

— Тайлер?

— Извини, — шепнул Катон. — Нервы.

— Да, Джейн?

— Плащ сними, — велел Празутаг.

— Мы подумали, что, если бы наши дети сказали такое, каждая из нас хотела бы знать об этом. Элисон попросила меня вам позвонить.

Катон расстегнул пряжку, позволив плащу Боадики упасть. Вместе с накидкой ушло и тепло: нагое тело охватил холод, и юношу затрясло.

— Простите, но я не понимаю, — сказал Тайлер.

— Лезь! — шикнул Празутаг. — На меня!

У него стало горячо в затылке. Он услышал, как Джейн то ли вздохнула, то ли выдохнула дым после того, как зажгла сигарету.

Обхватив за широкие плечи товарища, Катон подскочил, с трудом умостил свои колени на плечах гиганта и одной рукой уцепился за край дыры. Празутаг под ним закряхтел и опасно качнулся, но Катон успел зацепиться другой рукой за доску, потом подтянулся и уперся локтем о настил. Остальное уже было нетрудным. Еще немного усилий, и юноша лежал на досках, тяжело дыша и разглядывая плато, обнесенное тремя кольцами обороны.

— Я думаю, будет легче это понять, если знать, что Кэтрин обозлилась.

Обширное пространство перед ним занимали наскоро устроенные небольшие загоны для домашних животных, битком набитые толкавшимися возле кормушек овцами и свиньями. Немногочисленные селяне подбрасывали фураж во вместительный конский загон. Дальше и чуть правей вокруг большого строения, зловеще освещенного отблесками пылающего перед ним большого костра, теснились крытые соломой лачуги. У огня собралась большая толпа: сидевшие кучками люди пили, смеялись и подбадривали криками двоих огромного роста воинов, вздумавших побороться друг с другом. Прямо на глазах у Катона один из них под оглушительный рев зрителей был припечатан к земле.

— Во время Господней молитвы? — спросил Тайлер. — В каком месте Господней молитвы?

— В каком месте? Не знаю. Вы спрашиваете, во время какой части молитвы? — Молчание. — Мы обсуждали, нужно ли вам говорить, и, возможно, это была не такая уж хорошая идея. Но когда Элисон объясняла группе, что это оскорбляет чувства Господа, Кэтрин, по всей видимости, это нисколько не озаботило.

Слева от римлянина находилась довольно большая территория, огороженная глухим частоколом. Туда вели единственные ворота. По обе стороны от этих ворот мерцали, разливая дрожащие лужицы света, бронзовые жаровни, обогревавшие четверых вооруженных длинными копьями черных жрецов. В отличие от своих союзников друиды-охранники не ели, не пили и держались настороже.

— Почему же Элисон сама со мной не поговорила?

Катон быстро просунул голову в дыру, сквозь которую вылез.

— Потому что она постеснялась, Тайлер.

— Скоро вернусь. Жди меня здесь, Празутаг.

— Понятно.

— Прощай, римлянин.

— Лично я была против.

— Я вернусь, — сердито шепнул Катон.

— Против чего?

— Прощай.

— Против того, чтобы сказать вам.

Вздохнув, Катон осторожно поднялся на ноги и зашагал по дощатой дорожке к лабиринту загонов для домашней скотины. Некоторые овцы наблюдали за ним с привычной подозрительностью существ, чьи отношения с людьми, считавшими их своей пищей, были удручающе односторонними. Приметив лежавшие у плетня деревянные вилы, Катон наклонился и подобрал их. Сердце его учащенно билось, а тело каждой своей мелкой жилкой требовало повернуть назад. В конце концов ему пришлось напрячь всю свою волю, чтобы не удариться в бегство, а продолжать медленно продвигаться к охраняемому жрецами проему, стараясь при этом держаться в стороне от селян. Ведь вздумай кто-то из них обратиться к нему, и все будет кончено, а его лично ждет скорая смерть!

— Но вы же мне говорите.

