В общем, вернулась к, своему нормальному состоянию — маете одинокой женщины. Свободного времени слишком много, общения явно недостаточно. И чем я могла заняться? Отправилась в паб на Ворчестер-роуд, съела сэндвич, немного выпила, а потом отправилась гулять на холмы. Это меня успокоило, в голове прояснилось. Наверное, я из тех, кто чувствует себя счастливым, только когда карабкается на гору. Несомненно, в последнее время я только и делаю, что взбираюсь на различные обзорные площадки. Наверное, я нахожусь в такой точке моей жизни, где широкий обзор просто необходим. Наверное, связавшись со Стефано, я настолько утратила ориентиры, что вновь обрести их можно, лишь увидев окружающую действительность в полном объеме. То, что я сегодня увидела, было очень даже объемным. Вспомнишь ли ты эти места, Мириам, если когда-нибудь снова окажешься здесь? Детьми мы часто ездили сюда, ты, я, мама с папой. Мерзли, глотая застывшие бутерброды с ветчиной и чай из термоса, укрываясь под нависающей над склоном скалой, а внизу, под серыми мидлендскими небесами, простирались поля. В дальней части холмов находилась пещера. Мы называли ее «пещерой великана», и где-то у меня хранится фотография, на которой мы стоим с тобой у входа в нее в одинаковых зеленых куртках, капюшоны крепко завязаны под подбородком. Отец выбросил почти все снимки, на которых есть ты, но кое-что мне удалось сберечь… Обломки кораблекрушения… По-моему, мы обе жутко боялись отца — всегда, и этот страх сблизил нас. Однако мои воспоминания вовсе не пропитаны горечью. Напротив, я так дорожу ими, что невыносимо щемит сердце, когда начинаю их перебирать.

Не верится, что ты просто бросила все и ушла. Ты не могла так поступить, правда, Мириам? Не могла бросить меня защищаться в одиночку. Ни за что в это не поверю — хотя альтернатива куда страшнее.

В половине четвертого начинает темнеть. Пора собираться с силами и возвращаться домой, чтобы провести еще один вечер с папой. Последний вечер, я так решила. Я подумывала остаться на Рождество, но обстановка не располагает. Нам с отцом никогда не ужиться. Надо куда-то переезжать. Может быть, вместе с Патриком. Там видно будет.

А пока направляюсь домой. Я обещала папе, что привезу что-нибудь к ужину, поэтому заворачиваю в Вустер и покупаю стейки. Отец любит стейки. Считает своим патриотическим долгом поглощать их — прежде как можно реже, а сейчас, когда французы отвергли нашу говядину, как можно чаще. В этом весь папа. Не успеваю выехать из города — и настроение портится: на развязке поцапалась с одним типом, пытавшимся обогнать меня, и снова возникает ощущение, что все, кто зарулем, постоянно на взводе. Ближе к окраине Вустера передо мной возникает машина, которая едет очень медленно, фонари уже горят, и я вижу, что водитель — мужчина, вроде не очень старый, и больше в салоне никого нет, а едет он медленно потому, что разговаривает по мобильнику. Иначе бы он несся во весь опор — ведь у него классный автомобиль, спортивная «мазда». Но телефонный разговор неведомой степени важности его явно отвлекает. Руль он держит одной рукой, поэтому автомобиль слегка заносит влево. На дороге скорость ограничена до сорока миль в час, но он тащится на двадцати пяти. Впрочем, больше всего меня раздражает не то, что он меня задерживает, но то, что водила ведет себя так рискованно, так абсолютно безответственно. Разве это не нарушение правил? Или в Британии другие законы? (В Италии — да, нарушение; правда, там это никого не волнует.) А если ребенок выбежит на дорогу перед его машиной? На секунду он увеличибает скорость, потом опять сбавляет — резко и по непонятной причине, и я едва не врезаюсь ему в зад. Насколько я могу судить, меня он даже не замечает. Жму на тормоза, и пакет с продуктами, который я положила рядом, на пассажирское сиденье, падает, его содержимое вываливается на пол. Отлично. Тип в «мазде» опять набирает скорость. Не остановиться ли, думаю, и не собрать ли стейки с пола? Но отказываюсь от этой мысли, продолжая как загипнотизированная наблюдать заэтим водилой. Его телефонная беседа достигает эмоционального пика, он начинает жестикулировать — обеими руками! Он отпустил руль. Решаю, что пора сматываться отсюда, и поскорее: если случится авария, я не желаю принимать в ней участие — ни в какой роли. Мы все еще в пригороде, дорога здесь всего в две полосы, на встречной, кажется, пусто, и я иду на обгон. Конечно, это не безопасно, но я сыта по горло клоуном в «мазде». Вклюгаю поворотник и пытаюсь объехать его справа, не сомневаясь, что управлюсь занесколько секунд, ведь он опять еле колеса переставляет.

Но во время обгона он наконец меня замечает, и ему не нравится то, что я делаю. Не выпуская телефона из ладони, он жмет на педаль, затевая гонки. У меня пока скорость выше, но папин «ровер» не может похвастаться достойной мощностью, и обгон занимает больше времени, чем я рассчитывала. А тут еще навстречу фургон. Проклиная про себя тупое упрямство этого идиота-мачо зарулем, я переключаюсь на четвертую передачу, давлю на газ, рву вперед со скоростью сорок пять, а то и пятьдесят миль в час и выныриваю перед «маздой» как раз в тот момент, когда фургон проносится мимо, слепя меня фарами для острастки.

Но все, слава богу, обошлось. Точнее, обошлось бы, не сотвори я две большие глупости. Обгоняя «мазду», я повернула голову, на миг встретилась глазами с водителем, а потом просигналила.

Просигналила так коротко, тоненько, по-девчачьи. Даже не знаю, что я этим хотела сказать. Наверное, пропищать: «Сам дурак!» Но эффект мой сигнал произвел мгновенный и незабываемый. Прервав разговор, водила отшвыривает мобильник, и уже через три секунды оказывается прямо позади меня — дюймах в шести, не больше. Далее он врубает фары на полную мощность, и я уже ничего не могу разобрать в зеркале заднего вида, только слышу вой его двигателя. Настоящий свирепый вой. И тут мне становится страшно. Дo жути. Пробую удрать от него, быстро набрав какую-то дикую скорость вроде шестидесяти миль в гас, но он не отстает ни на шаг. По-прежнему едет впритык, бампер в бампер. Не притормозить ли, думаю, чтобы он очухался и осадил слегка, но не отваживаюсь на этот трюк, потому что вовсе не уверена, что он сработает. Скорее мужик, просто врежется в меня.

