Макрон подергал одну из пластин, потом зашел со спины, задрал плащ.

— Крепится с помощью этих пряжек, как я понимаю?

— Так и есть, командир.

— А легко ли их одевать?

— Ничего сложного, командир.

— Они дорогие?

— Дешевле кольчужных.

— А как же так вышло, что вы, пареньки из Двадцатого, получили их первыми? Вроде бы в настоящие битвы-то вас еще не совали.

Центурионы засмеялись, тогда как легионер покраснел от обиды.

— Не могу знать, командир. Я всего лишь солдат.

— Перестань называть его командиром, — прошипел самый рослый из рядовых. — Сейчас это вовсе не обязательно.

— Но он ведь и впрямь командир.

— Да, но не твой. И ты не в строю. Мы сейчас не на службе, и центурионы других легионов нам не указ.

— Ты! — Макрон ткнул ершистого малого пальцем в грудь. — Заткнись! Будешь говорить, когда тебя спросят. Понятно?

— Мне все понятно, — хмурясь, ответил солдат, — но подчиняться тебе я не стану.

— Еще как, на хрен, станешь! — взревел Макрон и ткнул строптивца кулаком в солнечное сплетение.

Он тут же выругался, ощутив острую боль, ибо кулак угодил в стальную пластину. Правда, это не помешало центуриону другой рукой заехать болтуну в зубы. Ошеломленный солдат повалился на своих товарищей, а Макрон — на него, увлекаемый силой удара.

— Ладно, парни! — со смехом выкрикнул он. — Раз уж мы все не на службе и не в строю, то предлагаю хорошую, честную драку. Намнем друг другу бока без чинов, а?

Все офицеры, кроме Катона, мигом повскакивали со своих мест и бросились на опешивших легионеров. Однако замешательство молодцов из Двадцатого длилось недолго, и, как только на них обрушились первые удары, они, стряхнув с себя хмель, начали отбиваться. Заведение моментально наполнилось грохотом, криками, бранью. Трактирщик поспешил вывести в заднюю дверь своих шлюх.

— Катон! — орал Макрон, сцепившись с рослым легионером. — Помогай!

Поднявшись с лавки и расставив пошире нетвердо державшие его ноги, Катон размахнулся, целя кулаком в ближайшую из солдатских насупленных физиономий, потом ударил, что было сил, но промазал и, угодив в стену, сильно ушиб костяшки пальцев. Следующий удар, правда, задел-таки челюсть противника, но отозвался в ушибленной руке болью. Долей мгновения позже Катон заметил чей-то кулак, подлетавший уже к его собственному лицу, и во второй раз в эту ночь окружающий мир сделался для него белым. Охнув, юноша пал на колени и затряс головой, пытаясь прояснить зрение. Когда оно вернулось, молодой оптион увидел над собой дюжего молодца с высоко вскинутым табуретом и, инстинктивно подавшись вперед, боднул противника головой в пах. Легионер взвыл, выронил табурет и сложился вдвое, схватившись руками за низ живота.

— Хорошая работа, сынок! — крикнул Макрон.

От полученного удара и излишка выпитого вина голова юноши непрестанно кружилась. Он попытался встать на ноги, но потерпел плачевную неудачу, однако сквозь гвалт и треск мебели ухитрился расслышать отдаленный топот.

— Провосты! — крикнул кто-то. — Сматываемся, пока нас не схватили!

Драка вмиг прекратилась, и римляне всей толпой устремились к заднему выходу из заведения, в то время как в главную дверь уже вваливались патрульные — в черных плащах и грозно позвякивающих доспехах. Макрон подхватил Катона и вытащил во двор, через который торопливо бежали участники потасовки. Оптион, плохо соображая, что происходит, перевалился вслед за Макроном, решившим, видимо, оторваться от основного скопления беглецов, через какой-то забор, и, шатаясь и ковыляя, устремился в путаный лабиринт переулков. Скоро звуки погони стихли, но тут юноша понял, что в пылу бегства потерял своего командира.

Он остановился и прислонился к какой-то стене, пробуя отдышаться. Мир вокруг него все вращался. Тело корежили рвотные спазмы, но из желудка не шло ничего, кроме желчи.

— Макрон! — жалобно простонал он. — Макрон!

Неподалеку послышались голоса, зазвенели доспехи.

— Дерьмо! Я пропал!

Неожиданно кто-то схватил его за руку и рывком втащил через дверь в темноту ближней лачуги. В следующее мгновение мощный удар под дых швырнул юношу на пол. Он сжался в комок, ловя открытым ртом воздух. Снаружи по снегу проскрипели шаги, и опять стало тихо.

— Прости, малыш, — сказал Макрон, помогая Катону подняться. — Мне надо было хоть как-то тебя заткнуть. Ничего плохого я не хотел. Ты в порядке?

— Н-нет! — задыхаясь, ответил Катон. — Меня мутит.

— Проблюешься потом, а сейчас есть занятие и получше. Иди-ка сюда.

Центурион буквально впихнул юношу в небольшую каморку, освещенную одной-единственной лампой. Две девицы, сидевшие на убогого вида постели, завидев Макрона, расплылись в улыбках.

— Катон, это Броанн и Денеб. Поздоровайся с ними.

— Привет, красавицы, — промямлил Катон. — Кто они? Ты их знаешь?

— Сказать по правде, не очень-то хорошо. Только что познакомился. Но так уж вышло, что сейчас эти девушки совершенно свободны. Броанн моя. А ты получаешь Денеб. Наслаждайся.

Макрон подошел к Броанн, чью профессиональную обольстительную улыбку несколько портило отсутствие передних зубов. Подмигнув юноше, центурион скрылся с избранницей за потрепанной занавеской.

Оптион повернулся к Денеб. Лицо у той было столь густо размалевано, что ее возраст так бы и оставался загадкой, если бы морщинки, проступавшие в уголках рта, не позволяли с уверенностью предположить, что она по меньшей мере вдвое старше своего нынешнего клиента. Красавица взяла юношу за руки и потянула к себе. Когда колени Катона смяли тюфяк между ее призывно раздвинутыми ногами, Денеб расстегнула по всей длине свое шелковое одеяние, обнажив большие плоские груди с темно-коричневыми сосками и поросший редкими волосами лобок. Катон, замешкавшись, смущенно оглядел все это богатство. Денеб игриво поманила его пальчиком, но когда молодой римлянин склонился к пурпурным, щедро накрашенным чем-то липким губам, хмель наконец взял над ним верх и он без чувств повалился пластом на распростертое женское тело.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ



«А он постарел и выглядит очень усталым», — подумал Веспасиан, наблюдая, как генерал Плавт прикладывает перстень-печатку к документам, которые один за одним подавал ему штабной писарь. Резкий запах горячего воска неприятно пощипывал ноздри, и легат чуть откинулся в кресле. В том, что командующий пригласил его к себе в столь поздний час глухой зимней ночью, не было ничего необычного. Если для других армий мира зима выливалась в томительное безделье, влекущее за собой неизбежное разложение, то римские легионы круглогодично поддерживались в постоянной боеготовности, львиную часть свободного времени посвящая учениям и тренировкам. Командиры даже на отдыхе строго следили за тем, чтобы их подчиненные не раздобрели к весне, дабы войска после распутицы могли незамедлительно приступить к возобновлению боевых операций.