Возле каждого загона он останавливался будто бы для того, чтобы присмотреть за животными и подбросить им свежего корму. Если такая внезапная щедрость и озадачивала овец, то они быстро справлялись с растерянностью и накидывались на угощение, которое было им явно по вкусу.

— Обожемой, вы нисколько не облегчаете мне задачу, Тайлер. Элисон, Ирма и Дорис — все они сочли, что вам следует знать, но никто не пожелал сказать вам об этом: мы все знали, что у девочки были небольшие неприятности в школе, и это, конечно, неловко, так что в порядке любезности я взяла эту задачу на себя. Если бы моя Марта сказала такое, я, конечно, захотела бы знать. И я тотчас же промыла бы ей мозги. Но как вы на такой поступок отреагируете, это, конечно, ваше дело.

Ворота, ведущие в обитель друидов, были открыты, за ними виднелось множество небольших построек, освещенных кострами, возле которых на корточках сидели закутанные в черное люди, однако узость проема ограничивала обзор. Катон, осмелев, продвинулся еще дальше и шагах в пятидесяти от распахнутых створок стал делать попытки заглянуть внутрь, но так, чтобы это не бросалось в глаза.

Поначалу стражи не обращали на него внимания, но потом, видно, решили, что он слишком долго отирается возле них. Один крепкий малый с копьем в руке направился в его сторону.

— Вы сказали, будет легче это понять, если знать, что Кэтрин обозлилась, так что вы имели в виду?

Катон, делая вид, что не замечает друида, отвернулся к ближайшему тыну и оперся на вилы. Сердце юноши бешено колотилось. Его мигом похолодевшие руки дрожали. Первой пришла мысль задать стрекача, но пустись он сейчас наутек, копье со стальным наконечником, что сжимает в руке черный страж, наверняка полетит ему вдогонку. И вонзится в спину. Нет, надо стоять! Но вдруг варвар заговорит с ним? Ответить Катон не сможет, и его скорый конец опять-таки предречен.

— Ну, Тайлер…

В гостиной Конни выключила пылесос. Тайлер услышал, как насадка звякнула об пол. Он представил себе гостиную в доме Джейн Уотсон — все эти женщины сидели там, обсуждая его дочь? Казалось, его сжимает огромный темный кулак.

Он уже слышал дыхание стража, когда тот окликнул его. Катон закрыл глаза, сглотнул и медленно повернулся, стараясь придать своим движениям естественную для деревенщины неуклюжесть. Из-за дрожи ему притворяться особенно не пришлось, но через миг должно было выясниться, хорошо ли разрисовал его Празутаг. Сам же Катон никогда в жизни не ощущал себя большим римлянином, чем в это мгновение.

— Тайлер?

Находившийся не более чем в десяти шагах от него друид что-то крикнул и указал копьем в сторону далеких лачуг дуротригов. Катон стоял на месте, как столб, тараща глазами и судорожно вцепившись в вилы. Друид опять что-то прокричал и сердито шагнул к нему.

— Да?

— Вы заставляете меня чувствовать себя ужасно гадко.

Поскольку деревенский олух даже и не пытался отправиться восвояси, страж самолично развернул его и наградил таким мощным пинком, что он полетел вдоль загона в ту сторону, где прилежно трудились присматривавшие за скотиной селяне. Когда Катон грохнулся на четвереньки, караульные у ворот покатились со смеху. Мало того, друид еще вознамерился ткнуть недоумка в тощую задницу тыльной частью копья и промахнулся лишь потому, что юноша успел вскочить на ноги и пустился бежать.

— Девочка недавно потеряла свою мать, Джейн.

Друид громко выбранил беглеца, вызвав у своих товарищей новый взрыв смеха, после чего повернулся и зашагал на свой пост, а Катон несся, петляя между загонами, до тех пор, пока не забежал в закуток, где никто не мог его видеть. Только тогда он остановился и присел на корточки, чтобы отдышаться.

— Ну, мы же все это знаем. Обожемой!