Вероятно, преследование длилось меньше минуты, но мне чудилось, что много дольше. А потом удача опять изменяет мне. Мы подъезжаем к светофору, там, где дорога разветвляется на две полосы; горит красный. Я останавливаюсь на внутренней полосе, тип в «мазде» со скрежетом тормозит рядом, дергая за ручной тормоз, и не успеваю я глазом моргнуть, как он выскакивает из машины. Я ожидала увидеть здоровенного бугая с шеей толще головы, но этот «мачо» — субтильный дохляк, росточком он тоже не вышел. Впрочем, я толком не помню, как он выглядит, потому что все, что происходит потом, я воспринимаю словно сквозь туман. Сперва он принимается стучать в мое окно. На секунду я поворачиваюсь к нему, вижу искаженную бешенством физиономию, после чего смотрю только прямо перед собой: скорей бы загорелся зеленый — и сердце мое колотится так, будто вот-вот разорвется. Теперь он уже кричит — обычный набор: дура, сука долбаная; я не разбираю слов, они для меня просто шумовая завеса… И внезапно я больше не могу ждать, пока сменится свет, а, поскольку никого не вижу на поперечной дороге, еду прямо на красный, но вдруг слева появляется автомобиль, и водителю приходится резко сворачивать, чтобы избежать столкновения со мной, визжат тормоза, клаксон орет дурным голосом, но все это скоро остается позади, потому что я мчусь как сумасшедшая, уже не обращая внимания, на какой скорости еду, и лишь оказавшись далеко за городом, я обнаруживаю, что стекло с моей стороны мокрое, хотя дождя нет, и тут я понимаю, мто тот тип успел оплевать его, прежде чем я рванула прочь. Вот это номер.

Вдоль шоссе встретилось несколько парковок, но я не свернула ни на одну, боялась, а вдруг он бросился в погоню и, если увидит меня на парковке, остановится и постарается довершить начатое. Так что я ехала и ехала, что, конечно, было безумием, ведь всю дорогу до Бирмингема я плакала, и тряслась, и беспрестанно оглядывалась, не подбирается ли ко мне сзади спортивная «мазда», пылая фарами, изготовившись к бою.

Другая женщина на моем месте, возможно, не стала бы спасаться бегством, но ответила бы обидчику тем же. Но честное слово, открой я окно, думаю, он ударил бы меня. Он был не в себе, абсолютно не соображал, что делает. Никогда прежде я не видела…

Стоп. Хотела написать, что никогда прежде не видела мужчину в таком состоянии, а это неправда. Верно, я лишь на долю секунды задержала взгляд на орущей физиономии водилы, но этого хватило, чтобы встретиться с ним глазами, — да, я видела прежде такую же ненависть в глазах мужчины, один раз в жизни. Случилось это в Италии каких-нибудь полгода назад. Но это совсем другая история, и я приберегу ее до завтра: у меня уже пальцы одеревенели.

Как тихо в доме. Только сейчас заметила. Только сейчас поняла, что скрип моей ручки был единственным звуком, нарушавшим тишину.

Спокойной ночи, Милая Мириам. До свидания.



В моей прежней спальне

Сент-Лоренс-роуд Нортфилд

Воскресенье, 12 декабря 1999 г.

Позднее утро



Итак, моя «большая» сестра, угадай, где сейчас папа и почему весь дом оказался в моем полном распоряжении на целых два часа? Разумеется, ты с ходу догадаешься. Отец в церкви! Полирует свои человеческие качества. И я бы только приветствовала его старания, если бы от них был хоть какой-нибудь толк. Вот уже шестьдесят лет каждую неделю без пропусков папа посещает воскресную службу (о чем он напомнил мне утром за завтраком), и, по-моему, результат нельзя назвать выдающимся. По правде говоря, если это все, чего церковь сумела добиться за шестьдесят лет, пора требовать деньги назад.

Но нет, вмешиваться в папины дела мы не станем — пустая трата времени. К тому же мне осталось высидеть лишь одну трапезу в его компании — кошмарный воскресный обед, — после чего меня здесь уже не будет. Я вздумала себя побаловать и сняла номер в «Хайят-Риженси» на двое суток, в новом и самом шикарном отеле Бирмингема: двадцать с лишним этажей, возведенных вплотную к, Симфоническому залу и комплексу «Бриндли». В пятницу я гуляла в этой части города, с трудом ее узнавая, настолько все тут переменилось по сравнению с семидесятыми. Раньше вокруг каналов тянулись пустыри, куда ни посмотри. Теперь же бары и кафе стена к стене, и каждое заведение блестит, сверкает — глаз не оторвать. И опять я повсюду наблюдала эти таинственные встречи и переговоры.

Но может, тебе лучше меня известно, что здесь творится. Может, ты была тут год или два назад. А то и в пятницу утром пила кофе с друзьями в «Баре номер один». Кто знает?

Хотя я лишь на секунду взглянула на того типа, что орал и плевался на меня вчера только по той причине, что ему просигналили, я все время об этом думаю. Я уже говорила, что его рожа напомнила мне об одном случае, которому я была свидетелем этим летом в Италии. Тогда я впервые видела, чтобы мужчина настолько утратил контроль над собой. На это было страшно смотреть (а я не просто смотрела, но находилась в самой гуще событий), однако последствия в некотором смысле оказались еще хуже: случившееся привело меня прямиком в объятия Стефано. Ну и где я теперь?

Кажется, с тех пор целая жизнь прошла.

Лукка со всех сторон окружена горами, но самые живописные места расположены на северо-западе. Средь лугов, на высоком склоне со сказочным видом на город (один из самых красивых в Италии), реставрировали старую ферму — от основания до крыши, изнутри и снаружи. Реставрацию заказал британский бизнесмен по имени Мюррей, но он лишь оплачивал счета, работами руководила его жена, Лиз. Архитектора же, наблюдавшего застроительством, звали Стефано. Лиз ни слова не говорила по-итальянски, а Стефано по-английски, вот почему на сцене появилась я. Меня пригласили переводчиком — устным и письменным, — и на полгода Лиз Мюррей стала моей начальницей.

Наверное, кто угодно слегка обалдеет, когда спустя два дня после подписания контракта обнаруживаешь, что твой босс — законченная стерва. Сказать, что у Лиз был дурной характер и что она ругалась не закрывая рта, значит ничего не сказать. Это была наглая самодовольная дура из Северного Лондона, которая от души, безоговорочно презирала тех, кто на нее работал, — да и все остальное человечество тоже, насколько я могла судить. Имелся ли у нее заплечами какой-нибудь рабочий стаж, этого я так, и не выяснила; на моих глазах она не проявила таланта ни в чем, разве что в искусстве запугивать людей и помыкать ими. К счастью, моя работа была вся на виду и я хорошо с ней справлялась, профессионально, во всяком случае; и пусть я ни разу не услышала ни единого слова благодарности и мне постоянно указывали на мое место подчиненного, Лиз по крайней мере на меня не кричала. Но Стефано приходилось мириться с беспардонной руганью (которую я должна была переводить), и строителям тоже. В итоге их терпение лопнуло.

