По правилам посетители должны были сами забирать на подносах еду, но мужчина развернулся и сел за столик. Было очевидно: он ждал, что его обслужат. Хорошо. С такими чаевыми почему бы и не обслужить? Да и работы особой не было. Ирен бросила на Рэчел укоризненный взгляд, когда та понесла посетителю кофе и сок. Через десять минут, когда Рэчел уже собиралась отнести тосты, Ирен преградила ей путь.

— Пусть этот козел встанет и сам возьмет! — прошипела она.

Уже не в первый раз Ирен пыталась указывать Рэчел, что ей делать.

— А ты кто? Мой начальник? — резко оборвала она.

Посетитель, Рэчел уверена, слышал их перепалку, но, когда она подошла к столику, ничего не сказал. Он заговорил с ней позже, когда уже собирался уходить. Ирен как раз была в туалете.

— Когда ты заканчиваешь?

— Что заканчиваю? — переспросила Рэчел, делая вид, что не понимает вопроса.

— Вечером?

— Α-a, я сегодня в первую смену. Я же не могу работать двадцать четыре часа в сутки.

Он снова улыбнулся ослепительной улыбкой.

— Перестань строить из себя дурочку, юная леди. Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

Она бросила взгляд в сторону туалета.

— Вы хотите меня куда-нибудь пригласить? Вы об этом спрашиваете?

Он молчал, пристально глядя на нее зелеными глазами.

— Вам мой вопрос кажется неуместным? — продолжала она. — Чего вы хотите?

— Ты ужасная малышка, я это заметил.

— Ужасная? — В его устах это прозвучало даже смешно, и она засмеялась. — Рыбак рыбака видит издалека! И не называйте меня малышкой. У меня рост метр семьдесят один.

— Я приглашаю тебя на кофе.

— Я заканчиваю в три, поэтому можете пригласить меня.

Он тут же приобрел деловой вид, как будто уже заключил сделку и больше предложить было нечего.

— Буду ждать тебя в такси у кафе.

Рэчел была разочарована и… ей стало чрезвычайно неловко. Как отделаться от Ирен? И зачем ей это вообще нужно? С Ирен она была как за каменной стеной. И разве она не решила для себя, что влюблена в Ирен?

В ту печальную среду, пока шли минуты и часы, неловкость сменилась другими чувствами, и она незаметно улизнула из-под крылышка Ирен.

Это было рискованно, верно? Но она всегда легко шла на риск, хотя в ее случае он обычно нес с собою разрушение. Например, когда ей было четырнадцать, ее обучила тайнам секса одна добрая молодая женщина, которая, кажется, ее полюбила. Рэчел всегда готова была рискнуть, чтобы двигаться вперед, а не топтаться на месте. Она была уверена, что толочь воду в ступе — это удел ее родителей.

«Ты, Рэчел, девушка сообразительная, — говорила она себе. — Ты можешь кое-чего достичь в этой жизни, и не стоит робеть! Извлекай выгоду из своей привлекательности. Мы, женщины, должны использовать то, что дала природа, чтобы получить желаемое».

Да, она правильно распорядилась своей красотой. Проблема не в этом, а в риске — вот где она просчиталась!

Она нутром чувствовала, что идти на свидание с этим парнем — дело опасное. Она перебросилась с ним всего парой слов, а целый день чувствовала, что все внутри дрожит от страха и предвкушения. Это был рискованный шаг, ее подстегивало чувство скрытой опасности. От него так и веяло жестокостью, сексом и деньгами. «Я смогу с этим справиться», — убеждала она себя. Гребаная лесбийская любовь! Рэчел не нужна вся эта нежность и материнская забота, ей просто нужен мужчина, который разбудил бы в ней настоящую женщину. Ей нужен был вызов.

В конечном счете решающий разговор с Ирен оказался из малоприятных. Ирен плакала и умоляла ее не уходить. Тогда Рэчел еще не знала, что уже не вернется ни в свою конуру, ни в бар «Голодный Гарри». И никогда больше не увидит Ирен.

— Куда ты хочешь пойти? — поинтересовался он у Рэчел, когда та вскочила в такси.

— Для разнообразия в какой-нибудь славный ресторанчик.

Она уже подозревала, чем закончится этот день, так почему бы не извлечь из этого какую-то пользу?

Он сменил костюм. Сейчас на нем были черные джинсы дудочкой и черный кожаный пиджак, отдававший глянцем и немалыми деньгами. Черные волосы блестели от геля. В общем, было в его образе что-то елейное. Волосы, коротко стриженные по бокам, волнами падали на лоб и шею. И, естественно, на шее должна была висеть золотая цепь (Рэчел не видела ее, пока он не разделся).

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Антон, — ответил он, глядя в окно. Казалось, мысли его витали где-то далеко. Как зовут ее, он даже не поинтересовался.

Они ехали на такси в центр города. Антон ненароком касался ее бедра, потом схватил ее за руку, как будто Рэчел уже была его собственностью, но к разговорам явно не был расположен.

— Хочешь сходить в кино? — к ее удивлению предложил он. Поход в кино казался чистым, безобидным развлечением на первом свидании.

— С удовольствием.

— Давай сперва выпьем, — сказал он.

Начал моросить дождь. Они вышли из такси возле гостиницы в Уэст-Энде, сразу за Шафтсбери-авеню. Рэчел еще никогда не была в подобных местах, но промолчала. Гостиница — настоящий дворец, явно не из тех, к которым она привыкла. В баре к их столику подошел надменный молодой официант. Рэчел заказала ром с кока-колой, Антон — минеральную воду.

Она достала кисет с табаком и папиросную бумагу «Ризла» и принялась скручивать сигарету.

— Господи, перестань, смотреть противно! — скривился Антон, как будто она вынула дохлого слизняка. Он жестом подозвал официанта и заказал пачку «Кэмел». В мгновение ока официант вернулся с серебряным подносом, на котором лежала уже открытая пачка, а из нее выглядывали три сигареты. Он достал зажигалку и дал Рэчел прикурить. Спустя еще мгновение он принес напитки и поставил на стол вазочку с крупными орехами кешью. Бесплатные орешки! Это о многом говорило. Антон взял вазочку и предложил кешью Рэчел. Она отрицательно покачала головой. Она любила кешью, но сейчас слишком нервничала.

— Вот это девушка! — произнес он. — Не хочу смотреть, как ты ешь.

Она не поняла, что Антон имел в виду: то ли то, что она недостаточно стройная, то ли он хочет, чтобы она оставалась голодной по какой-то другой причине. Его определенно интересовала ее внешность, потому что почти сразу же он начал отпускать комментарии касательно ее одежды: ее джинсы — дешевка, футболка пережила слишком много стирок, куртка — уродливая и вышедшая из моды. Ее волосам не помешали бы стрижка и окраска, кольцо в брови нужно снять.

— И во что же, по-твоему, мне следует нарядиться? — поинтересовалась она, скорее растерянная, чем обиженная.