Страху молодой оптион натерпелся изрядно, но теперь он испытывал скорее воодушевление, чем досаду.

— Если хорошо подумать, девочка потеряла большую часть семьи, притом что Джинни с нами сейчас не живет.

Обитель друидов была обнаружена — и довольно легко. Куда более трудной представлялась задача туда проникнуть. Юноша встал и поверх загонов, над которыми вился пар, выдыхаемый тесно сгрудившимися животными, осмотрел ограждение. Если глаза не подводили его, оно слегка выдавалось вперед, перекрывая обзор караульным. Если попробовать подобраться к нему со стороны обегавшего все плато частокола, стражи, пожалуй, этого и не заметят.

— Мы просто подумали, что вы захотите знать, только и всего. Обожемой! — снова сказала Джейн.

Приняв решение, молодой римлянин стал осторожно перемещаться в сторону стока, пока не оказался в сотне с лишним локтей от охраняемых жрецами ворот. В промежутке между загонами и крепостным валом трава не росла, а почва представляла собой взбитую вязкую жижу. Катон лег на живот и дюйм за дюймом пополз по-пластунски туда, где оба частокола смыкались. Бревна в месте их схождения, укоротив, подровняли, и если на огороженную территорию вообще хоть где-то можно было проникнуть, то только там.

— Ну хорошо. Я ценю вашу заботу. Я этим займусь. Спасибо.

Он обеими руками потер лицо, потом поднялся из-за стола и встал в дверях кабинета. Конни швыряла диванные подушки на кресло.

Катон заставлял себя двигаться медленно, без резких движений, способных привлечь к нему чей-нибудь взгляд, понимая, что выкрутиться во второй раз ему уже не удастся. Прошли, казалось, часы, но наконец юноша подполз к участку, выпадавшему из поля зрения караульных, и, значит, мог попытаться туда заскочить. Бросив последний взгляд на ворота, весь перемазанный в грязи оптион метнулся вперед, рывком преодолел открытое взорам стражей пространство и скорчился в образованном частоколами закутке. Похоже, никто ничего не заметил. Никаких криков вроде бы не слыхать! Приободрившись, Катон вскарабкался вверх по насыпи к палисаду и заглянул за бревенчатую ограду.

— Послушайте, миссис Хэтч, мне очень жаль, — произнес он. Во рту у него пересохло. — Это настоящее безобразие, что наша собака творит с диваном.

На отсекаемой ею территории находились десятки друидов, гораздо больше, чем просматривалось сквозь распахнутые ворота. Неизвестно, сколько еще их пряталось в хижинах. Некоторые из них спали прямо на земле, у костров, другие трудились, вытесывая из бревен конструкции, подозрительно напоминавшие рамы римских баллист.

— Да ну, все нормально, — ответила ему Конни. — У меня у самой тоже собака. Большущая немецкая овчарка. Собачий волос длинный, как те сосновые иглы.

Друиды явно изготовляли какие-то примитивные метательные машины. Важное наблюдение, но Катон пришел за другим. Его глаза прилежно обшаривали огороженную площадку. Безрезультатно. Жену и сына командующего могли прятать в любой из хибар. Не желая поддаваться отчаянию, Катон напряг зрение и совершенно неожиданно для себя вдруг что-то приметил. К одной из хижин, что была больше других, почти невидимая в тени, отбрасываемой нависавшей соломенной кровлей, притулилась маленькая плетеная клетка с решетчатой дверью, к которой припали два бледных личика, едва различимые в слабом свете луны. По обе стороны клетки, опираясь на копья, стояли стражи.

Она посмотрела на него, и, при всей его тревоге, он увидел в ее глазах такую чистую и наивную симпатию, что был глубоко тронут. «Он… прославит смиренных спасением…»[45]

При виде несчастных пленников сердце Катона упало: добраться до них не было ни малейшего шанса. Стоило ему подтянуться и перевеситься через стену, его бы тут же заметили и забили тревогу. Но даже если бы каким-то чудом и не заметили, то что с того? Все равно он не смог бы вызволить их из клетки.