Это случилось в среду, если не ошибаюсь, в самом конце августа. На пять вечера назначили совещание на стройплощадке. Стефано, Лиз и я приехали к ферме каждый по отдельности. Прораб Джанни уже ждал нас, взмокший, уставший. Он работал целый день вместе с четырьмя другими парнями. Сроки окончания строительства были продлены на несколько недель, и, наверное, рабочие мечтали об отпуске, ведь вся Италия в ту пору отдыхала. Жара стояла неописуемая. В такую жару нельзя работать. Но в последние дни рабочие прямо-таки из кожи вон вылезли: вырыли огромный бассейн и почти полностью его облицевали. Только плиточные работы заняли три дня, а каждая плитка нежных голубых оттенков была размером в пять сантиметров. Выглядел бассейн изумительно. Но — не все так думали.

— Что это? — рявкнула Лиз, тыча пальцем в плитку.

Я перевела, и Джанни ответил:

— Плитка, которую вы просили.

— Слишком крупная, — заявила Лиз.

— Нет, вы просили пять сантиметров.

Слово взял Стефано, листая увесистую стопку бумаг, документацию стройки:

— Все верно. Мы делали заказ около месяца назад.

— Но с тех пор я передумала, — набросилась Лиз на Джанни. — Мы же это обсуждали.

— Да, обсуждали, — ответил он. — Но так, ничего и не решили. Поэтому мы продолжили работать с этой.

— Я-то решила, — кипятилась Лиз. — И попросила взять плитку поменьше. Три сантиметра.

Пока они препирались, до Джанни начало постепенно доходить, чего она от него требует. Лиз хотела, чтобы рабочие отодрали всю плитку, заказали тысячи новых поменьше и сделали работу заново. Мало того, она хотела, чтобы Джанни оплатил последующие издержки. Лиз твердо стояла на своем: она отдавала устное распоряжение использовать более мелкую плитку.

— Нет! — воскликнул Джанни. — Нет! Это невозможно! Вы меня разорите.

Я перевела для Лиз, и она ответила:

— А мне плевать. Сам виноват. Надо было слушать, что тебе говорят.

— Но вы не сказали точно…

— Кончай спорить со мной, — оборвала его Лиз, — идиот хренов. Я помню, что говорю.

Я перевела, опустив «хренов». Тем не менее Джанни рассвирепел.

— Я не идиот. Это вы дура. Не можете сообразить, что вам нужно.

— Да как, ты смеешь! Ты бездельник, и ничего не понимаешь в строительстве, а теперь хочешь свалить все на меня!

— Я не могу на это пойти. Мой бизнес рухнет, а у меня семья. Будьте благоразумны.

— Да кому какое дело? Кого волнует твоя долбаная семья!

— Глупая женщина! Дypa! Вы сказали — пять сантиметров. Тут записано.

— Мы все изменили, кретин. Мы это обсуждали, и я сказала три сантиметра, а ты согласился.

— Но вы не исправили цифру в документах-

— Это потому, что по простоте душевной я думала, ты и так, запомнишь, ты, жирный гребаный придурок. Я думала, что тебе будет легко запомнить про «три сантиметра», ведь твой причиндал той же длины.

Она ждала, когда я заговорю.

— Я не стану этого переводить, — сказала я.

— Тебе платят, — напомнила Лиз, — за то, чтобы ты переводила каждое мое слово. Так что валяй, все от начала до конца.

Понизив голос, я перевела последнюю реплику Лиз. И вот тогда это случилось. С Джанни произошла разительная перемена — этот большой, добрый, обходительный человек, вдруг преобразился: в его глазах запылала ненависть. Выхватив из ящика первый попавшийся под руку инструмент — им оказалось долото, увесистое долото, — он набросился на свою работодательницу, выкрикивая гневные слова, захлебываясь ими. Рабочим пришлось его удерживать, но все-таки он успел нанести удар, раскроив Лиз губу. С кровоточащим ртом Лиз рванула в дом, на кухню, куда только что провели водопровод, и немного спустя мы услыхали, как она уезжает, никому ничего не сказав.

Затем рабочие аккуратно и молча паковали свое снаряжение. А Стефано с Джанни беседовали в тихом уголке сада, в тени кипариса. Я спросила Стефано, можно ли мне уехать, но он попросил остаться ненадолго, если я не против. Я села там, где по проекту должна была быть лоджия. Минут через двадцать Стефано, закончив разговор с прорабом, подошел ко мне:

— Не знаю, как вам, а мне сейчас необходимо выпить. Составите компанию?

У дороги, неподалеку от фермы, был ресторан. Туда мы и отправились. Сидели на террасе, на горном склоне с видом на Лукку, и часа два пили вино, граппу, ели пасту и разговаривали, пока солнце не начало садиться. Тут-то я и разглядела, какой он красивый, и какие добрые у него глаза, и как он смеется — по-детски заразительно, сотрясаясь всем телом. А он говорил, что будет счастлив, если Лиз его уволит: хуже клиента у него еще не было, и вечное напряжение едва не довело его до нервного срыва, а ему только этого сейчас не хватает, когда его брак и без того трещит по швам. Стоило Стефано это произнести, как мы оба умолкли, словно оба не понимали, как у него такое могло вырваться. Потом он рассказал, что женат семь лет и у них с женой есть маленькая дочка Аннамария, которой четыре года, но он понятия не имеет, сколько еще они вместе протянут, потому что жена ему изменила, и, хотя ее роман уже закончился, он сильно переживает, никогда в жизни он так не мучился и не знает, сможет когда-нибудь ее простить или хотя бы относиться к ней как раньше. А я кивала, что-то сочувственно вякала, утешала, и даже тогда я была слишком слепа, слишком самонадеянна, чтобы признать очевидное: сердце мое ликует от его слов, именно это я больше всего и хотела услышать. Вечер закончился поцелуем на парковке у ресторана — поцелуем в щеку, но не совсем дружеским, при этом Стефано провел рукой по моим волосам, и я предложила ему записать номер моего мобильника, но он ответил, что номер у него уже есть, на моей визитке, и скоро он мне позвонит.

Он позвонил на следующее утро, и в тот же вечер мы снова отправились вместе ужинать.



Кайфую

Отель «Хайят-Риженси»

Бирмингем 13 декабря 1999 г.

Поздно ночью



С отелем мне крупно повезло. Сама не пойму, как так случилось, ведь я не очень умею хлопать ресницами, изображая страдалицу. Но когда вчера днем я объявилась здесь с одной лишь сумкой, набитой самым необходимым (прочее барахлишко я пока оставила у папы), вид у меня, подозреваю, был довольно истерзанный, и парень за стойкой, младший менеджер, обошелся со мной на редкость по-человечески. Он сказал, что все президентские апартаменты в данный момент свободны и я могу занять любой, если пожелаю. И доложу я тебе, дорогая сестрица, это просто чудесно. После четырех дней в менонитском приюте, в который отец превратил наш дом, я наконец смогла расслабиться и поблаженствовать. Половину времени я провожу в ванне, другую половину — опустошая мини-бар. Конечно, за выпивку придется выложить денежки, но это мой последний загул, прежде чем я обреку себя на тяжкий труд — разбираться в собственной жизни. А пока огни Бирмингема мерцают у меня под ногами и будущее кажется полным возможностей.