— Оставайся со мной, и я поведу тебя по магазинам, — самодовольно ответил он. — Я бы с удовольствием тебя принарядил.

Он оглядел ее с ног до головы и ухмыльнулся.

— У тебя великолепные данные. Хороший материал для работы. Ты можешь выглядеть сногсшибательно.

Она тоже засмеялась.

— Лестью ты многого добьешься.

— Знаю, — сказал он. — И жду с нетерпением.

Вот так менее чем за час свидания, сама того не желая, она на все согласилась. Они выпили еще по рюмке, и Антон дал понять, что не стоит тратить время на кино.

— Куда мы идем? — бестактно спросила она, когда он повел ее за локоть из гостиницы\". Он не ответил, и она с готовностью покорилась тому, что ее ожидало. Она просто получала удовольствие от благоговения перед неизвестностью, от мысли, что ее тело будет растоптано так, как даже она не могла представить. Железная хватка на ее руке — лишь слабый намек на будущие неприятности.

Они сели в такси. Автомобиль еще не набрал скорость, как его рука — среди бела дня! — уже оказалась у Рэчел на спине, под свитером, и расстегивала ее лифчик. Но на этом Антон остановился, просто дав понять, что скоро она останется без одежды. Она не могла припомнить, чтобы когда-нибудь чувствовала себя такой возбужденной. Иди это страх так возбуждающе действовал?

Ехали они недолго, но она не обратила внимания куда. Из-за нарастающего внутри напряжения все происходящее за окном казалось скучным, медленным черно-белым фильмом. Машина остановилась у красивого многоквартирного дома, высокого и современного, с настоящими балконами. Антон расплатился с шофером банкнотой в десять фунтов — вероятно, чтобы произвести на нее впечатление. Она тоже не захотела остаться в долгу, поэтому показала, что готова на все. Выпитый ром придал ей храбрости. Когда закрылись двери лифта, она уже стояла на коленях.



— Рэчел… — Мадлен подалась вперед, легонько потрепала ее по руке и мягко напомнила. — Вы собирались мне что-то рассказать. Я действительно хочу услышать ваш рассказ.

Рэчел собралась с духом.

— Хорошо. Как я уже говорила, я уехала из Вата и оказалась в Лондоне, пытаясь как-то заработать себе на жизнь, главным образом подрабатывая официанткой. Ночевали мы с подружками в ночлежке, в крохотной каморке. Потом я встретила Антона, и меня тут же потянуло к нему. Поэтому когда он предложил мне перейти к нему жить, я сразу согласилась. У него был крутой бизнес и куча денег. Я совершенно потеряла голову. Где-то спустя три-четыре месяца он разорвал отношения с партнерами. У него начались проблемы с деньгами — не спрашивайте почему. Он стал раздражительным и скупым. Казалось, он изменился за одну ночь. Его брат Юрий посоветовал ему воспользоваться моими «данными», поэтому он велел мне отправляться на панель. Я должна была догадаться, что все к этому идет, но все же… Я была просто растоптана и попыталась отказаться, но он не допускал возражений. Так из девушки богатого парня, я внезапно превратилась в шлюху. Речь шла не об элитной проституции, нет — об обычной панели. Я обслуживала проезжающих и пользовалась большим спросом. Какое-то время он был доволен и уверял меня, что нужно продержаться еще недельку, месяц… Но ничего не менялось. Потом он связался с другими людьми и откуда-то, в основном из Украины, приехали еще девушки. Я была вынуждена, так сказать, делить его, но я единственная, с кем он жил по-настоящему. Такая, черт возьми, привилегия! Я заработала для него кучу денег — его личная золотая жила, — но так к этому и не привыкла. У меня душа не лежала к этой работе.

Рэчел помолчала. Мадлен изо всех сил пыталась сохранить невозмутимость, но глаза ее выдавали. Видимо, раньше она никогда не встречала проститутку.

— Я подсела на наркотики, главным образом на валиум, потом перестала есть и в конечном счете заработала нервное расстройство. Никакими угрозами и пинками невозможно было вытащить меня из кровати, и у Антона не осталось выбора — он дал мне передышку. Я уехала из Лондона и около года жила с отцом здесь, в Бате. Казалось, Антон потерял ко мне всякий интерес. У него была масса девушек на выбор. Но, — она смущенно опустила глаза, — в Бате мне стало скучно, потянуло назад. Антон узнал, что я в Лондоне. Он попытался вернуть меня, уверяя, что я единственная женщина, которую он любил, что он не может без меня жить. Он хотел осесть в Лондоне, получить гражданство, вести нормальную жизнь: жениться, завести детей и тому подобный вздор. Он сыпал обещаниями, и я ему поверила. Он все еще имел надо мной сексуальную власть. Чем больше я его презирала, тем меньше была способна устоять перед его чарами. В итоге я к нему вернулась, у нас родился Саша. Пару лет все было хорошо. Антон часто уезжал, жить становилась проще, но потом он поссорился с партнером из Будапешта, какой-то «шишкой», который…

Она запнулась и пристально взглянула на Мадлен.

— Вы делаете записи?

— Только для себя. Но если вы возражаете, не буду.

Рэчел покачала головой.

— Опустим подробности. Несколько месяцев Антону пришлось скрываться. Мы переехали на другую квартиру, снова не стало денег. Он хотел, чтобы я вернулась на панель, умолял меня, угрожал, бил. Поначалу я сдалась, но в конце концов забрала Сашу и убежала назад к отцу.

Рэчел замолчала, глядя на свои постоянно двигающиеся руки.

— А потом? — спустя какое-то время подтолкнула ее Мадлен к дальнейшим откровениям.

— Грустная, блин, история! — раздраженно воскликнула Рэчел. — Саша постоянно спрашивал об отце, поэтому я повезла его в Лондон, чтобы они повидались. Антон был кротким как ягненок. Он завалил нас подарками. Я как дура поверила его обещаниям и согласилась начать все сначала. Но, знаете, такие как он не меняются. Они не понимают даже значения этого слова. Последний раз я ушла от него год назад. Я нашла квартирку для себя с Сашей в другой части Лондона, но Антон отказался нас отпустить. Он уезжал из города на недели, даже месяцы, но потом возвращался, отчасти из-за Саши, отчасти из-за меня. Его просто зациклило на мне, как и меня на нем. Иногда мне так тошно, что тут не до лести. — Она выдавила улыбку. — Хорошая парочка, да?

— Как долго вы занимались… проституцией? — спросила Мадлен.

Рэчел усмехнулась, заметив ее неловкость.

— Признаюсь вам, долго. Когда женщина обслуживает мужиков в машинах и на темных аллеях, ее отвратит от секса на всю жизнь, но, видите ли, в чем дело: Антон до сих пор возбуждает меня. И это несмотря на то, что я ненавижу его как человека. Я действительно его ненавижу.