Прошлый военный сезон завершился удачно. Легионы Плавта высадились на вражеском берегу, с боями форсировали Мидуэй и Тамесис и захватили Камулодунум, столицу катувеллаунов — народа, поднявшего многие местные племена на борьбу против вторгшихся в их страну римлян. Несмотря на несомненный военный талант Каратака — вождя, возглавившего эту борьбу, легионеры в двух жестоких сражениях нанесли бриттам сокрушительное поражение. Правда, победа была неполной, поскольку сам Каратак спасся, бежал и теперь собирал новое ополчение, намереваясь и дальше препятствовать притязаниям Рима установить в Британии свою власть.

Хотя по римским понятиям эта зима выдалась весьма суровой, Плавт постоянно посылал в глубь вражеской территории конные патрули с задачей вести наблюдение, уклоняясь от стычек. Тем не менее зачастую разведчики все-таки попадали в устроенные варварами ловушки. Спастись, как правило, удавалось немногим, а порой целиком исчезал весь отряд. Не имея возможности восполнить эти потери, римская армия вскоре стала остро нуждаться в кавалеристах, но еще больше — в сведениях о планах и диспозиции Каратака, и потому опасные рейды продолжались.

Насколько удалось выяснить, разбитый, но несломленный вождь с остатками своих войск отступил к верховьям Тамесис и обустроил там целую сеть небольших укреплений, откуда верхом и на колесницах бритты теперь накидывались на римлян, а потом уносились обратно. Это бы ничего, однако варвары ухитрились перехватить несколько римских обозов с припасами. Все ценное они забрали с собой и угнали животных, а сопровождающих безжалостно перебили. Более того, дикарям удалось захватить римский опорный пункт у переправы через Мидуэй и сжечь наведенный там завоевателями понтонный мост.

Впрочем, даже такие вылазки и набеги не могли, разумеется, всерьез подорвать боеспособность легионов вторжения или как-либо повлиять на размах предстоящей кампании, но зато они поднимали боевой дух бриттов, а Плавта это категорически не устраивало. Многие местные племена, еще прошлой осенью охотно вступившие с Римом в союз, теперь, в свете успешных действий неукротимого Каратака, заволновались, ибо там вскинули головы воины, недовольные опрометчивым слабодушием своих склонившихся перед захватчиками вождей. Не приходилось сомневаться в том, что Каратак уже полностью оправился от разгрома и что весной Плавту и его легионам будет противостоять свежая и уверенная в своей мощи армия бриттов.

Опыт прошлого года не прошел для Каратака даром, так как на практике ознакомил его и с сильными, и со слабыми сторонами римской манеры сражаться. Столкнувшись с железной стойкостью регулярного строя, он уже не бросал своих храбрецов на стену щитов, прорвать которую у них не было никаких шансов. Тактика «нападения и отскока», пришедшая на смену девизу «победить или умереть», указывала на то, что война принимает новый, весьма опасный для римлян характер. Легионы были непобедимы, когда действовали как единое целое, но им явно недоставало способности разворотливо реагировать на многочисленные, не сокрушительные, но болезненные удары, стремительно наносившиеся со всех сторон, как и возможностей защитить свои растянувшиеся тыловые коммуникации. Бритты поумнели, не лезли на рожон и, встретившись с римлянами в чистом поле, тут же откатывались, чтобы громить их со спины или с флангов.

Веспасиан неустанно ломал голову, что можно противопоставить такой примитивной, но весьма действенной вражеской тактике, ведь использование боевой мощи легионов казалось ему в данном случае равнозначным попытке утопить пробку с помощью молотка.

Подумав об этом, легат невесело улыбнулся: увы, сравнение было слишком точным.

— Ну вот!

Командующий прижал печатку к последнему документу. Секретарь ловко убрал бумагу со стола и сунул под мышку — ко всем остальным.

— Приготовь почту к отсылке, не мешкая. Курьер должен сесть на борт первого утреннего корабля.

— Есть, генерал. Это все, генерал?

— Да. Как только депеши будут уложены, можешь отправить писцов отдыхать.

— Благодарю, генерал.

Канцелярист отсалютовал и торопливо вышел из помещения, пока командующий не передумал. Дверь закрылась. Плавт и легат Второго легиона остались одни.

— Вина? — предложил Плавт.

— Это было бы в самый раз, генерал.

Авл Плавт неуклюже поднялся с кресла и, позевывая, направился к столику, где на невысокой подставке над слабым огнем масляной плошки испускал душистый пар медный пузатый кувшинчик. Взявшись за деревянную ручку, генерал наполнил вином два серебряных кубка, вернулся, поставил один кубок перед легатом, а второй с довольной улыбкой обхватил ладонями, согревая озябшие пальцы.

— Мне кажется, Веспасиан, что я вряд ли когда-нибудь полюблю этот остров. Большую часть года тут сыро, под ногами то слякоть, то снег, лето короткое, зимы суровые. Климат неподходящий для цивилизованных людей. И хотя я солдат и походная жизнь мне по нраву, честно признаюсь, что сейчас предпочел бы посиживать дома.

— Нет места лучше родного дома, генерал, — с улыбкой отозвался Веспасиан.

— Я твердо решил, что эта кампания у меня будет последней, — заявил уже более серьезно Плавт. — Старею, знаешь ли, для такой службы, да и пора дать дорогу тем, кто моложе. А мне самое время уйти на покой, поселиться в имении близ Помпей и провести остаток дней, наслаждаясь видом на Капри.

Веспасиан сомневался, что император Клавдий согласится отправить на заслуженный отдых военачальника с таким большим опытом, но предпочел промолчать. Пусть старик отведет Душу.

— Мирная жизнь манит всех, генерал.

— Мирная? — нахмурился Плавт. — Не уверен, что вообще знаю, что означает это понятие. Откровенно говоря, мне даже сомнительно, перенесу ли я выход в отставку. Есть подозрение, что мирная жизнь чем-то похожа на этот проклятый край. Сюда я тоже жаждал попасть, но, проторчав здесь пару месяцев, понял, что меня просто мутит от одного вида этих поганых болот. Мало того, еще и этот бешеный Каратак не дает мне покоя. А уж как я надеялся, что в последнем сражении мы разобьем его окончательно и навсегда.