Теперь же я хочу рассказать о сегодняшнем вечере, после чего оставлю тебя в покое.

Несколькими часами ранее я в конце концов надумываю проявить вежливость и пойти на концерт группы Бенжамена. «Рюмка и бутылка», паб, где они играют, всего в пяти минутах ходьбы вдоль канала. Фил и Патрик будут там, и Эмили тоже — пора уже с ней повидаться. Вдобавок опасность столкнуться с Дугом Андертоном устранена: он в Лондоне прощается «со всем этим» в Королевском фестивальном зале (несравненно более престижном заведении, чем «Рюмка и бутылка», невольно приходит мне в голову, но так уже сложилось). Словом, у меня нет ни малейшего предлога, чтобы пропустить концерт.

Однако по дороге в паб я все время размышляю: почему мне так неохота идти туда. Музыкальные пристрастия здесь ни при чем, как и перспектива провести вечер в атмосфере слегка унылой ностальгии. Я стараюсь быть предельно честной сама с собой, и меня осеняет: причина — по крайней мере, одна из причин — в Бенжамене: в школе я была слегка в него влюблена, и даже теперь, спустя столько лет, нечаянная встреча в книжном магазине меня как-то странно задела. И дело не только в том, что он был с девушкой и не сумел скрыть, что я прерываю отнюдь не невинную встречу двух друзей. Нет, главное в другом: запоследние десять с лишним лет я почти не вспоминала о Бенжамене, но, как ни удивительно, осадок, того чувства, что я испытывала к нему, так и застрял во мне несмываемым маленьким пятнышком. Ужасно… и тоскливо, правда? А кроме того, момент для откровения далеко не самый удачный. Я твердо знаю, что ради собственного здоровья, физического и душевного, ради того, чтобы выжить, я должна и как можно скорее вытравить Стефано из своих мыслей и ощущений. Но что, если это в принципе невозможно? Что, если чувства никогда и никуда не уходят? И уникальное ли я явление — уникальное и грустное — или со всеми в глубине души происходит то же самое?

Распахиваю дверь в паб, меняю морозную черноту набережной на ослепительный свет, тепло и громкие голоса, стремящиеся перекрыть друг друга.

Меня сразу замечает Патрик, подходит, целует, не стесняясь. Фил подводит ко мне Эмили, и мы кидаемся в объятия друг другу: привет, Эмили, как замечательно снова встретиться, сколько лет, сколько зим и пр. и пр. Она не изменилась. Ни единого седого волоса (либо у нее классный парикмахер), по-прежнему отличная фигура и вроде бы даже более стройная, чем раньше. (Язвлю про себя: легко женщине сохранять фигуру, когда у нее нет детей.) Прошу «кровавую Мэри», Фил отправляется за ней к барной стойке. (В баре уже вычислили, что Патрик несовершеннолетний, — что не трудно, честно говоря, — и отказываются его обслуживать.) Народу собралось прилично.

— Они все пришли, чтобы послушать музыку? — интересуюсь я.

Фил кивает. У него хорошее настроение, он горд тем, что столько людей явилось сюда ради Бенжамена. Вот я о том и толкую: Фил всегда был самым добрым из нас. Демографический расклад в пабе как на ладони: толпа в основном состоит из мужчин, едва вступивших в средний возраст. Почти у всех намечается брюшко. Но, поскольку большинство членов группы обзавелись семьями, в наличии также и жены, и горстка смущенных подростков. Всего в паб набилось человек шестьдесят-семьдесят; небольшими компаниями публика стягивается к сцене — там, в глубине зала, музыканты настраивают инструменты. Бенжамен сидит заклавиатурой и, сосредоточенно хмурясь, пробует звук. У него уже по лбу катится пот: потолок в пабе низкий, и под софитами, наверное, довольно жарко. Оглядываюсь в поисках его подружки Мальвины и замечаю ее в противоположном углу, она сидит за столиком одна. Мы встречаемся глазами, но и только: я понятия не имею, что тут дозволено протоколом. Девушка ни с кем не общается и, похоже, никого здесь не знает. Не познакомить ли ее с друзьями Бенжамена? Пожалуй, чересчур смелый шаг — не стоит усугублять и без того двусмысленную ситуацию. Кто знает, известно ли Эмили о существовании этой девушки, всплывало ли ее имя в разговорах Бенжамена с женой? Держу пари, не всплывало. Эмили глядит на сцену, в ее глазах восторг, преклонение перед героическими деяниями мужа. А он всего лишь подключает клавиатуру к усилителю и устанавливает вращающийся табурет на нужную высоту. Ну не макет же он Вестминстерского аббатства сооружает из спичек и не высекает скульптуру из льда. Но она по-прежнему обожает его… после скольких лет брака? Ах да, вспомнила: шестнадцати. Признаться, не думала, что Бенжамен и Эмили протянут столь долго. С другой стороны, этому существует объяснение: расставания всегда давались Бенжамену с трудом, ведь он ненавидит сложности, ненавидит выяснения отношений. «Все отдам заспокойную жизнь» — таков его тайный девиз, и, наверное, жить с Эмили очень спокойно. И все же они мало подходят друг другу. Бенжамен всегда удивлял меня сосредоточенностью на себе. Я не хочу сказать, что он жадный или (намеренно) жестокий; он просто самодостаточен — в хорошем смысле, — и, по сути, ему никто больше не нужен. Он не из тех, кто раскрывается, вот уж нет. Зато у Эмили душа нараспашку, она всегда готова быть опорой и поддержкой ближнему, в дружбе ли, в браке она выкладывается полностью, ничего не оставляя себе — ни секретов, ни личного пространства. Но разве такое положение вещей — когда она отдает ему всю себя, получая взамен ничтожно мало, — не должно временами вызывать у нее горечь? Наверняка она не раз испытывала разочарование. Не только из-за детей, вернее, из-за их отсутствия. Я имею в виду мелкие разочарования. Множество мелких незначительных эпизодов, сотни эпизодов, когда он ее подводил, — за эти долгие годы.

Я уверена, что так оно и есть. Уверена: мои представления о союзе Бенжамена и Эмили правдивы.

И чуть позже нахожу подтверждение тому в ее глазах.