— Если бы у вас была возможность, что бы вы сказали или сделали Антону?

— Я бы хотела увидеть его за решеткой, вот что! И желательно, чтобы его каждую ночь насиловала гурьба мускулистых сокамерников, испытывающих особый интерес к садизму и боли.

— Ясно, — произнесла Мадлен, которой от нарисованной картины было явно не по себе.

— Спросите меня еще о чем-нибудь, — горела нетерпением Рэчел. Вероятно, предаваясь фантазиям о мести, она получала удовольствие от сеанса психотерапии.

— Мне представляется, что у вас достаточно улик, чтобы воплотить свои мечты — засадить его за решетку. Если только вы действительно этого хотите.

— Дело не в этом.

Мадлен пристально изучала ее из-под полуопущенных век.

— Значит, на самом деле вы хотите не этого.

— Послушайте, я считаю, что вы ни черта не знаете о том, о чем рассуждаете! — отрезала Рэчел. — Нельзя шутить с такими парнями, как он. Неужели вы думаете, что тюрьма его остановит? Его брат тут же приедет за мной. Юрий помешан на семейной круговой поруке. А он намного безжалостнее и грубее Антона.

Мадлен была шокирована.

— Верю вам на слово.

На минуту воцарилось молчание.

— Я знаю, о чем вы думаете! — выпалила Рэчел. — Таких людей, как мы, необходимо изолировать от общества. Думаете, что находитесь рядом с неудачницей, верно? Вы убеждены, что общество необходимо оградить не только от бандитов и сутенеров, но и от шлюх.

Неужели Мадлен нахмурилась? Господи, да эта женщина — само спокойствие! Что же должно произойти, чтобы она открыла свои истинные чувства? Рэчел внимательно разглядывала ее лицо, но не заметила ни отвращения, ни порицания, ни гадливости. Некоторым образом Мадлен выдержала экзамен. Пока Рэчел демонстративно разглядывала ее, Мадлен, казалось, боролась с улыбкой.

— Значит, вы решили, что уже раскусили меня? — поинтересовалась она. — Я думала, психотерапевт здесь я.

— Тогда накажите меня.

— Я бы с удовольствием, но в этом нет необходимости. Я прекрасно вижу, что вы и без меня с этим справляетесь.

— Прекрасные новости! — огрызнулась Рэчел. — Ну и как же я себя наказываю?

— Вы выплескиваете свой гнев. К тому же довольно эффективно вымещаете свою злость на мне.

— Ладно. — Она откинулась назад и скрестила руки на груди. — И как, черт возьми, мне это поможет?

— Может, отучит вас ходить на задних лапках! — раздраженно бросила Мадлен.

Рэчел отвернулась. Даже если Мадлен никогда не узнает истинных причин ее враждебного отношения, она права. Настоящий гнев — нечто другое, нежели воинственность, враждебность, грубость, даже жестокость. Если бы она на самом деле рассердилась, то не стала бы мириться со всем тем дерьмом, от которого страдала. Конечно, нет. Но она ничего не ответила. Она здесь не для тогр, чтобы ее поведение подвергалось психоанализу, однако Мадлен удалось пробить брешь в ее броне. Она не собиралась открывать ей душу, но под каким предлогом ей продолжать посещать психотерапевта, если она не будет ничего рассказывать?

Рэчел прикоснулась к мочке — признак подавленности. Мочка напоминала раздвоенное копыто, причем обе мочки. Она могла бы сделать операцию — доктор предлагал, но Рэчел отказалась. Она хотела, чтобы Антон их видел, чтобы они были ему постоянным укором. Однако вскоре она поняла, что это зрелище доставляет ему скорее удовольствие, чем боль или раскаяние. Уши стали свидетельством его права собственности. Серьги были подарком ослепленного любовью клиента, и Антон вырвал их из ее ушей, считая, что преподает ей хороший урок, который нескоро забудется. И, несомненно, он никогда не просил ее сделать операцию. Он был болен… и она больна. И приход сюда, беседы с этой женщиной — тоже болезнь.

Мадлен прервала ее мысли.

— Поскольку вы сами затронули эту тему… Кем вы себя считаете? Проституткой?

— Один раз замараешься — уже не отмоешься, — мрачно констатировала Рэчел.

— Объясните свои слова.

Рэчел посмотрела на нее и улыбнулась.

— Вы впервые встречаете шлюху?

Мадлен, поколебавшись, кивнула.

Они помолчали. Мадлен, вне всякого сомнения, ждала, что пациентка продолжит свой рассказ, раскроется, объяснит, как стала проституткой. Рэчел встала со стула, подошла к окну, посмотрела вниз на узкий переулок. Между зданиями на противоположной стороне раскинулся маленький внутренний дворик с коваными столиками. Она видела, как официант принес посетительнице чашку чая и кусочек пирога. Какая-то женщина смеялась, отбрасывая уложенные стилистом волосы. Ряд горшков с крошечными березками отделял кафе от прохода. От легкого дуновения ветерка ветви деревьев трепетали. Она точно знала, что это березки, потому что отец посадил одно такое дерево в своем саду. Он говорил, что это стелящаяся березка. Что через несколько лет она превратится в настоящий шатер, под которым можно будет укрыться от солнца и дождя. Березка так и росла в саду, но стала старой, сучковатой и бесформенной.

Стоя к Мадлен спиной, Рэчел рассказывала о своем детском убежище, которое описала в мельчайших деталях. О падающих тоненьких листьях-сердечках, с шелестом трепещущих на ветру, о чистой белой коре, которая отслаивалась горизонтальными полосками. Она любила наматывать их на палец, любила слушать треск, который издавала кора, отрываясь от ствола, пока отец не предупредил ее, что дерево не может жить без коры.

Мадлен слушала не перебивая.

— Как красиво вы все описали… — сказала она после минутного молчания. — Это первое, что вы рассказали мне о своем детстве.

— Правда?

— Я готова бесконечно слушать истории о маленькой девочке Рэчел.

Рэчел неестественно громко рассмеялась и опустилась в кресло. Она понимала, как фальшиво звучит ее смех, а Мадлен была совсем не дурой. Господи, ее на мякине не проведешь!

Мадлен вздернула подбородок.

— А что такого смешного было в детстве Рэчел?

— Вся соль в том, что детства как такового не было.

— Бросьте, никогда в это не поверю.

— Нуда!

Мадлен пожала плечами.

— Думаю, вам виднее. Вы появились из материнской утробы полностью сформировавшейся и раздраженной женщиной. Верно?

Рэчел не могла удержаться от смеха, представив, как, брызжа слюной и чертыхаясь, ее рожает чертовка-мать. Мадлен тоже засмеялась. А она проницательна и хитра! Она подвела Рэчел прямо к тому месту, о котором та намеревалась не вспоминать.

— Значит, вы отрицаете, что когда-то были ребенком.