Веспасиан кивнул. Все на это надеялись, только тщетно. Ту битву вообще чуть было не проиграли из-за неосмотрительного вмешательства императора в ее ход, а когда легионы собрались в кулак и в конечном счете разгромили туземцев, Каратак с горсткой приверженцев улизнул с поля боя. Везде, в любой части света при таких обстоятельствах нормальные варвары признали бы свое поражение и запросили мира. Но не эти клятые бритты, почему-то вообразившие, что продолжать воевать и сложить в конце концов головы гораздо приятнее, чем, опираясь на благоразумие, прийти к соглашению с Римом. И самую лютую непримиримость к бескровному, вроде всех бы устроившему разрешению ситуации выказали даже не вожди дикарей и не размалеванные с головы до пят воины, а друиды.

Веспасиан вспомнил, как посетил пленных жрецов, захваченных в последнем сражении, и его опять передернуло от отвращения. Их было пятеро. Все в темных одеяниях, со скрученными из волос амулетами и странными прическами — в виде причудливых, схваченных птичьим пометом узлов. На лбу каждого красовался вытатуированный полумесяц. Когда легат подошел к деревянной решетке, за которой их содержали, ему в нос ударило непередаваемое зловоние. Один друид стоял поодаль от остальных. Это был высокий, худой старик с изможденным лицом, длинной белой бородой и поразительно густыми, угольно-черными бровями, под которыми поблескивали глубоко посаженные черные же глаза. Скрестив руки и слегка расставив ноги, жрец молчал, мрачно глядя на римлянина. Какое-то время Веспасиан с удовлетворением смотрел на него, потом принялся наблюдать за другими, приглушенно и хмуро переговаривавшимися друидами, а когда его взор опять вернулся к старцу, тонкие губы того вдруг раздвинулись, обнажив острые, словно бы чем-то специально заточенные, желтые зубы. Сухой хриплый смешок мигом оборвал разговоры. Остальные жрецы воззрились на римлянина и тоже насмешливо захохотали. Веспасиан пожал плечами, повернулся и удалился.

Все эти бритты глупы и наивны, решил он еще тогда, когда после поражения Каратака к Клавдию потянулась череда не принимавших участия в битве вождей, чтобы заверить римского императора в своих добрых намерениях. Высокомерные, невежественные, бездумно потакающие своим низменным желаниям корыстолюбцы, похоже, считали себя невесть какими умниками и хитрецами, но уже издалека было видно, что все их дружеские улыбки лживы, а слова пусты. Глядя на них, легат понял одно: прежде чем этот остров будет покорен окончательно, прольется немало крови. И дикарской, и, что еще печальнее, римской. Затяжная кампания унесет много жизней, причем впустую, зазря. Ибо, как всегда, войны затевают одни, а страдают другие, и в первую очередь земледельцы, которым, как полагал Веспасиан, нет особого дела — сметет Рим племенную военную знать, заменив ее своими ставленниками, или нет. Труженикам полей важно, чтобы собранный урожай дал им возможность продержаться хоть зиму: вот предел крестьянских желаний, но чем ожесточеннее их вожди станут сопротивляться империи, тем трудней будет сельскому оголодавшему люду добиваться осуществления своей скромной мечты.

Веспасиан сам происходил из лишь недавно обретшего положение рода, а потому он с сочувствием относился к нуждам простонародья, о которых сильные мира сего зачастую даже и не задумывались. Правда, лично ему эта «тяга к низам» порой казалась изъяном, свидетельствовавшим о его недостаточной родовитости. Втайне легат завидовал неколебимой убежденности римских аристократов в собственном превосходстве над теми из окружающих, кто не имел счастья принадлежать к их числу.

Другое дело, что эта убежденность едва не погубила императора Клавдия, а заодно с ним и римскую армию. Вместо того чтобы отдать должное степени воинской одаренности Каратака или хотя бы принять ее во внимание, себялюбивый монарх отнесся к проницательному и дальновидному вождю бриттов как к неотесанному мужлану, конечно же не способному овладеть даже простейшими принципами ведения современного боя. Столь чудовищная недооценка противника чуть было не оказалась фатальной. Будь войска Каратака чуть более управляемыми, в Риме сейчас правил бы другой император. На миг Веспасиану подумалось, что без кичливых аристократов мир, возможно, зажил бы лучше, но он мигом отмел эту идею как слишком уж фантастическую.

Проиграв, но крепко усвоив, насколько бесполезны лобовые атаки необученных воинских масс, и убедившись в несокрушимости сплоченных, дисциплинированных легионов, Каратак разделил свое войско на маленькие летучие отряды, получившие приказ, где только можно, тревожить врага, нанося ему ощутимый урон и в то же время избегая потерь. Действуя так, он надеялся вымотать римлян, внушить им, что туманный и сырой остров не стоит таких больших жертв. Зачем все эти потери, расходы, когда много проще отказаться от них, отозвав войска в солнечную и куда более плодоносную Галлию? Неплохой план, однако Каратак не учел, что воля Рима непреклонна, а римские легионы двужильны. Плевать, сколько времени уйдет на завоевание, плевать, сколько жизней оно унесет. Британия войдет в состав Римской империи, потому что таков приказ императора. Таков ход вещей. Пока правит Клавдий.

Плавт снова наполнил свой кубок и уставился на вино, от которого шел пряный пар.

— Да, с Каратаком нам все равно придется иметь дело: весь вопрос — как? Войско он набрал себе больше прежнего, но уже ясно, что к открытой битве его не принудить. С другой стороны, двинуться в глубь острова, оставив этого хищного зверя в тылу, нам нельзя: он нас вымотает и обескровит. С Каратаком необходимо покончить еще до того, как мы начнем обустройство провинции. Это наша первейшая задача.

Плавт поднял глаза, и Веспасиан согласно кивнул.

Генерал потянулся к лежавшему сбоку рулону пергамента и бережно развернул его. Это была карта, пестревшая множеством добавлений и исправлений, видимо сделанных на основе сведений, добытых кавалерийскими патрулями. Разведка во все эти зимние дни явно не даром ела свой хлеб. Четкость и подробность пометок восхитили Веспасиана, о чем он не преминул сказать вслух.

— Хорошая работа, правда? — отозвался с довольной улыбкой командующий. — Для тебя и других легатов готовятся копии. Ну и конечно, я рассчитываю, что ты столь же прилежно будешь вносить уточнения в свой экземпляр, незамедлительно информируя мои службы обо всех существенных переменах на местности, по которой тебе придется передвигаться.

— Да, генерал, — ответил Веспасиан, прежде чем уяснил подоплеку напутствия. — Я так понимаю, что после переправы через Тамесис Второму предстоит действовать самостоятельно, независимо от остальных войск?

— Вот именно. Поэтому я и хочу, чтобы твой легион выступил как можно скорее.

— Каковы будут приказы?