Насмешница судьба позволила ему зайти в своей дерзости так далеко лишь затем, чтобы остановить у самой цели. Катон сник, понимая, что при любой попытке что-нибудь сейчас сделать его просто убьют. Он и без того считал свою вылазку дурацкой затеей, однако подтверждение собственной проницательности вовсе не радовало его. Так или иначе, ничего предпринять больше было нельзя. Отсюда следовало убраться, и как можно скорее.

— Послушайте, Конни, мне придется уехать на некоторое время. Я хотел спросить: вы сможете побыть с Кэтрин чуть подольше, если я задержусь?

С той же осторожностью, с какой он подбирался к скрытому от всех глаз уголку, Катон вернулся к сточной дыре и, убедившись, что его никто не видит, просунул в отверстие голову, а потом шепотом позвал.

— Ага, еще бы нет.

— Празутаг.

Тайлер уже открывал шкаф, доставал пальто.

Темная тень отделилась от склона. Когда икенский воин занял позицию под дырой, Катон свесился вниз и разжал пальцы. Могучие руки подхватили его, не дав свалиться в месиво нечистот, переполнявших канаву. Празутаг рывком выбросил юношу на траву и миг спустя рухнул возле.

— И спасибо вам. За все это. — Он взмахнул рукой, обводя жестом гостиную.

— Спасибо, — выдохнул Катон. — Я уж боялся, что вымажусь в дерьме по уши.

— Просто делаю свою работу, — сказала Конни.

— Ты нашел их?



— Да, — с горечью ответил Катон. — Я их нашел.

Неприятный телефонный разговор Джейн Уотсон с Тайлером вряд ли можно было бы назвать катастрофой, но он никак не мог прозвучать радостной нотой в таком маленьком городке, как Вест-Эннет, и Тайлер инстинктивно это почувствовал. Первым импульсом Тайлера было бежать (то есть двигаться без остановки), тогда как первым импульсом Джейн было поделиться новостью с возможно большим числом подруг, прежде чем их дети и мужья вернутся домой, и столь необходимый элемент женской солидарности утратится в суете и гаме требований других людей.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Однако Конни Хэтч не обращала внимания на подобные треволнения маленького городка, точно так же как не обращала она внимания на столь важную проблему, как отставание старого церковного органа на целый такт, и, когда священник вышел из дому, она ощутила, что находится в ауре солнечного сияния, независимо от того, что за окнами небо было затянуто белесой пленкой высоко стоящих облаков, которые никак не хотели рассеиваться. Нет, засовывая насадку в складки и изгибы дивана, Конни чувствовала себя воздушной и легкой, что, вообще-то говоря, было совершенно для нее необычно, и думала о том, как это замечательно, что священник извинился перед ней за собачьи шерстинки, и как — совершенно потрясающе — он предложил ей стать у него бебиситтером на полный день. Ей нравилось видеть в глазах священника озадаченное выражение — ведь она и сама всегда была озадачена. Она порой ощущала, что жизнь — это как бы игра в шашки: большая рука протянулась сверху и взяла Джерри, опрокинула на спину Бекки, будто жука какого, а ее, Конни, просто отодвинула в сторону. И кто же поймет почему? Может, священник знает почему? Она потратила много времени, пытаясь понять почему, и решила — может, причины вовсе и нет? Но она так и не забыла тот первый разговор, когда свекровь много лет тому назад сказала ей: «Знаешь, Конни, я часто думаю, если женщина не может иметь детей, должна быть какая-то причина почему». — «А что вы имеете в виду?» — спросила тогда Конни, и слезы выступили у нее на глазах. «Я слышала по радио, — ответила Эвелин, — что всякий раз, когда у женщины случается выкидыш, зародыш оказывается деформированным. Природа знает, кому давать детей, а кому — нет». — «Мне что-то не понять, о чем вы», — призналась Конни. «Ох, Конни, брось. Ты слишком нервная. Сама знаешь».



Конни пришлось тогда сесть на стул.