— Конечно же, я была ребенком! — отрезала Рэчел. — Вот только как разговоры о детстве смогут излечить мою пагубную страсть к Антону или защитят меня от него? Я не была забитым ребенком, если вы на это намекаете. Для справки: мои родители были прекрасными людьми. Смерть мамы стала настоящим ударом, но у меня проблемы сейчас, а не в прошлом. Если хотите знать, я ненавижу Антона так же сильно, как и скучаю по нему. Вот в чем моя беда. Чем дольше он меня разыскивает, тем сильнее я напугана, и все равно я сграстно желаю переспать с ним.

Она пристально взглянула на Мадлен, стараясь оценить ее реакцию на подобную откровенность. Мадлен кивнула. Прядь волос упала ей на лицо, и Рэчел внезапно почувствовала необъяснимую нежность, внезапное желание поправить упавший локон.

Мадлен, должно быть, почувствовала перемену в своей пациентке, потому что сказала:

— Патологический случай?

— Я, наверное, хожу по лезвию бритвы. Я жду его — и боюсь, что он меня найдет, и хочу этого. Все сразу.

Мадлен ободряюще кивнула.

— Боитесь и ждете? — переспросила она, склонив голову на бок. — Как такое возможно?

Рэчел смотрела на стройные ноги Мадлен, на то, как она обхватывает колени руками, когда что-то ее интересует.

— Мне проще распахнуть для него объятия и раздвинуть ноги.

— Выбираем самый легкий путь?

— Господи, — воскликнула Рэчел, — легкий путь! Вы и понятия не имеете… Он может причинить много боли.

Она попыталась подыскать пример жестокости Антона, кожей ощущая животный страх, который он ей внушает. Как в тот раз, когда ее обокрал клиент. Это произошло давно, еще до рождения Саши, но у Рэчел до сих пор подкашивались ноги, когда она вспоминала, что было потом. Ограбление само по себе пугающее и унизительное (как она уже говорила), но когда ты вернулась домой с пустыми руками и тебя, как куклу, швыряет по всей комнате обнюхавшийся Антон, а потом у тебя сломана челюсть, вырваны волосы… И еще подвергнуться… Но к чему рассказывать гонкой Мадлен такую историю?

— Послушайте, я должна защитить своего сына.

— Значит, вы будете защищать Сашу, позволяя Антону так с собою обращаться?

Рэчел понимала, что ее загнали в тупик. Что она могла ответить? Молено было лишь встать, схватить сумочку и уйти, но поток ее мыслей прервали слова Мадлен:

— Помнится, вы говорили, что он никогда не обижал Сашу.

Рэчел подняла бровь в притворном недоверии.

— Не могу поверить, что я сказала подобное. У ребенка есть глаза, уши и чувства. Это же не собака. Если вам это неизвестно, значит, у вас нет собственных детей.

Мадлен взглянула на собеседницу, но ничего не ответила. Она понимала, что Рэчел меняет тему разговора, пытаясь уклониться от настоящей проблемы: что она собственноручно подвергает сына опасности.

— Ведь так? — настаивала Рэчел.

Мадлен закинула ногу на ногу.

— Перестаньте, речь сейчас не обо мне, а о вас, — ответила она, стараясь не встречаться с Рэчел взглядом.

Рэчел взглянула на Мадлен. Похоже, она задета за живое, броня невозмутимости дала трещину.

— Нет, подождите, — сказала она, в упор глядя на Мадлен. — Я плачу за сеанс. И могу задавать вам вопросы, если захочу.

— Естественно, но моя задача — сделать так, чтобы вы не отвлекались от основной проблемы. Ответ на ваш вопрос: «Нет». У меня нет детей.

— Почему?

Мадлен подняла глаза, но смотрела не на Рэчел, а куда-то над ее головой.

— Я считаю, что вы хотите говорить обо мне, чтобы избежать разговоров о себе.

— Ха! Похоже на предложение из учебника.

Мадлен улыбнулась.

— Может, так и есть. А вы опять за свое. Вы очень ловко ушли от разговора о том, как вы занимались проституцией. Потом сделали то же самое, когда мы заговорили о вашем детстве. И когда стали обсуждать, почему вы не можете избавиться от жестокого, непредсказуемого и безжалостного мужчины.

— Так почему у вас нет детей?

Мадлен старательно избегала взгляда Рэчел.

— Ну же, — настаивала Рэчел. — Ответьте мне честно. Предпочли карьеру, да? Или просто не можете иметь детей? Или вы вообще не любите детей? Или у вас нет парня, с которым можно их завести? Или, может, мужчины вас не интересуют?

Мадлен обернулась и встретилась с Рэчел взглядом. Она качала головой и часто сглатывала. К ужасу Рэчел, в глазах Мадлен заблестели готовые хлынуть слезы. Рэчел выругалась. Черт! Она не этого хотела.

Мадлен открыла было рот, чтобы ответить, но не издала и звука. Она откашлялась и сделала вторую попытку.

— Я считаю, что говорить об этом неуместно.

— Да, вы правы. Прошу прощения, — извинилась Рэчел, наклоняясь и подхватывая свою сумочку. — Может, остановимся на этом? У меня уже уши пухнут, так хочется курить.

Глава четвертая

Я так понимаю, сеанс прошел не совсем гладко, — прокомментировала Сильвия, когда Мадлен вышла в пустую приемную.

— Что ты имеешь в виду?

— Ваша пациентка ушла спустя всего лишь тридцать девять минут.

— Что ж, я очень рада, что ты так внимательно ведешь хронометраж, — ответила Мадлен, раздражаясь от обычных назойливых замечаний Сильвии. Насколько Сильвия была надежной, настолько же в ней проявлялось материнское начало, которое она не могла в себе побороть. Помимо того что она пыталась предлагать пациентам вегетарианские закуски и давать рекомендации по поводу здоровья, Мадлен застала ее за тем, что она давала советы по астрологической таблице, которую прикрывала подносом для входящей корреспонденции. Мадлен положила этому конец, но у нее зародились подозрения, что на самом деле люди приходят сюда, чтобы повидаться со всезнающей Сильвией.

— И она выглядела раздосадованной, — добавила Сильвия.

Мадлен невольно поежилась. Как неловко закончился сеанс! Она не должна была позволять Рэчел выпытывать личную информацию. И эти слезы! Сама Рэчел, черт побери, не проронила и слезинки — она не из плакс. Неудивительно, что она не могла дождаться, пока Рэчел уйдет. Мадлен предприняла попытку — довольно неуклюжую — задержать Рэчел, но та заявила, что без сигареты не протянет больше и минуты. Сигареты — удовольствие дорогое, но это уже ее дело, ее деньги. Хотя Рэчел ради проформы договорилась о следующей встрече, Мадлен боялась, что она больше не придет. Было что-то такое в детстве Рэчел, с чем они должны были и хотели разобраться, но Рэчел не подпускала ее к этой тайне. Может, ее мать умерла от рака, может, что-то произошло в раннем детстве. И сеансы психотерапии подводили их все ближе к сути проблемы. Рэчел понимала, что не сможет постоянно сдерживать свои чувства. Ей придется обнажить свое уязвимое, растоптанное «я», чтобы и она сама, и Мадлен смогли рассмотреть его поближе.