Плавт опять улыбнулся:

— Я был уверен, что ты обрадуешься возможности показать мне, на что способен твой легион. И рад видеть, что не ошибся. Смотри. — Он ткнул пальцем в точку, нанесенную на пергамент южней нечетко прорисованного речного русла. — Это Каллева. Там тебе предстоит базироваться до весны. Я передам под твою руку некоторые корабли из морской флотилии, они поступят в твое распоряжение с началом регулярного судоходства. С их помощью ты обеспечишь себе бесперебойное снабжение и очистишь от противника реку. В то время как ты примешься отсекать Каратака от южных территорий Британии, я начну оттеснять его от Тамесис на север. К концу года мы должны будем совместным напором продвинуть фронт к линии, соединяющей западную часть острова с топями Икени. С этой целью я поведу Четырнадцатый, Девятый и Двадцатый легионы в области, что лежат севернее Тамесис. Большая часть варваров, тревожащих нас сейчас набегами, обитает именно там. Тем временем ты со Вторым двинешься вверх по реке, закрепляясь у всех мостов или бродов, какие тебе попадутся. Вам придется вторгнуться во владения дуротригов, но тут уж ничего не поделать. Судя по донесениям разведки, в холмах у них создана целая сеть укреплений, и твоя задача — захватить главные из этих крепостей, причем захватить быстро. Как думаешь, справишься?

Веспасиан призадумался:

— Должен справиться, если у меня будет достаточно метательных механизмов. Больше, чем есть сейчас.

— Ну вот. То же самое твердят все мои легаты, — усмехнулся Плавт.

— Может быть, командир. Но если ты хочешь, чтобы я взял какие-то крепости, да еще и удерживал переправы, без машин мне не обойтись.

— Хорошо, — кивнул Плавт. — Твоя просьба принята к сведению. Я посмотрю, что можно сделать. А сейчас вернемся к плану. Цель наша заключается в том, чтобы шаг за шагом лишить Каратака всех опорных пунктов. Потеряв возможность грабить наши обозы и своевольничать на территориях, которые мы уже заняли, он неминуемо скиснет. Ему останется или сразиться с нами, или капитулировать. Есть вопросы?

Веспасиан обвел взглядом карту, мысленно проецируя на нее схему перемещения войск. Стратегически план командующего выглядел вроде бы безупречно, хотя перспектива разделения армии беспокоила, поскольку точными разведданными относительно истинной численности заново сформированного дикарского ополчения Плавт не располагал. Кто мог гарантировать, что вождь бриттов не вернется к прежней тактике и не попытается уничтожить изолированный легион, используя свое численное превосходство. Чтобы помешать Каратаку перебраться через Тамесис, требовалось блокировать реку во многих местах. Как ни крути, а на долю Второго выпадала нелегкая роль.

Веспасиан поднял голову:

— Почему мы, генерал? Почему Второй?

Авл Плавт помолчал, потом пожал плечами:

— Вообще-то, легат, я не обязан вдаваться в какие-то объяснения. Скажу тебе так: у меня есть резоны. Этого должно быть достаточно.

— Так точно, генерал.

— Или ты предпочел бы, чтобы их привел я?

Веспасиан промолчал и лишь поджал губы. Солдату неподобает проявлять любопытство, но это не значит, что у него его нет.

— Вот и прекрасно. Ну что ж, легат, письменный приказ будет доставлен тебе завтра утром. Надеюсь, если денек задастся, ты не промешкаешь с выступлением.

— Так точно, генерал.

— Хорошо. Что ж, давай-ка добьем наш кувшинчик.

Плавт наполнил оба кубка вином и, подняв свой, с некоторой высокопарностью произнес:

— За скорое окончание этой кампании и заслуженный отдых в Риме!

Вино было горячим. Они потягивали его маленькими глотками. Генерал, глядя на своего хмурого подчиненного, ухмыльнулся:

— Думаю, тебе не терпится повидаться с женой.

— Жду не дождусь, — тихо ответил Веспасиан.

Как и всегда, упоминание о жене отозвалось в нем щемящей тоской, и он поспешил сменить тему:

— Полагаю, генерал, что тебе тоже хочется обнять своих близких.

— О! Тут у меня есть перед тобой преимущество.

Глаза Плавта лукаво блеснули.

— Генерал?

— Мне нет нужды возвращаться в Рим, чтобы свидеться с ними. Они в пути и вот-вот прибудут сюда. Говоря честно, их появления можно теперь ожидать со дня на день.

ГЛАВА ПЯТАЯ



Когда Второй легион маршем выступил из ворот, землю вокруг огромного лагеря сплошь покрывал иней. Все то море глинистой жижи, что простиралось за пределами насыпных валов, заморозок превратил в смерзшуюся, твердую, как камень, массу. Облитые ледяной коркой пни срубленных прошлым летом деревьев приятно поблескивали, обступая дорогу, ведущую на запад, к далекой Тамесис. В спины легионерам, бодро шагавшим под куполом ярко-синего зимнего неба, били рассветные солнечные лучи.

Воздух был настолько холодным, что по первости вызывал раздражение в горле. Многие, привыкая, покашливали. Когда идешь при оружии и с полной выкладкой, поневоле дышится глубоко. Под солдатскими сапогами хрустел и потрескивал тонкий ледок, на котором легко было поскользнуться, но оступившихся, особенно новичков, поддерживали товарищи, и никто не сбивался с ноги. Далеко впереди скакали конные разведчики — их лошади вскидывали копытами фонтанчики блестящего снега. Взбодренные свежим морозным воздухом, застоявшиеся в конюшнях, они всхрапывали и грызли удила, норовя перейти с рысцы на галоп. Длинную колонну людей и животных на всем ее протяжении сопровождали клубы выдыхаемого пара и чуть опережали косо падавшие на снег тени.

Катон откровенно радовался жизни. После долгих месяцев однообразной лагерной жизни с ее отупляющей муштрой, томительными дежурствами и редкими увольнениями предстоящий поход казался ему освобождением из унылой тюрьмы.

Он обводил взглядом окрестности, любуясь строгой суровой красой британской зимней природы. Плечи его плотно окутывал плащ, руки защищали вязаные перчатки, а равномерный ритм марша скоро прогнал ощущение зябкости. Даже ноги, с утра поднывавшие, разошлись и после первой пройденной мили больше не беспокоили оптиона. Приподнятое настроение юноши несколько умалял лишь хмурый вид его непосредственного командира, который шагал рядом с ним во главе Шестой центурии Четвертой когорты. Никогда не придававший особого значения красотам окружающего ландшафта, Макрон уже тосковал по оставляемым за спиной кабакам и веселым домам Камулодунума.