Тусовка (так, кажется, это называется? Словечко, которое всегда меня смешило) в полном разгаре. Помнится, слушая группу Бенжамена в 80-х, я думала, как же старомодно они звучат. Они играли тягучие, какие-то булькающие композиции, но через несколько лет кто-то изобрел термин «кислотный джаз», и такая музыка опять вошла в моду. Однако в 80-х они казались вычурным анахронизмом. Сегодня же слушать их одно удовольствие. Отменные ударные — если не ошибаюсь, с ударником Бенжамен когда-то вместе работал в бухгалтерской фирме, с этого все и началось. В общем, ударник, знает свое дело, басист ему под стать, и на этом крепком фоне Бенжамен, гитарист и саксофонист выплетают нежные, немного печальные (вклад Бенжамена, разумеется) мелодии, импровизируя чисто и умно: ни тебе затянутых соло, ни бесконечных повторов двух аккордов, — публика не скучает и не дрейфует к бару. После двух-трех вещей слушатели уже не топчутся скованно на одном месте, качая в такт головами. Теперь они танцуют! Все! Даже Филип, который, может, и образец порядочности и благовоспитанности, но по части телодвижений до Траволты ему далеко. Эмили искренне веселится. Она на удивление лихо отплясывает. По-настоящему отрывается. Она привела с собой целую толпу друзей («церковные люди», информирует меня Фил), и посреди очередной композиции, когда музыка, достигнув первой кульминации, вновь стихает, а кое-где уже раздается плеск, аплодисментов и хвалебные вопли, — в этот момент Эмили оборачивается к одному из своих друзей, высокому, узкобедрому, симпатичному малому, тот наклоняется, кладет руку ей на плечи, и она кричит:

— Я говорила тебе, что они молодцы, да? Говорила, что они потрясающие!

Она необыкновенно счастлива.

Я же не могу заставить себя присоединиться к общему веселью. Не понимаю почему. Возможно, потому, что последние несколько дней выдались такими странными, а последние несколько месяцев такими долгими и эмоционально изматывающими, что сегодня вечером груз переживаний давит на меня всей своей тяжестью. Как бы то ни было, никому и ничему не вытащить меня на танцпол. Я отираюсь позади, наблюдаю, прислонившись к, стене, а потом иду в бар и покупаю пачку легких «Мальборо». Вот насколько плохи мои дела. Я давно не покупала сигарет; закурила снова, лишь когда вся эта история со Стефано начала меня изматывать, но до того держалась лет пять. Я пока не готова воспользоваться зажигалкой, но как приятно нащупывать пачку в кармане, как приятно знать, что она там. Рано или поздно я захочу сигарету. Чувствую, как эта потребность нарастает.

Спустя примерно полчаса атмосфера в пабе меняется, и тут я смекаю, что пора уходить.

Происходит вот что. Бодрая темповая вещь заканчивается сочным раскатом тарелок, увенчанным мощным финальным аккордом, после чего трое музыкантов откладывают инструменты и удаляются за сцену. Выступающих теперь только двое — Бенжамен и соло-гитарист; гитарист объявляет следующий номер, предупреждая, что мы услышим дуэт. Поясняет, что дуэт написан Бенжаменом и называется «Морской пейзаж № 4». Затем они начинают играть, и настроение публики становится совершенно иным. Это изящная грустная мелодия — такая хрупкая, что даже страшно за ее сохранность, — и лицо Бенжамена преображается. Он склонился над клавишами, внезапно ссутулившись, напряженный, недоступный для внешнего мира, глаза его полузакрыты. Хотя вещь довольно сложная, он почти не следит за пальцами — ясно, что все аккорды, все пассажи он знает наизусть, они отпечатались в его памяти очертаниями любовной связи, которую невозможно забыть, и поэтому он волен думать о чем угодно, волен устремлять внутренний взгляд куда угодно: вспять, к прошлому, к тем переживаниям, что вдохновили его на эту горестную музыку. И разумеется, кое-кто из присутствующих здесь в курсе, что именно вдохновило Бенжамена. Точнее, кто. Сознавая это, я бросаю взгляд на Эмили — как она реагирует на музыку, как справляется с переменой интонации, с переменами в ее муже. Эмили теперь тоже выглядит совершенно по-другому. Она больше не таращится с обожанием на сцену. Она смотрит в пол. Верно, она улыбается, но что это за улыбка! Обломки улыбки, окаменелости, оставленные схлынувшим возбуждением, твердые, сухие, безжизненные, — застывшая гримаса, которая лишь подчеркивает невыносимую печаль, проступившую на ее лице. Мне хватает одного взгляда на Эмили, чтобы понять: Может, женщина, воспетая этой музыкой, и разбила сердце Бенжамену когда-то, много лет назад, но за годы замужества на сердие Эмили возникли сотни, тысячи трещин, ибо она знает — ее муж так и не забыл той короткой, нелепой, сокрушительной подростковой любви. Подозреваю, никогда и не пытался забыть, вот что ранит больнее всего, вот что непростительно. А зачем ему забывать ту женщину? Зачем отдавать Эмили первое место? Пусть вечно чувствует себя только второй. Он никогда по-настоящему не хотел ее. Эмили — всего-навсего утешительный приз самому безутешному.

Я оглядываю непроницаемые лица слушателей и задаюсь вопросом: неужто они не понимают, что происходит и какую музыку им сейчас играют? Неужто не слышат? Неужто не видят жуткой бледности, покрывшей Эмили, стоило этому дуэту взяться за инструменты?

Нет, похоже, они не врубаются. В пабе есть только один человек, захваченный музыкой, завороженный ею; только один человек, который, видимо, знает, из каких глубин черпает Бенжамен свои музыкальные идеи, и, что любопытно, этот человек, — Мальвина. Она впилась взглядом в Бенжамена, и внешне она тоже переменилась: подобралась, насупилась. Дo сих пор она сидела где-то сбоку, безучастно наблюдая за происходящим, но эта музыка явно в ней что-то затронула. Девушка увлечена, впервые завечер страстно увлечена.

И я опять ломаю голову, в который уже раз: что связывает этих двоих?

Смотрю то на одну, то на другую, на этих двух женщин, которых Бенжамен (бессознательно, конечно) мучает своей музыкой, и понимаю, что мне надо выбираться из паба — немедленно. Нахожу Патрика, дергаю его заруку, а когда он поворачивается, прикладываю ладонь к, его уху и шепчу, что мне пора; мы договариваемся встретиться завтра, во время большой перемены в школе. Я сбегаю.



Несколько минут спустя стою у канала. Дорожку на берегу уже подморозило, по черной воде ни с того ни с сего пробегает рябь, и бледные фонари отражаются в ней, рассыпаются на пляшущие огоньки. Дым от моей сигареты струится кольцами, я чувствую во рту табачный привкус, горький, саднящий, очистительный.