Чтобы отправиться в подобное «путешествие», нужны сила воли и желание, а необходимость платить часто лишь усугубляет положение.



Мадлен отыскала свою машину на парковке на Пьерпонт-сгрит и отдала грабительскую сумму сварливому владельцу. Ей удалось избежать заторов в час пик, следуя собственным маршрутом: она выбирала узенькие улочки, по обеим сторонам которых высились добротные каменные особняки, пересекала расположенные в стороне от основных магистралей площади с внушительными палладийскими виллами. И хотя автомобильное движение по этим площадям не приветствовалось, оно прямо не запрещалось. Вскоре машина начала круто подниматься в гору по проселочной дороге. Городская суета осталась позади, воздух стал чище. Мадлен опустила стекло и вдохнула полной грудью. Где еще в мире можно покинуть центр города и уже через минуту созерцать луга, покрытые ковром весенних цветов, и поля с пасущимися коровами и овцами?

Подъезжая к месту назначения, Мадлен крепче сжала руль. Хотя она любила и уважала мать, визиты к ней два раза в неделю были утомительными и скоротечными. Мадлен понимала, что не стоит себя винить, но то, что мать окончит свои дни в этой холодной сырой стране, а не в красивом, покрытом буйной растительностью Ки-Уэсте или на любимой ею Кубе, камнем лежало на душе. Росария горевала о прошлом и частенько обвиняла Мадлен в том, что оказалась в этом аду, как-то позабыв, что это ее муж, отец Мадлен, настаивал, чтобы они переехали в Англию, на его родину.

Мадлен проехала под аркой, ведущей вдоль широкой аллеи прямо к дому. Сеттон-Холл представлял собой величественный особняк в стиле Тюдоров, теперь превратившийся в своего рода тюрьму — психиатрическую больницу для богатых. Когда-то здесь была резиденция герцога Сеттона, который пропил и профукал все свои деньги, потом особняк был продан одному дельцу, заработавшему немалое состояние на роскошных частных лечебницах. Этот делец заключил с Невиллом договор, стоивший тому нескольких картин, зато его сумасшедшая бывшая жена доживала свои дни с высочайшим комфортом. Таким образом Невилл одним махом избавился и от бывшей жены, и от угрызений совести.

Вдоль аллеи высились стройные кипарисы, за парком и всей территорией старательно ухаживали, на трех акрах холмистой земли то тут, то там виднелись величественные ливанские кедры. Мадлен припарковала свой «меркурий» на стоянке для посетителей. Машину уступил ей отец — подержанную, неэкономичную, настоящий раритет. Мадлен компенсировала вред, который наносила эта машина окружающей среде, тем, что пользовалась ею довольно редко, успокаивая себя рациональным объяснением: если не она будет ездить на этом «транспортном средстве», то кто-нибудь другой. Несмотря на это, ее машина была довольно скромной в сравнении с некоторыми другими на стоянке.

Она расписалась в приемной, пришпилила к куртке положенную табличку с фамилией и поднялась на второй этаж. Росария сидела в холле вместе с другими пациентами и смотрела какое-то очень шумное реалити-шоу. Подобные сцены всегда повергали Мадлен в шок: сидит группа людей с отрешенными, пустыми глазами, молчаливых и неподвижных, если не считать вялых движений, вызванных действием препаратов или полнейшей скукой. Росария разительно отличалась от остальных. Она сидела в кресле подчеркнуто прямо, и ее тонкие запястья были унизаны золотыми браслетами, С них свисали амулеты и талисманы, приобретенные в течение жизни, а на пальце болталось тяжелое золотое обручальное кольцо. На ней были широкие черные брюки и искусно вышитая гватемальская блуза, на стройных ногах — серебристые сандалии на высоких каблуках.

Несмотря на болезнь, Росария и в шестьдесят пять лет оставалась поразительно красивой женщиной. Ее длинные, до пояса, волосы были собраны в косу и эффектно уложены вокруг головы. Брови — черные и настолько густые, что почти срастались на переносице. Именно этот экзотический образ а-ля Фрида Кало[13] пленил Невилла много лет назад. Однажды в Мексике он встретил знаменитую Кало, которая уже умирала, но, как и большинство мужчин до него, не смог противостоять ее экзотической чувственности. Однако Росария, несмотря на всю свою таинственность, была не художницей, а беженкой из Гаваны, работала барменшей неполный день в Ки-Уэсте и занималась сантерией — древней религией, широко распространенной на Кубе. Она уверяла, что может предсказывать будущее и за доллар наведет порчу на кого хочешь. Невилл был молодым, подающим надежды художником, приехавшим в Ки-Уэст наслаждаться богемной атмосферой, когда увидел ее, — она сидела в деревянной кабинке на Дюваль-сгрит. Ей не исполнилось еще и двадцати, но она в полной мере осознавала силу своей привлекательности. Она окликнула его с противоположной стороны улицы и предложила бросить раковины каури, чтобы узнать свою судьбу. Ее несомненный талант поразил его воображение, и он до сих пор продолжает вспоминать о том, как оказался в плену ее чар. Но теперь, когда Невилл стал известным художником и женился на коренной англичанке, у него не было времени на сумасбродную бывшую жену-сантеру.

— Мама, ты как? — спросила Мадлен, опускаясь на колени, чтобы обнять мать, и поцеловала старинное серебряное распятие на ее шее, отдавая дать уважения матери. За столетия постоянного ношения распятие стерлось, поскольку принадлежало нескольким поколения кубинских сантер. Потом она поцеловала крошечный стеклянный флакон, который висел на той же цепочке. Во флаконе находился серый порошок — якобы измельченная тазовая кость ее африканской пра-пра-пра-прабабушки. Однажды, совсем скоро, не раз говорила Росария, оба талисмана будут висеть на шее у Мадлен, и тогда, только тогда, она обретет силу (благодаря флакону), а чудесное распятие защитит ее от зла.

— А, вот и ты! — вздохнула Росария, как будто Мадлен вернулась из туалета. — Ты принесла мне ром?

— Да, мама, — ответила она. — Ты скучала по мне?

— Я всегда наблюдаю за тобой внутренним взглядом, Магдалена. И всегда знаю, где ты.

Перед глазами Мадлен промелькнула картина, как они с Гордоном занимаются любовью. Болезнь никоим образом не затронула оккультную чувствительность матери, и при мысли о том, что за ней наблюдают, Мадлен стало не по себе.

Физически Росария была здорова, но ее душевное расстройство усугублялось побочными действиями нейролептических препаратов, которые она принимала уже столько лет. Она могла сидеть, раскачиваясь в своем кресле, и тревожно размахивать руками, но сейчас она собрала всю свою железную волю в трясущийся перст, указующий на дочь.