Это чувство было, если так можно выразиться, взаимным. Содержатели всех этих заведений тоже сейчас пребывали в немалом унынии, ведь город покидала добрая четверть щедрых и неприхотливых любителей поразвлечься. Это и само по себе удручало, но к тому же предвещало совсем уж плачевный финал. Раз армия зашевелилась, не приходилось сомневаться, что по прошествии какого-то времени снимутся с места и прочие легионы, а значит, вслед за ними придется двигаться и тем, кто кормился или набивал кошельки за их счет. Однако мрачность Макрона подпитывалась не одной лишь горечью расставания с привычными удовольствиями. Главной причиной его опечаленности была размолвка с Боадикой.

После той ночи, когда две молодые икенки натянули своему провожатому нос, родичи девушек твердо решили не давать им больше воли, так что встретиться снова Боадике с Макроном довелось только раз. Они торопливо обнялись в глубине армейской конюшни под равнодушными взглядами лошадей и мулов, жующих корм. Макрон попытался извлечь из этого свидания максимум, что, видимо, показалось чрезмерным красотке, которая, едва он успел распалиться, вывернулась из страстных объятий и наградила незадачливого совратителя оплеухой.

— Что такое? — удивился Макрон.

— За кого ты меня принимаешь? — вспылила в свою очередь девушка. — Я не какая-то там дешевая шлюха!

— В жизни не считал тебя шлюхой. Мне просто хотелось получить от нашей встречи побольше. И думал, ты тоже не против.

— Не против чего? Что это за намек?

Макрон пожал плечами:

— Ну, знаешь, как умею, так и намекаю. По-другому у меня не выходит.

— Понятно.

Боадика издевательски хмыкнула, и Макрон обиженно отодвинулся. Девушка вмиг смягчилась, потянулась и погладила его по щеке.

— Прости, Макрон. Просто мне как-то неловко заниматься всем этим на виду у животных. По-моему, это все равно что на людях. Пойми, я не возражаю, но мне представлялась более подобающая обстановка.

— А по моему разумению, хлев да конюшня — самое место для таких дел, — буркнул Макрон.

На том неожиданно все и закончилось. Боадика привела в порядок одежду и, бросив на Макрона испепеляющий взгляд, выбежала из сарая, а он, сердясь, что с ним так обошлись, не стал ее догонять, о чем теперь сожалел, да ведь сделанного не воротишь.

Прежде чем Камулодунум, когда дорога стала спускаться по дальнему склону холма, скрылся из виду, Макрон сокрушенно оглянулся. Боадика была где-то там, под одной из покрытых снегом соломенных крыш, над которыми расползалось облако грязноватого дыма. Эта взбалмошная туземка глубоко запала в его сердце, и как он ни гнал мысли о ней прочь, у него ничегошеньки не получалось.

Стараясь отвлечься, он отвернулся от города, перевел глаза на центурию и, поймав взглядом лицо своего оптиона, проворчал:

— Эй, какого хрена ты там ухмыляешься?

— Я? Ухмыляюсь? Никак нет, командир!



Легионеры Второго ломали головы, пытаясь понять, что за задача поставлена перед ними и куда их ведут. Некоторые даже предполагали, что теперь, когда Каратак основательно потеснен и побит, их легион и вовсе вывезут с острова, однако у ветеранов такие догадки вызывали пренебрежительный смех. Мелкие, но многочисленные набеги, которыми бритты досаждали завоевателям, явственно говорили, что до полного завершения боевых действий еще ой как далеко. Опытные бойцы хорошо понимали, что впереди нелегкая, изматывающая война против коварного изворотливого врага, прекрасно знающего местность, а значит, способного появляться внезапно, нападать из засад, безжалостно крушить римлян и, нанеся им урон, столь же стремительно исчезать. Варвары могли налететь в любой момент, откуда угодно, и старослужащим было ясно, что очень многим из посланного в Британию войскового формирования не суждено вернуться домой. Они будут гибнуть, даже не успев сообразить, что с ними случилось, не заметив вылетевшей из перелеска стрелы, брошенного с утеса копья или выскользнувшего из темноты дикаря, вооруженного длинным кинжалом. Противник в этой кампании станет тенью, бесшумно следующей за громоздкой армией римлян. Он никогда не примет боя, но и не даст забыть о себе. Такого рода войну вести гораздо трудней, чем традиционную, состоящую из маневров и битв, она требует особой стойкости, выносливости, дисциплины. Закаленным римским легионерам всех этих качеств было, конечно, не занимать, однако перспектива в течение нескольких лет гоняться за неуловимыми призраками по туманным пустошам и болотам Британии никого из них не вдохновляла.

Холодная мартовская погода простояла еще пару дней, но, по крайней мере, небо оставалось безоблачным. Поскольку поблизости могли рыскать варварские отряды, в конце каждого перехода Веспасиан настаивал на сооружении походного лагеря, для чего требовалось выкопать внешний ров в семь локтей глубиной и насыпать земляной вал, обегавший кольцом всю территорию, где размещались и легион, и обоз. После долгого марша и без того уставшим солдатам приходилось долбить мерзлую землю, и лишь по завершении нелегких работ люди выстраивались в очередь за порцией жидкой ячменной каши с кусочками солонины. Наполнив желудки и прогрев руки-ноги у бивачных костров, солдаты заползали в шалаши из козьих шкур и сворачивались клубком, накрываясь всем, что имелось под боком.

С бледно-голубыми проблесками рассвета их будили крики дежурных и встречал белый от снега мир, перечерченный отсверками заиндевелых крепежных веревок. Зябко ежась, солдаты принимались разбирать шалаши и готовиться к новому переходу.

На третий день погода смягчилась и толстый снежный покров начал подтаивать. Легионеры обрадовались теплу, но талая вода очень скоро превратила дорогу в сплошное слякотное болото, где увязали и колеса подвод, и сапоги пехотинцев. На четвертый день не без облегчения солдаты спустились по пологому склону к Тамесис и увидели крепостные валы огромной армейской базы, сооруженной еще прошлым летом, когда легионы впервые форсировали эту могучую реку. Теперь базу охраняли четыре набранные в Батавии вспомогательные когорты. Пешие батавы несли гарнизонную службу, конные патрулировали долину, выискивая и преследуя лазутчиков Каратака. На базе грудами скапливались припасы, сгружавшиеся в Рутупии с кораблей, прибывавших из Галлии всякий раз, когда позволяла погода. Из Рутупия уже мелкими баржами продовольствие поднимали вверх по Тамесис к складам, расположенным на обоих ее берегах. Последним звеном в цепи снабжения были маленькие вереницы подвод, обеспечивавших под надежной охраной подвоз провианта к целой сети фортов, где тоже размещались небольшие отряды батавов.