И чудится мне, что теперь я знаю все, что только можно знать, о том, как жили Бенжамен и Эмили все эти годы, пока меня здесь не было. Как легко, однако, увидеть историю целой жизни в одном-единственном безотчетном мгновении. Надо лишь оказаться в нужном месте в нужный момент и смотреть в правильном направлении. Но если начистоту, со мной такое уже бывало. Впервые я столкнулась с чем-то подобным месяца два назад в Лукке. Не в пабе. И не на вечере встречи стареющих поклонников джаза. Как-то ранним вечером я зашла в местную gastronomiа и увидела там Стефано с дочкой Аннамарией: они спорили, выбирая оливки.

Абсолютно банальное происшествие, если подумать. Что тут такого особенного? Моим первым порывом было подойти к, ним. Почему нет? Вряд ли бы это вызвало неловкость. Через два дня мы со Стефано собирались вместе пообедать. Правда, я не была знакома с Аннамарией, но не это удержало меня на месте. Сперва я медлила, потому что заметила, что он набирает номер на мобильнике. Пусть закончит разговор, подумала я, а уж потом я выступлю вперед со своим «здрасьте».

К тому времени наши отношения (хотя можно ли называть «отношениями» нашу странную ситуацию?) уже длились три месяца. Жена Стефано, несмотря на клятвы и обещания, по-прежнему изменяла ему. Он твердил, что уйдет от нее. Когда мы говорили об этом, я от советов воздерживалась. Поскольку сильно сомневалась в своей беспристрастности. Развод Стефано был в моих интересах. Нет… я выразилась слишком сдержанно. Я отчаянно мечтала, чтобы он ушел от нее. Желала этого каждым мускулом своего сердца. Но помалкивала. Ситуация развивалась так, что я оказалась в роли друга, пусть и мнимого, и в этом качестве мне оставалось лишь молчать в тряпочку. Мы упорно продолжали обедать вдвоем, выпивать, таить наши желания и блюсти приличия, знаменуя постными поцелуями начало и конец свиданий. Что до чувств, причинявших мне такие страдания, такую неутолимую боль, я пыталась притворяться, что их не существует. Пыталась геройствовать. Глупо, конечно; впрочем, меня поддерживала тайная надежда, что однажды, в сравнительно близком будущем, мое терпение будет вознаграждено сторицей.

На звонок Стефано не ответили. Я услыхала, как он сказал дочке: «Нет, ее нет», и девочка спросила: «Неужели ты не помнишь, папа, какие она любит?» Они разглядывали две банки жирных зеленых оливок, выставленные на полке в отделе самообслуживания, и он колебался, не зная, какую взять. Но это было не обычное замешательство покупателя. Вовсе нет. Ему было действительно, действительно важно принести жене именно те оливки, которые ей больше всего нравятся. И вдруг я поняла, что вот на таких мелких будничных проблемах и зиждется счастье их семейной жизни. В этих колебаниях по поводу оливок, с удручающей четкостью проступила непреходящая любовь, которую он испытывает к, той женщине, продолжает испытывать, несмотря на ее измены; любовь, которую, как я упрямо надеялась, стиснув зубы, он в один прекрасный день перенесет на меня. Надежда увяла и засохла в мгновение ока, в кратчайший отрезок времени: была — и нету. Ее гибель подкосила меня. Я повернулась и пошла прочь от Стефано и его дочки, и уходила я другим человеком — абсолютно непохожим на ту женщину, что только что беззаботно вошла в gastronomia и едва не поздоровалась со знакомыми. Прежняя я рассыпалась, разлетелась по ветру в один момент. Вот куда меня завел этот ужасный дар внезапной проницательности: теперь я точно знала — Стефано никогда не покинет жену. Никогда, пока они оба живы.

Оливки. Кто бы мог подумать… Интересно, какие он в итоге выбрал?

Ну да ладно.

Сигарета догорает, и я выбрасываю ее в мраморную черноту канала. Холод пробирает до костей. Похоже, пора возвращаться в отель, назад в тепло и уют.

Хватит уже предаваться размышлениям.

Сидя в кожаном кресле на двадцать четвертом этаже «Хайят-Риженси» — финальная и самая лучшая точка обзора! — я гляжу на панораму огней этого вновь ожившего города, который так самозабвенно перестраивается, преображается, и радуюсь тому, что побывала на концерте Бенжамена. И знаешь почему? В тот бесценный миг я поняла, что Бенжамен по-прежнему блуждает в прошлом, он по-прежнему в его власти, и я увидела, какую боль это причиняет другим, и подумала, что так нельзя, что я не пойду по этому пути. Я не о Стефано говорю, я говорю — как это ни горько, моя любимейшая сестра, — о тебе. Ты была моим молчаливым спутником все эти годы, и мне хотелось верить, что мои слова каким-то образом дойдут до тебя, но теперь я чувствую: настало время расстаться с этой фантазией. Завтра я выпишусь из отеля, уеду в другой город, а сейчас наконец поставлю точку в этом письме — в этом длинном-предлинном письме, которое я никогда не отправлю, потому что в реальности нет никого, кому его можно отправить, — а потом закрою венецианскую тетрадь и спрячу куда-нибудь с глаз долой. Может быть, однажды кто-нибудь прочтет мое письмо. Как бы я хотела, чтобы это была ты. Но именно эта надежда мешала мне двигаться дальше. Надежда, что ты услышишь меня. Надежда, что ты прочтешь мои письма. Надежда, что ты жива.

Я должна начать все заново. С чистого листа. А значит, начать с самого трудного, — чему я так долго противилась, — прекратить надеяться.

Способна ли я на это?

Думаю, да. Способна.

Ну вот. Прекратила.

Мириам, дорогая, прошу, прости меня.



Твоя любящая сестра Клэр.

БЛЕДНЫЕ ЛЮДИ

28

В последнюю ночь двадцатого века улицы Лондона заполнили бледные люди. Сбившись в плотную толпу, они толкались, продавливая себе путь к Темзе, чтобы глянуть в изумлении на новенький «Лондонский глаз» и дождаться невиданного фейерверка — так называемой «Реки в огне», — обещанного властями.

Толкучка вызывала опасения, поэтому многие жались к Уайтхоллу, однако с набережной не уходили. Среди этих осторожных было немало доморощенных пророков, загодя предсказавших неизбежные жертвы. Когда люди образуют столь густую массу, человеческих трагедий не миновать.

Еще раньше те же люди возвестили крах мировой компьютерной системы, который наступит с последним ударом часов в полночь.

— Хорошо, что я здесь, а не там, — сказала Шейла Тракаллей. — Туда бы я ни за что на свете не пошла.

Занятый делом Бенжамен искоса посмотрел на мать. Ей было уже под семьдесят, но она не переставала его удивлять. Значит, вот это — этот безжизненный, мертвый покой — привлекает ее куда больше, чем разудалый праздник в центре Лондона? Вчетвером они сидели в гостиной их старого дома в Рубери, дома, где родители Бенжамена прожили сорок пять лет, не зная, о чем бы поговорить друг с другом, — и мать довольна? Точнее, вшестером, если считать невестку Сьюзан, которая наверху укладывала спать Антонию. Но Сьюзан вряд ли была способна развеселить компанию. Ее переполняла обида — она злилась на своего мужа Пола, младшего брата Бенжамена, блистательно отсутствовавшего. У нее оставался шанс увидеть мужа в телевизоре, но это обстоятельство лишь распаляло ее гнев.