— Ты видела моего мужа, Магдалена? Как он?

Мадлен застонала про себя. Росария не упоминала имени Невилла больше месяца, а то и двух. Похоже, она тщетно надеялась, что мать смирится с уходом мужа и просто забудет о нем.

— Невилл больше тебе не муж. Он женат на Элизабет.

— Магдалена, Магдалена, ты в этом уверена? Скажу тебе, что его так называемому браку с этой женщиной практически пришел конец.

— Мама, я так не думаю. Они женаты и счастливы вот уже двадцать лет.

Росария стиснула кулаки.

— Я знаю, сколько они женаты, — выкрикнула она, — но говорю тебе, этому браку скоро конец!

Мадлен обвела взглядом холл, беспокоясь, что повышенный тон матери потревожил других пациентов, помешал им смотреть телевизор. Половина уже спала или, по крайней мере, сидела с закрытыми глазами. Миссис Кэмшюн наблюдала за происходящим, но была совершенно глухой. Какой-то незнакомый мужчина, казалось, был поглощен тем, что происходило на экране, но его брови сошлись на переносице — знак явного неодобрения.

Мадлен, пытаясь отвлечь Росарию, наклонилась к ее уху.

— У вас новый пациент?

— Не смотри на него, — прошептала Росария.

— Довольно симпатичный. Разве не ты мне всегда повторяла, что тут одни немощные старики?

— Тс-с, — прошипела Росария. — Педроте предупреждает меня, что у него черная душа.

Единственным, что связывало ее с прошлым, остался голос Педроте, который, как она была убеждена, разговаривал с ней посредством крошечного приемничка, тайно встроенного в ее мозг, с тех самых пор, как она покинула Кубу. Собственная мать Росарии была печально известной в Гаване сантерой, но Росария обратилась к Педроте, который стал ее наставником и любовником. Он являлся самым могущественным предсказателем и бабалаво — верховным жрецом в их районе Гаваны, он научил ее черной магии.

— Педроте может приревновать, ты об этом не подумала? — поддразнила ее Мадлен. — В твоей жизни появился новый мужчина?

— Нет, я жду своего мужа. Он уже почти освободился от этой женщины.

— Ладно, мама.

Мадлен поправила несколько прядей, выбившихся из косы Росарии. Мать очень гордилась своими волосами, а поскольку парикмахер приходил к ней только раз в неделю, настаивала на том, чтобы спать, сидя в кресле, которое купила ей Мадлен. По этому поводу они пережили настоящее сражение с медсестрами, но те в конце концов вынуждены были уступить тщеславию Росарии.

— Ну, расскажи мне, чем ты занималась.

— В этой тюрьме? Ничем. Молодой человек в белом халате — по виду доктор — уже вторично заставил меня сидеть с ним в кабинете. Он пытался выведать у меня знания. Сегодня утром он допрашивал меня целый час.

Мадлен взглянула на мать. Неужели кого-то заинтересовало ее состояние, неужели кто-то применяет к ней психотерапию? Вероятно, какой-нибудь молодой гериатр или психиатр, специализирующийся на параноидальной шизофрении. Случай Росарии представлял собой определенный интерес: несмотря па психоз и нейролептики, временами она была чрезвычайно здравомыслящей и имела необъяснимую способность видеть человека насквозь, даже если встречала его впервые. К тому же она, несмотря на сильный латиноамериканский акцент, удивительно четко выражала свои мысли. В отличие от остальных пациентов, которые главным образом страдали старческим слабоумием, ум Росарии был острым как бритва. Да и взгляд таким же. Возможно, способность проникать проницательными черными глазами в самое сердце человека и была одним из проявлений ее безумия. Росария всегда была необычной женщиной, и если бы Мадлен еще в шестнадцать лет поняла, что мать медленно слетает с катушек, что ее фокусы граничат с сумасшествием, все могло бы сложиться совершенно иначе. И, безусловно, она никогда бы не приняла того рокового решения…

— Разве это плохо, мама? Доктор явно хочет тебе помочь. Ты должна этим воспользоваться. Может, расскажешь ему, что тебя беспокоит? Уверена, ему будет интересно услышать о твоей жизни. Обычно людей завораживают истории о Кубе и твоем бегстве из Гаваны — от этого у них мурашки бегут по коже.

Послышался мелодичный звон, и Мадлен подняла глаза. Молодая нянечка по имени Беатрис прикатила тележку с чаем. Мадлен вскочила, чтобы ей помочь: взяла наполненные до краев чашки и расставила их на столиках перед дремлющими пациентами.

Она поставила на столик-приставку перед матерью пустую чашку и нащупала в сумочке маленькую бутылочку рома. Не слишком умно мешать алкоголь и лекарства, но, черт побери, глоточек рома — крошечное удовольствие в безрадостной жизни Росарии. Она как раз наливала добрую порцию в чашку, когда неожиданно Росария крепко схватила ее за запястье. Чашка опрокинулась, и ром пролился на ковер.

— Что это, Магдалена? — воскликнула она. — Что это за нечистая вещь у тебя на блузке?

Испуг матери и ее судорожная хватка заставили Мадлен опустить глаза на грудь: неужели по ней ползет какое-то мерзкое насекомое? Но мать не сводила глаз с броши Эдмунда.

Мадлен натянуто рассмеялась. Неужели от броши веет злом?

— Мама, не волнуйся. Это просто брошь. Она вовсе не грязная, просто она из олова.

Она высвободилась и мягко похлопала мать по руке, пытаясь успокоить, но глаза Росарии расширились от ужаса.

— Сними это, Магдалена! — взвизгнула она. — Это не брошь. Сними это немедленно! У человека, которому она принадлежала, маль де охо — дурной глаз. На ней грязь. Если будешь носить ее, к тому же так близко к сердцу… заболеешь.

— Успокойся, — прошептала Мадлен. — Не кричи. Придет смотрительница и выгонит нас.

Она быстро отстегнула брошь и незаметно положила ее в сумочку.

— Смотри, ее нет. Забудем об этом. Успокойся, успокойся.

Росария дрожала, размахивая руками.

— Кто бы ни дал тебе эту вещь, ихита миа, не смотри ему в глаза. Пообещай мне. Никогда не смотри ему в глаза. Он принесет тебе беду. Он может убить тебя своим дурным глазом. Никогда не забывай, насколько ты восприимчива, Магдалена. Будь начеку!

Мадлен застыла при воспоминании об Эдмунде.

«Господи, — подумала она, — а что, если мама права?»