Сеть этих укреплений была возведена Плавтом, чтобы держать Каратака на расстоянии, но затея оказалась пустой. Вражеские разъезды под покровом ночи легко просачивались между фортами, перехватывая обозы с припасами и разоряя поселения тех племен, что не решились противиться Риму. Время от времени варвары даже отваживались атаковать удаленные аванпосты, что, если нападение не удавалось отбить, приводило к гибели маленького гарнизона. Не проходило дня, чтобы на фоне ясного зимнего неба не расплывалось облако дыма, недвусмысленно сообщавшее всей округе об очередном налете дикарей на обоз, местную деревушку или римскую сторожевую заставу.

Командиры вспомогательных войск, которым было поручено охранять не только базу, но и прилегающие к ней земли, с бессильным отчаянием взирали на пятнавшие небосклон свидетельства полнейшей своей неспособности окоротить разбойников Каратака. А ударная мощь регулярной армии могла быть обрушена на врага лишь весной с приходом хорошей погоды.

Прибытие Второго легиона к Тамесис освободило в тот вечер его бойцов от утомительной землекопной работы. Однако радовались они рано: уже новым утром легат отдал приказ переправиться по постоянно действующему мосту на южный берег реки. Только тогда те из солдат, что были способны мыслить стратегическими категориями, начали понемногу догадываться, какие задачи им предстоит разрешать в ходе будущего наступления. Перейдя реку, легион взял курс на запад и еще два дня следовал вдоль Тамесис по дороге, выстеленной бревнами и вязанками прутьев. Потом дорога повернула на юг, а во второй половине следующего дня марша колонна приблизилась к гряде холмов, от которой с началом сезона Веспасиану было предписано выступить в самостоятельный рейд и вторгнуться во владения дуротригов.

Пока тыловой и артиллерийский обозы с трудом взбирались по глинистому склону, основные подразделения легиона поднялись к гребню господствующего холма, где им был отдан приказ окапываться и ставить палатки. Когда легионеры Шестой центурии взялись за лопаты, Макрон устремил взгляд на юг.

— Послушай, Катон! А там вон не городок ли?

Оптион послушно вгляделся в начинающую темнеть даль.

В нескольких милях от них над чертой горизонта вздымались дымки. Возможно, они были всего лишь игрой света, но юноше показалось, что под ними угадываются смутные очертания довольно внушительного селения.

— Может быть, это Каллева, командир.

— Каллева? Ты что-нибудь знаешь об этой дыре?

— Да, говорил как-то в Камулодунуме с одним торговцем. Он с кем-то на паях держит здесь лавку. Поставляет местному люду вино и глиняную посуду. Сейчас мы находимся на земле атребатов, а Каллева — их главный город. И единственный, по словам того малого.

— А что он делал в Камулодунуме?

— Разнюхивал, нет ли ему резона открыть лавку и там. Как и все торгаши.

— А он сообщил тебе что-либо существенное о своих здешних друзьях?

— Существенное, командир?

— Ну да, типа того, как они относятся к нам, каковы в драке? Что-то из этого.

— Нет, ничего. Сказал только, что атребаты встретили и его, и всех прочих достаточно дружелюбно. А теперь, когда Плавт вернул их царьку Верике власть, Рим вообще в них может не сомневаться.

Макрон недоверчиво фыркнул:

— Поживем — увидим.

ГЛАВА ШЕСТАЯ



Весь следующий день был потрачен на укрепление лагеря и сооружение двух линий сторожевых застав. Северной, обращенной к Тамесис, и западной — для защиты от возможных вылазок дуротригов. Новым утром к расположению легиона со стороны Каллевы приблизился конный отряд. Дежурная когорта поднялась по тревоге на стены, поставленный в известность Веспасиан поспешил к смотровой башне, торопливо взобрался по лестнице и, отдуваясь, уставился вниз. Маленькая кавалькада небрежно рысила к воротам под двумя развевающимися знаменами: одно с британским змеем, другое с римскими инсигниями Двадцатого легиона.

Поскрипывание ступеней известило о прибытии старшего трибуна Гая Плиния, лишь недавно назначенного на этот пост взамен Люция Вителлия, который сейчас находился на пути к Риму и блестящей карьере как свежеиспеченный императорский фаворит.

— Кто это, командир?

— Наверное, Верика.

— А наши с ним зачем?

— В роли телохранителей. Командующий Плавт выделил когорту Двадцатого, чтобы придать Верике дополнительный вес. — Веспасиан улыбнулся. — На тот случай, если атребаты решат, что могут обойтись без возвращенного им правителя. Ну, пойдем посмотрим, чего они хотят.

Грубо вытесанные деревянные ворота распахнулись внутрь лагеря, открыв проезд, вдоль которого уже выстроилась наспех собранная для встречи центурия. Во главе колонны ехал рослый, седовласый мужчина. В былое время Верика имел очень внушительный вид, но возраст и годы изгнания превратили его в согбенного старца, устало сошедшего с коня, чтобы приветствовать Веспасиана.

— Добро пожаловать, вождь.

Веспасиан отсалютовал, и Плиний, после некоторого замешательства, последовал примеру своего командира, хотя и считал, что какой-то туземный царек вовсе не заслуживает такой чести.

Верика подошел к легату, и они с показной сердечностью обнялись, почти не касаясь друг друга.

— Рад тебя видеть, легат! Надеюсь, зима была благосклонна к тебе и твоим людям?

— По крайней мере, она с нами не покончила. А могла бы, — ответил Веспасиан, кивая на слякоть.

Верика рассмеялся, оценив шутку, и повернулся к сопровождавшим его всадникам.

— Центурион, будь добр, вели конвою спешиться. Потом, пожалуйста, присоединяйся к нам!

Римлянин, возвышавшийся рядом со знаменосцем, отсалютовал и отдал короткий приказ.

Веспасиан поглядел на своего трибуна.

— Плиний, позаботься, чтобы ребятам дали чего-нибудь согревающего.

— Будет исполнено, командир.

— Спасибо, легат, — с улыбкой промолвил Верика. — Я тоже бы с удовольствием промочил горло. Помнится, в нашу последнюю встречу ты угощал меня славным фалернским.

— Оно найдется для тебя и теперь, — ответил Веспасиан, заставив себя улыбнуться.

Выдержанного вина в его личном хранилище осталось очень немного, и делиться им с варваром ему совсем не хотелось, однако генерал Плавт настоятельно требовал от своих подчиненных всемерно поддерживать добрые отношения с островитянами, рискнувшими по разным соображениям вступить с Римом в союз. Успех или неудача вторжения во многом зависели от правильного рассредоточения войск. Нельзя затевать масштабное наступление без уверенности в надежности туземного населения, остающегося у тебя за спиной. Вероломный удар с тылу и флангов губителен для любого маневра. Поэтому в армии Плавта всем и каждому, и особенно командирам, строго предписывалось обходиться с союзниками крайне любезно. В частности, попусту изводить восхитительное фалернское, накачивая им даже тех, кому в вине важна только крепость.