Эмили, жена Бенжамена, уговаривала свекровь выпить еще полрюмочки «Кавы»:

— Шейла, голубушка, давай. Ведь не каждый же день мы начинаем новое тысячелетие.

Эта дурацкая банальность покоробила Бенжамена, и он потянулся к стопке дисков, высившейся на обеденном столе. Взяв чистую «болванку», он сунул ее в щель DVD-привода, приобретенного несколько дней назад. Бенжамен вздумал продублировать на дисках все, что было в его компьютере, и это занятие требовало много времени. Почти в каждом музыкальном файле было около десяти мегабайт, а таких файлов за пятнадцать лет скопилось более ста пятидесяти (композиции, секвенции, студийные записи).

— Тебе обязательно заниматься этим, Бен? — спросил отец. — Неужто нельзя отдохнуть пару часов в такой знаменательный вечер?

— Оставь его, Колин, — усталым тоном произнесла Эмили. — Он нарочно так себя ведет. Бен не желает веселиться и дает нам это ясно понять.

— Ерунда, — со сдержанным раздражением ответил Бенжамен, не отрывая глаз от экрана ноутбука. — Сколько можно повторять? Необходимо продублировать все до двенадцати часов.

В гостиную спустилась Сьюзан и обессиленно плюхнулась на диван.

— Она уснула? — спросила Шейла.

— Только что. Господи, когда же станет легче? Я пробыла с ней… — она глянула на часы, — сорок пять минут. Она просто лежала рядом со мной, болтала или пела. Это ведь не гиперактивность, как ты думаешь?

— На, — Эмили протянула ей бокал, — выпей. Сьюзан взяла бокал и тут же вскочила, вспомнив, что обещала позвонить своему брату Марку до полуночи.

— Где он сейчас? — поинтересовалась Шейла. — Ты говорила, но я запамятовала.

— В Либерии.

Марк трудился в агентстве Рейтер и никогда не знал, в какой части света он окажется в тот или иной день.

— В Либерии? С ума сойти!

— Там нет разницы во времени. А уж Марк тем более живет по Гринвичу. Я поговорю минут пять. Не беспокойся, Колин, расходы возмещу.

Колин махнул рукой, и Сьюзан убежала в коридор к телефону. Полночь приближалась. Без пятнадцати двенадцать Бенжамен позвонил по мобильному в офис. Адриану, системному администратору фирмы, поручили скопировать все до единого файлы из рабочих компьютеров — четыре тысячи с лишним документов, по его прикидкам, — и в восемь часов вечера он все еще был на работе. Однако на звонок Бенжамена никто не ответил, и он решил, что копирование благополучно завершено. Он всегда мог положиться на Адриана, хотя, будучи старшим партнером, должен был лично убедиться, что данные на клиентов надежно сохранены.

— Сьюзан, началось! Где же Пол? Телевизионные камеры переместились под Купол Миллениума, где в ожидании ударов Биг-Бена собрались политики и знаменитости (те, кого пригласили). Никто толком не знал каким образом, но Полу Тракаллею удалось в самый последний момент добыть входной билет. Ни на жену, ни на трехлетнюю дочку приглашение не распространялось, но Пола это не остановило. Не упускать же возможность оказаться в столь престижной компании. Среди приглашенных членов парламента от Лейбористской партии Пол был самым молодым, и этот факт в самых торжественных выражениях был отмечен в его свежей предвыборной листовке (что наверняка изрядно позабавило избирателей). Придвинув кресла поближе к телевизору, родители Пола напрягали зрение, стараясь различить его на экране.

— Иди к нам, Бенжамен! Часы вот-вот начнут бить.

Бенжамен нехотя поплелся к телевизору, вокруг которого сгрудилась вся семья, и сел рядом с женой. Она положила руку ему на колено, протянула бокал «Кавы». Он отпил, поморщился: боже, встречать новое тысячелетие шипучкой из супермаркета! Могли бы и расстараться ради такого случая. Бенжамен взглянул на экран и увидел улыбающуюся физиономию премьер-министра, за которого вместе с миллионами британцев и с неподдельным энтузиазмом он голосовал два с половиной года назад. Губы премьер-министра шевелились, он пел «С давних, давних пор»,[2] рядом с ним стояла королева — оба они то и дело умолкали. Неужто там до сих пор не выучили слов этой чертовой песни?

— Счастливого нового тысячелетия, дорогой. — Эмили поцеловала мужа в губы.

Бенжамен ответил ей тем же, затем обнял отца, мать и уже собрался поцеловать Сьюзан, как невестка вдруг прильнула к телевизору:

— Смотрите, вот он!

Это был Пол, никаких сомнений. Он стоял среди однопартийцев, вытягивая шею, а когда премьер-министр двинулся вдоль ряда своих политических сподвижников, поздравляя, хлопая по спинам и пожимая руки, Пол умудрился на пару секунд задержать на себе его взгляд, при этом в глазах премьер-министра проскользнуло явное замешательство, не говоря уж о полной неспособности припомнить имя этого молодого человека.

— Молодец, Пол! — крикнула Шейла телевизору. — Ты туда пробился. Ты всем показал.

— Ай-ай-ай! — спохватился Колин и бросился к тумбочке. — Я забыл поставить видеокассету. Ах ты дьявол!

Двадцать минут спустя, когда пение закончилось, а «Река в огне», ко всеобщему разочарованию, с шипением потухла, зазвонил телефон. Из Йоркшира звонила Лоис, сестра Бенжамена.

— Они устроили свой фейерверк — в саду, — доложил Колин остальным членам семьи. — Все соседи собрались. Почти все, кто живет на их улице. — Он снова опустился в кресло и отхлебнул вина. — Две тысячи, — с удивлением произнес он, надул щеки и выпустил воздух. — Вот уж не думал, что доживу до этого.

Шейла Тракаллей направилась на кухню ставить чайник.

— Не знаю, — пробормотала она на ходу, ни к кому конкретно не обращаясь, — по мне, так все то же самое.

Вернувшись к компьютеру, Бенжамен обнаружил, что его файлы живы-здоровы — пока, по крайней мере, — а календарь, даже не пикнув, выставил 01-01-2000. Но Бенжамен продолжил копирование материалов. И внезапно ему вспомнилось, как почти тридцать лет назад он делал уроки за этим же столом, в этом же доме, а его родители сидели перед телевизором в тех же самых креслах. Тогда рядом с ним были брат и сестра, а не жена и невестка, но такую перемену радикальной не назовешь, верно? Не похоже, чтобы его жизнь за три десятилетия сколько-нибудь изменилась.