Несмотря на тропическую жару, она крутила педали изо всех сил, когда ехала по Флеминг-стрит. Она пересекла Дюваль-стрит, по которой туристы и местные жители носились, словно трудяги-муравьи. Мужчина с вопящим попугаем на голове промчался на большом пурпурно-розовом «харлее». Она свернула налево, на Элизабет-стрит, и миновала кафе Марио. В тени раскидистых палисандровых деревьев кубинцы потягивали кофе из крошечных чашечек — кафеситос — и курили собственноручно скрученные сигары. Из радиоприемника, настроенного на волну Гаваны, неслись потрескивающие, приглушенные ритмы румбы. Она окинула взглядом сидящих мужчин и помахала одному из них, Хосе Мануэлю, единственному, кто в это время дня потягивал ром. Он был дальним родственником со стороны матери, одноногим инвалидом. Когда он покидал Кубу, его плот перевернулся. Акула сильно покусала его, но Хосе повезло больше, чем его товарищам, которых акулы просто сожрали живьем. Какой-то ловец креветок нашел его среди корней мангровых деревьев на крошечной болотистой отмели. Нога уже загнивала, поэтому доктора ее ампутировали. Хосе Мануэль будто заново родился и с тех пор целыми днями праздновал свое второе рождение. Он всегда настаивал на том, чтобы она называла его дядей, щипал за зад (с тех пор как у нее выросла грудь) и заставлял говорить только по-испански.

Влажный воздух окутывал тяжелыми испарениями, хотя на улице стоял только май; Несмотря ни на что, она любила это время года, когда вот-вот должны были начаться грозы, а после все зазеленеет и пойдет в рост буквально на глазах. Туристы уедут из города, толпа, собиравшаяся ближе к вечеру на площади Маллори — все более пьяная и потерявшая интерес к уличным артистам, — постепенно поредеет, и унылая, обветшавшая Дюваль-стрит станет похожа на покинутый город-призрак, лишь несколько «стойких солдатиков» будут пить бесплатное кубинское ледяное пиво под крытыми соломой крышами дешевых баров. Салуны «Неряха Джон» и «Капитан Тони» будут открыты, как обычно. Но что могло быть лучше, чем ленивое, спокойное безразличие этого острова?

Она свернула направо на Итон, а там уже виднелась вдалеке огромная крона баньяна — своеобразный ориентир для всего города… в ее собственном саду. Курица с выводком из шести крошечных цыплят перебежала дорогу и принялась квохтать вокруг них. Впереди возник затор, и какой-то мужчина размахивал красным леденцом на палочке, призывая Мадлен снизить скорость. Опять раскапывали дренажные канавы. За причудливыми домами в багамском стиле она свернула на Черри-лейн, где в лачугах жили чернокожие бедняки.

Дорога была в выбоинах, повсюду валялась галька, и ей пришлось слезть с велосипеда. Именно поэтому она и увидела старика, которого ей было велено обходить десятой дорогой, сидящего на пристроенном крыльце своей хибары. У лачуги была ржавая жестяная крыша, на окнах и двери — выгоревшие на солнце занавески. Он был родом с Ямайки, черный как смоль, совершенно беззубый. Мама говорила, чтобы она никогда не смотрела ему в глаза. У него был дурной глаз, он мог навредить детям. «Эти выходцы с Ямайки занимаются колдовством, — говорила мама. — Они используют силу не для того, чтобы сделать людей лучше или приготовить для них любовное зелье. Ничего подобного». Мама никогда не даст зелья, не наложит проклятие, если клиент не будет настаивать и не заплатит дополнительно.

Старик увидел приближающуюся Мадлен и поднялся с кресла-качалки. Он перегнулся через перила, чтобы встретиться с ней взглядом. И она не смогла сдержаться, ее так и манили эти глаза. Проходя мимо, она взглянула ему прямо в лицо. Он улыбнулся своей беззубой улыбкой. «Ой, — подумала она, — какая ерунда!» Он совершенно безобиден.

В ту ночь ее так и выворачивало наизнанку. Она рвала чем-то черным, от рвоты воняло дерьмом. Казалось, этому не будет конца. Никто не знал, в чем дело, даже доктор из Нового Орлеана, папин собутыльник. Он хотел вызвать «скорую», но когда Мадлен призналась матери, что виделась со стариком, Росария отказалась от помощи медиков. Она сказала папе и доктору, что эта болезнь в больницах не лечится. А пока они жарко спорили, мама уже послала за знахаркой — крупной черноволосой женщиной по имени Эсперанса. В мгновение ока та явилась с баночками и корзинами со снадобьями. Она жгла травы, разгоняя едкий дым над Мадлен, одновременно поглаживая ее обнаженное тело пучками свежей травы и омывая водой из Флориды. Неожиданно начавшаяся рвота также неожиданно и прекратилась.

Спустя несколько дней она узнала, что старик с дурным глазом умер. Люди шептались о его смерти, сопровождавшейся предсмертной агонией. Но даже после его смерти она больше никогда не ходила по той тропинке.



За пределами Сеттон-Холла солнце уже спряталось за деревьями. Вскоре пациентов по одному проводят в палаты, дадут лекарства и на десять часов спрячут в роскошных апартаментах, где они забудутся сном без сновидений. Большинство из их, похоже, уже спали. Пронзительные голоса героев глупой телевизионной программы зловеще звучали в гнетущей тишине холла. Какое-то время Мадлен смотрена на экран телевизора, но когда повернулась к Росарии, чтобы прокомментировать тупость участников шоу, готовых стать объектом бессмысленных унижений, то увидела, что мать спит, уронив голову на грудь. Она настолько расстроилась из-за броши, что совершенно обессилела. Губы ритмично двигались, как будто она беспрестанно жевала что-то зубными протезами. Мадлен вгляделась в ее лицо — на нем была печать безграничной грусти. Ее красавица мама, такая разбитая, такая беспомощная… жаль, что она не может забрать ее домой. Ее нельзя оставлять одну, без присмотра, даже на час. Она вполне может что-нибудь поджечь или принести в жертву соседского кота. А больше ей жить негде-. Мадлен — единственная дочь, больше ни родных, ни друзей, способных разделить груз забот об умалишенной. А Невилл, которому, к счастью, удалось уберечь Росарию от тюрьмы, предпочитал оставаться в стороне. Он был довольно сообразителен и эгоистичен, поэтому заявил, что больше не несет за нее ответственности. Разве Мадлен не психотерапевт? Разве она не лучшая кандидатура для того, чтобы позаботиться о спятившей старой ведьме?

Несколькими бумажными салфетками она промокнула разлившийся на ковер ром. Росария продолжала крепко спать, и Мадлен решила, что пора уходить. Она похлопала мать по руке и поцеловала в лоб, но та никак на это не отреагировала. Уголки ее губ опустились, рот приоткрылся. Но только Мадлен развернулась, чтобы потихоньку уйти, Росария протянула руку, удерживая дочь.

— Что, мама?

— Ты не послушалась меня, когда я говорила с тобой по телефону. Ты не поехала домой и не заперла дверь. Поэтому накликала на свою совесть смерть, Магдалена.

Мадлен помолчала, глядя на мать. Говорила Росария тихо, но вполне осмысленно. Глаза по-прежнему закрыты, как будто она спит.