— Полагаю, ты знаешь Публия Поллия Альбина? — сказал Верика, махнув рукой в сторону направлявшегося к ним римлянина.

Тот отсалютовал легату и замер как каменный рядом с царьком.

— Центурион.

Веспасиан кивнул в знак приветствия и вновь повернулся к своему гостю.

— Альбин — знающий и очень опытный командир. Один из лучших. Думаю, он тебе очень полезен.

— Не могу возразить.

Веспасиан покосился на Альбина, но и после столь странного, скорей похожего на порицание, чем на похвалу, отзыва на лице того не дрогнул ни один мускул. Видно, не зря Плавт остановил свой выбор на нем: этот центурион помимо несомненных боевых качеств обладал также задатками дипломата.

— Как продвигается обучение твоих воинов?

— Неплохо.

Верика пожал плечами. Похоже, усилия Рима по укреплению возвращенного ему трона его не особенно волновали.

— Я слишком стар, чтобы совать во все нос. Но замечу, что центурион Альбин хорошо делает свою работу, а поскольку атребаты старательны и восприимчивы, то нет сомнений, что вскоре ему без лишних хлопот удастся сколотить из них гвардию, способную поддержать меня в трудный час. Не так ли, центурион?

— Не могу возразить, царь Верика.

Веспасиан бросил на шутника предостерегающий взгляд, но центурион продолжал невозмутимо смотреть прямо перед собой.

— Ну, хорошо. Полагаю, в моем шатре всем нам будет удобней. Прошу, пройдемте со мной.



Усевшись возле бронзовой жаровни с уютно потрескивавшими в ней оранжевыми угольками, Веспасиан и два его гостя потягивали вино из серебряных кубков и наслаждались теплом. Жижа, стекавшая с их сапог, пятнала вязаные ковры, устилавшие пол, и легат мысленно выбранился. С этой необходимостью быть гостеприимным, того и гляди, разведешь в доме грязь.

— Как поживает генерал Плавт? — спросил Верика, передвигаясь поближе к жаровне.

— С ним все в порядке. Он шлет тебе самые добрые пожелания и надеется, что ты тоже здоров.

— О, я уверен в искренности его пожеланий! — произнес Верика со смешком. — Если я вдруг возьму да помру, какой от меня будет прок? Кто тогда придет мне на смену? Атребаты не лили слез, когда Каратак прогнал меня прочь, и вряд ли сильно обрадовались, когда я вернулся на кончиках римских копий. Новый царь, чтобы заручиться поддержкой народа, будет искать расположения Каратака, а не вашего императора Клавдия.

— А сознают ли атребаты, какими последствиями чревато воцарение ставленника такого ужасного человека?

— Они сознают, что мой трон принадлежит мне лишь потому, что так решил ваш император, — последовал спокойный ответ.

Однако Веспасиану все-таки показалось, что он уловил в тоне старика нотку горечи, и, будь вождь помоложе, это могло бы внушить легату некоторые опасения. Но в старости амбиции утихают, и, каким бы честолюбивым ни был Верика в юности, нынче его, надо думать, более всего манит покой.

Британский царек глотнул вина и продолжил:

— Мир между Римом и атребатами останется нерушимым, пока центурион Альбин со своими людьми находится здесь и обеспечивает соблюдение императорского указа. Но, учитывая, что Каратак снова в силе, что он свободно прошмыгивает мимо ваших застав и, обходя ваши хваленые легионы, карает те племена, чьи вожди приняли сторону Рима, тебе должно быть понятно, почему некоторым из моих добрых подданных начинает казаться, что могущество римлян не безгранично.

— Конечно, мне это понятно. Но в твоей власти внушить им другое: в конечном счете легионы сокрушат Каратака. Иной исход просто немыслим. Можешь даже не сомневаться: все будет именно так.

— Неужели? — Верика поднял брови и насмешливо покачал головой. — В нашей жизни ни в чем нельзя быть уверенным. Совершенно ни в чем. И может быть, меньше всего в поражении Каратака.

— Он будет разбит, и достаточно скоро.

— Тогда позаботься об этом, иначе я не смогу держать в руках свой народ. Люди и так волнуются, а тут еще их баламутят друиды…

— Друиды?

Верика мрачно кивнул.

— В последнее время участились набеги на дальние маленькие деревушки. Дело вроде обычное, дуротриги не дураки поживиться, но, судя по донесениям, некоторые налеты отличались от прочих. Все говорило, что дуротриги тут ни при чем. Нападавшие не довольствовались одним грабежом, верней, они им даже не занимались. Деревни попросту уничтожались. С припасами, с жителями, со скотом. Все постройки выжигались дотла, вплоть до самых убогих. Но самое худшее, легат, было не в том.

Верика умолк, чтобы приложиться к вину, и Веспасиан заметил, как дрожит рука старца. Опустошив кубок единым духом, вождь знаком попросил вновь наполнить его и кивнул лишь тогда, когда кубок наполнился до краев.

— Лучше ты сам рассказывай, Альбин. В конце концов, ты был там, а не я. Говори, что ты видел.

— Слушаюсь, царь Верика.

Веспасиан переключил внимание на центуриона. Судя по загорелому обветренному лицу и поджарому мускулистому торсу, Альбин был закаленным, прошедшим через многое воином, которого нелегко потрясти. Заговорил он четко, бесстрастно, словно бы рапортуя.

— После того как весть о первых таких налетах долетела до Каллевы, царь Верика велел мне выяснить, что происходит, и, прихватив с собой одну центурию, я отправился в путь.

— Только одну центурию? — удивился Веспасиан. — По-моему, это не та степень осмотрительности, которая окрыляет и обнадеживает солдата.

— Так точно, командир, не та. Но командованием мне было поручено в первую очередь охранять царя Верику, и я решил оставить большую часть людей с ним, — ответил Альбин, легким наклоном головы указывая на старика, уже, похоже, от всего отрешившегося и занимающегося одним лишь фалернским.

— Может, ты и прав. Продолжай.

— Да, командир. На третий день марша мы отыскали одну из таких деревушек и, вступив в нее — разумеется, после всесторонней разведки, — обнаружили именно то, о чем говорил сейчас царь. Все было выжжено, живых не осталось. Как и мертвых. Мы нашли только около полудюжины мужских тел.

— Должно быть, остальных захватили в плен.

— Так подумал и я, командир. На земле лежал снег, и мы по следам без труда поняли, куда нам идти.

Альбин умолк и в упор посмотрел на легата.

— У меня не было намерения неосмотрительно ввязываться в схватку. Хотелось только выяснить, кто эти разбойники и откуда явились, а потом доложить.

— Это разумно.