— Ты не умрешь, — успокаивающе произнесла Мадлен, — ты еще долго будешь жить. Ты же еще молодая!

— Гниющее тело! — с расстановкой произнесла Росария. — Пожар!

— Что, мама? — Мадлен слегка потрясла ее. — Ну же, проснись!

Руки Росарии задрожали. Запинаясь, едва ворочая языком, она сказала:

— Магдалена, твоя жизнь скоро изменится. Ты будешь вынуждена оставить меня. Бежать… быстро-быстро… изо всех сил.

Мадлен опустилась на колени и обняла мать.

— Я никогда тебя не оставлю. Никогда! Не беспокойся.

Но Росария ее уже не слышала. Казалось, она крепко спит, а то и впала в кому. Внезапно Мадлен стало холодно.

— Я скоро приеду, — пробормотала она, вставая.

В сестринской никого не было, и она бегом бросилась по коридору. Не дожидаясь лифта, она сбежала вниз по ступеням — ее шаги эхом раздавались на мраморной винтовой лестнице. На первом этаже миссис Олленбах, заведующая, с непроницаемым лицом беседовала с докгором Дженкинсом, терапевтом на пенсии, который выполнял обязанности врача в лечебнице. Он был похож на полковника Сэндерса:[14] седовласая грива, козлиная бородка и внушительные усы. Увидев их, Мадлен остановилась. Добиться встречи с этим поразительным дуэтом было довольно трудно, а встретить их вот так, в коридоре — большая редкость.

— Миссис Олленбах, доктор Дженкинс! — окликнула она чуть громче, чем полагалось. — Одну минутку. Маленький вопрос.

— О, смотрите, это же Мадлен! — произнес доктор Дженкинс по-отечески елейным голосом. — Рад вас видеть.

Он взял ее под руку и повел подальше от ушей медсестры в приемной.

— Разве дела у миссис Фрэнк идут не прекрасно? Она в отличной форме, согласны?

— Правда? Вы на самом деле так считаете? — нахмурилась Мадлен.

— Абсолютно. Настолько прекрасно, что, по правде говоря, и считаю, мы можем провести еще несколько сеансов электротока. Я просто хочу предупредить вас о некоторых необычных побочных эффектах…

Мадлен перебила его.

— Электрошок? К моей матери применялась электроконнульсивная терапия?

Доктор Дженкинс удивленно посмотрел на нее.

— Я думал, вы в курсе.

Миссис Оленбах уже стояла у них за спиной.

— Я не могла до вас дозвониться, мисс Фрэнк, — · заявила она в свое оправдание. — Поэтому я позвонила вашему отцу. Мистер Фрэнк дал разрешение на применение электрошока.

— Не могу в это поверить! — сердито воскликнула Мадлен, поворачиваясь к ней. — Вы всегда можете позвонить мне в клинику, и сюда я приезжаю дважды в неделю. Вам же известно, что звонить моему отцу — последнее дело. Зачем моей матери электрошок? Ей и так вкалывают достаточно лекарств, чтобы свалить с ног лошадь.

Доктор Дженкинс предостерегающе поднял руку. Она была перевязана и затянута металлической скобой.

— Это чрезвычайно эффективное лечение депрессии у пожилых людей, Мадлен, — возмущенно заметил он. — Как ее лечащий врач я решил, что ваша мать только выиграет от этого лечения, да и психиатр согласился со мной.

— Я считаю, что в наше время прибегать к электрошоку — последнее дело, доктор Дженкинс, — пробормотала Мадлен, пытаясь сдержать негодование. — Моя мать еще не такая старая и не представляет опасности ни для себя, ни для окружающих. Она сама ест и разговаривает. Кроме того, она рассказала, что с ней беседует какой-то новый врач.

Мадлен повернулась к миссис Олленбах.

Повисло молчание.

— Ax, этот… — Миссис Олленбах натянуто рассмеялась. — Я хотела вам сказать. Один из наших приходящих гериатров заинтересовался происхождением вашей матери, поэтому и связался с доктором Альваресом… из Лондона. Он не совсем доктор. Его область — психоаналитическая антропология. Он занимается… э… племенными культами, эксцентричными религиями и тому подобными вещами. Они с миссис Фрэнк несколько раз мило поболтали. Он разговаривает с вашей матерью на ее родном языке…

— Вы имеете в виду, на испанском? — холодно поинтересовалась Мадлен.

Миссис Олленбах и доктор Дженкинс переглянулись. Мадлен повернулась к доктору.

— Вы остановились на том, что шокотерапия имеет побочные эффекты. Что именно вы имели в виду?

Доктор нацепил на лицо милостивую улыбку полковника Сэндерса. Казалось, в его руках вот-вот материализуются жареные куриные ножки.

— Как же вам объяснить… Депрессия усугубилась. — Он легонько подтолкнул миссис Олленбах локтем. — Она постоянно к нам придирается, верно, Милдред? На днях она сказала, что я сломаю мизинец. И — вуаля — оказалась права! — Он от души рассмеялся, размахивая забинтованной рукой. — Час спустя я прищемил его дверцей машины.

Миссис Олленбах выглядела сконфуженной. Мадлен пристально посмотрела на них и покачала головой.

— Вы должны прекратить электрошокотерапию немедленно. По правде говоря, доктор Дженкинс, я не верю, что подобное лечение подходит моей матери.

— Миссис Фрэнк хочет оформить подписку, — вмешалась миссис Олленбах, — на какие-то кубинские журналы. Я увидела это в Интернете.

— Все, что она пожелает, миссис Олленбах. Счет отправьте моему отцу.

Мадлен вернула табличку с фамилией, расписалась и поспешила к двери. Направляясь на парковку, она дрожала от порывов свежего ветра. Электроконвульсивная терапия! Бедная мама! Неудивительно, что она выглядела странной. По крайней мере, она ничего об этом не помнит. Такая встряска для ее хрупкого мозга, вероятно, вызвала короткий провал памяти. Что там еще говорил «полковник Сэндерс»?

Она остановилась, растерянно оглядывая парковку в поиске «меркурия». Где же она об этом читала? Ах да, в библиотеке, статья в журнале «Современная парапсихология». Что-то об обострении чувств после электростимуляции мозга. А что, если электрошок разбудил в матери скрытые таланты? Ее реакция на брошь… ее уверенность в новом пациенте… палец доктора Дженкинса. А как насчет остальных странностей, которые она наговорила? Пожар? Гниющее тело?

Она сдала назад и выехала на проспект, отметив, что руки на баранке немного дрожат.

Глава пятая

Была середина апреля, суббота. За окном прохладное утро. Мадлен встала с постели и ощутила непривычный приступ клаустрофобии в четырех стенах. Она спустилась вниз, повозилась с кофеваркой и, сдерживая нетерпение, подождала, пока процесс заваривания кофе не увенчался долгожданным бульканьем.