— Мы шли по следам еще целый день и перед самыми сумерками заметили дымок, поднимавшийся над ближним гребнем. Я подумал, что, может быть, там опять грабят какую-нибудь деревню. Мы потихоньку поднялись по склону холма, потом я велел своим людям остановиться, а сам скрытно направился дальше. Поначалу мне были слышны пронзительные крики женщин и детей, затем вспыхнуло пламя. Невдалеке, сразу за седловиной. Сумерки все сгущались, и я смог подобраться достаточно близко, чтобы видеть, что там происходит.

Альбин умолк, видимо подбирая слова. Не сумев самостоятельно справиться с затруднением, он вопросительно посмотрел на царя, но тот ничем не помог ему. Отставив в сторону пустой кубок, Верика сам с боязливым болезненным любопытством взирал на центуриона, как будто не знал, что тот должен сказать.

— Давай не тяни, приятель, выкладывай! — приказал Веспасиан, не терпевший излишнего нагнетания драматизма.

— Слушаюсь, командир. Друиды соорудили из прутьев и веток огромное плетеное чучело человека. Внутри оно было полым, и они набили эту клетку женщинами и детьми. Когда я сообразил, что творится, чучело уже вовсю полыхало. Многие погибли сразу, но кто-то еще визжал. Правда, недолго…

Римлянин поджал губы и на момент опустил глаза.

— Друиды наблюдали за этим какое-то время, а потом сели на лошадей и ускакали в ночь. Все они были в черном, как тени. Поделать уже ничего было нельзя, поэтому я вернулся к моим людям и мы направились прямиком в Каллеву.

— Эти друиды. Они, говоришь, были в черном?

— Так точно, командир.

— А имелись на них какие-нибудь знаки отличия?

— Надвигалась ночь, командир.

— Но свет костра позволял рассмотреть их?

— Да, командир. Но я…

— Ладно, оставим.

Веспасиан понимал Альбина, но все равно досадовал на его невольную невнимательность. Как ни крути, а центурион оплошал. Дав волю чувствам, он проморгал очень важные вещи. Легат повернулся к Верике.

— Я читал о человеческих жертвоприношениях, которые совершают друиды, но нигде не упоминается о столь диких масштабах. Видимо, им стало мало традиционных убийств. Может быть, они таким жутким образом дают местным племенам знать, что будет с теми, кто заключит союз с Римом?

— Может быть. — Верика кивнул. — Почти все друиды держат сторону Каратака. А теперь, видимо, его первенство признает даже дом Темной Луны.

— Темной Луны?

Веспасиан нахмурился, что-то припоминая, и тренированная память его безошибочно выхватила из недр своих образ. Камулодунум, узилище, пленники.

— У этих друидов темный полумесяц на лбу, верно? Вроде татуировки.

— Ты слышал о них?

Верика удивленно вытаращил глаза.

— Нет, но я с ними виделся, — улыбнулся Веспасиан. — С теми, что ныне находятся на попечении Плавта. В Камулодунуме. Кстати, мне только сейчас пришло в голову, что это чуть ли не единственные друиды, которых нам за все время кампании удалось взять живьем. Все остальные обыкновенно кончали с собой, предпочитая смерть плену. В этом есть что-то странное.

— Ничего, ровным счетом ничего. Вы, римляне, почему-то не жалуете друидов, хотя терпимы ко всем прочим жрецам.

— Такова политика императора, — раздраженно ответил Веспасиан. — Но если все остальные друиды столь щепетильны, что погибают, но не сдаются, то почему жрецы Темной Луны сочли за лучшее попасть в наши руки?

— Дом Темной Луны — каста избранных. Им не позволено лишать себя жизни. Они — слуги Круака, несущего ночь. Со временем, как гласит легенда, Круак восстанет, разобьет день на тысячу кусков и будет вечно править миром ночи и тени.

— Звучит зловеще, — заметил Веспасиан. — Честно скажу, мне не хотелось бы встретиться с этим Круаком. А ты что скажешь, центурион?

— Я видел его слуг, командир. Они просто ужасны. Кажется, что у них одна цель — сеять страх.

— Я тоже склонен так думать. Но если это действительно так, то почему жители острова мирятся с ними? Что им мешает прогнать таких злобных жрецов?

— Страх, — тут же ответил Верика. — Если Круак когда-нибудь явится, нынешние людские страдания обернутся ничем в сравнении с вечными муками тех, кто дерзал противиться его посланцам.

— Понятно. И как ты относишься ко всему этому, царь?

— Я верю в то, во что должен верить, по мнению моих подданных, и возношу молитвы Круаку, как и другим божествам, поскольку это считается необходимым. Но служители бога, несущего ночь, — другое дело. Раз они выжигают деревни и губят людей, я имею полное право объявить их ложными жрецами, извращающими смысл высших предначертаний. Не думаю, чтобы многие атребаты вдруг возроптали, узнав о гонениях, каким подверглась эта ужасная секта. И уж тем более никто не упрекнет меня в превышении власти, если искоренением зла займется Рим как неуклонный поборник справедливости и порядка.

Верика опустил глаза, посмотрел на пышущие жаром угли.

— А поскольку Рим не очень-то боится Круака, я смею надеяться, что он займется этим в ближайшие дни.

— У меня нет конкретных распоряжений относительно друидов, — возразил Веспасиан. — Однако командующий ясно дал мне понять, что к началу весенней кампании твоим владениям должна быть обеспечена полная безопасность. И если для этого необходимо разобраться с друидами Темной Луны, то наши интересы, считай, совпадают.

— Вот и отлично.

Верика, кряхтя, выбрался из кресла, и римляне вежливо поднялись вместе с ним.

— Признаться, я устал и хочу вернуться в Каллеву со своими людьми. А ты, легат, наверное, хочешь потолковать с центурионом.

— Да. Если ты сейчас в нем не нуждаешься.

— Нет. Увидимся позже, Альбин.

— Благодарю, царь Верика.

Центурион отсалютовал. Веспасиан как хозяин с подобающей церемонностью проводил гостя до выхода из шатра. Вернувшись, легат с сожалением бросил взгляд на совсем опустевший кувшин и жестом предложил центуриону садиться.

— Я так понимаю, что Верику скорей тяготит, а не радует возвращение к власти.

— Пожалуй, что так, командир. Правда, особых проблем с атребатами в связи с этим у нас нет. Они, конечно, немного угрюмы, но вряд ли подумывают о бунте. Катувеллауны были весьма суровыми господами. Возможно, перемена правления не особо улучшила ситуацию, но и не ухудшила.

— Посмотрим, что будет, когда здесь появятся римские землемеры, — пробормотал Веспасиан.

— Да, командир.

Центурион пожал плечами, давая понять, что произвол гражданских чиновников, следующих за легионами, уже не его забота.

— В общем, Каллева и прилегающие к ней окрестности вполне умиротворены. Две центурии у меня постоянно следят за порядком на основной территории, третья без устали патрулирует области, граничащие с владениями дуротригов.

— Эти патрульные встречали друидов?