Мать подала ему кружку с чаем на вытянутой руке. Бенжамен взял чай и подумал: «Нет, ты права. Все то же самое».

27

На нынешнем этапе своей карьеры Пол Тракаллей занимал должность парламентского секретаря одного из замминистров в Министерстве внутренних дел. Положение двусмысленное и неудовлетворительное, полагал Пол, и чем дальше, тем больше. Его должность традиционно считалась ступенькой вверх по лестнице, ведущей к настоящей министерской работе, но пока Пол лишь исполнял незаметную и немногословную роль посыльного, отвечая в основном за контакты между замминистра и рядовыми парламентариями. Делиться с журналистами собственным мнением о том, что происходит в министерстве, ему не разрешали, а если точнее, настоятельно советовали вообще избегать прессы. Однако Пол пошел в политику не для того, чтобы делать черную работу, оставаясь в тени. У него были убеждения — твердые убеждения, по большей части совпадающие с линией партии, — и он стремился высказывать их при любой возможности. Молодые и менее опытные члены парламента, завидев репортера либо микрофон, обычно норовили смыться; на их фоне Пол приобрел репутацию человека, который не только не станет молчать, но и, как правило, скажет что-нибудь, достойное цитирования. Редакторы крупных газет начали звонить ему с просьбой о статье или колонке, а корреспонденты из парламентского пула гонялись за ним, чтобы получить комментарий по злободневным вопросам, даже когда (или, скорее, особенно когда) Пол был не совсем в теме.

Наивностью Пол не отличался. Он понимал, что журналисты с радостью поймают его на слове. Он понимал также, что люди, голосовавшие за него, возлагали определенные надежды на лейбористское правительство, однако некоторые его личные воззрения, объяви он о них открыто и публично, шокировали бы их; избиратели встревожились бы и почувствовали себя преданными. Полу приходилось осторожничать, и это начинало ему досаждать. Минуло почти три года его первого депутатского срока, и рутина парламентской жизни (половина недели в центре Лондона, а затем долгие, очень долгие выходные с женой и дочерью в родном избирательном округе в Мидлендсе) надоела ему до смерти. Пол маялся и жаждал перемен — скорых, радикальных. Чувствуя, как его одолевает косность, утягивающая в преждевременные самодовольство и апатию, Пол искал чего-то, что встряхнуло бы его, возродило к новой жизни.

В итоге Пол нашел то, что искал, — февральским вечером 2000 года, в четверг, и (вот уж чего он никак не ожидал) с подачи своего брата.

* * *

Бенжамен разложил гладильную доску, Эмили сидела перед телевизором. Она смотрела, как команда суперпрофессиональных садовников, которых обычно нанимают знаменитости, превращает голый городской двор в цветущий оазис с дополнительными удобствами: дорожка с настилом, площадка для барбекю, водяная инсталляция, — и на все про все им хватает одной недели. За окном виднелся их собственный сад, невзрачный и запущенный.

— Давай я поглажу, — предложила Эмили.

— Глупости. Я умею гладить рубашки.

Резкий, грубый ответ не входил в его намерения, однако прозвучал он именно так. По правде говоря, Бенжамен предпочел бы, чтобы жена взялась за утюг. Он не любил гладить рубашки, это у него не очень хорошо получалось. Если бы он действительно отправлялся ужинать a deux[3] со своим братом Полом, как было сказано жене, он бы с легким сердцем позволил Эмили погладить рубашку. Но на ужине будет присутствовать третий человек — Мальвина; этой информацией Бенжамен с Эмили не поделился, отчего чувствовал себя виноватым. Несмотря на присущий ему аналитический склад ума, на сей раз Бенжамен не стал разбираться, в чем он, собственно, провинился. Он лишь сознавал чувство вины и догадывался, что поглаженная Эмили рубашка, которую он собирается надеть, это чувство только усилит.

Он принялся гладить. Стоило ему провести утюгом по одной стороне рукава, как на другой появлялись две-три бросающиеся в глаза складки, которых прежде не было. Так случалось постоянно, и Бенжамен недоумевал, откуда эти складки берутся.

Садоводческую программу сменило кулинарное шоу: невероятно гламурная девица, проживающая в невероятно элегантном доме, готовила малюсенькие порции восхитительных блюд, не забывая при этом встряхивать волосами, кокетливо надувать губы, глядя в камеру, и слизывать остатки жирного соуса с пальцев в манере, определенно позаимствованной из практики орального секса. Утюжа в пятый раз манжеты, Бенжамен обнаружил, что у него эрекция. За пять минут девица с невероятной легкостью состряпала десерт: абрикосы, начиненные фисташками со взбитыми сливками, — и тут Бенжамен услыхал, как запищала микроволновка. В рекламной паузе Эмили поставила разогревать макароны с сыром из «Маркса и Спенсера», и теперь, вывалив макароны в тарелку, машинально поглощала их, не отрываясь от телевизионной эротической гастрономии; глаза ее завистливо блестели.

Так почему он не сказал ей? — все же задался вопросом Бенжамен. Мысленно он перенесся на три месяца назад, в ноябрьский день прошлого, 1999 года, когда в кафе «Уотерстоунза» на Брод-стрит Мальвина села за соседний столик. Время близилось к семи, к концу рабочего дня. В принципе, он должен был уже вернуться домой, к Эмили. Но в тот вечер — как и во многие другие вечера — он сказал жене, что ему придется поработать допоздна. Не с целью улизнуть, чтобы провести несколько часов с любовницей (у Бенжамена отродясь не водилось любовницы), но чтобы урвать полчаса одиночества, побыть наедине с книгой и с собственными мыслями, прежде чем вернуться в более беспросветное, более тягостное одиночество их семейной жизни.

Довольно скоро он заметил, что молодая худенькая девушка за соседним столиком пытается привлечь его внимание. Она ловила его взгляд, улыбалась и с таким любопытством посматривала на книгу, которую он читал (биографию Дебюсси), что в конце концов ему ничего не оставалось, как заговорить с ней — исключительно из вежливости. Девушка поспешила сообщить, что она студентка, изучает СМИ в Лондонском университете, а в Бирмингем приехала на пару дней в гости к друзьям. Очевидно, к близким друзьям, потому что она навещала их регулярно: со дня знакомства Мальвина и Бенжамен встречались (в том же кафе, предварительно сговорившись) по крайней мере раз в две недели, а то и чаще: и очень скоро (для Бенжамена, во всяком случае) эти встречи стали напоминать не просто дружеские посиделки за чашкой кофе, но свидания. За несколько минут до появления Мальвины Бенжамена от волнения начинало подташнивать. В компании с ней он никак не мог доесть заказанное пирожное или бутерброд. Его желудок сжимался, превращаясь в стиснутый кулак. Испытывала ли она сходные ощущения, он понятия не имел. Наверное, испытывала, иначе зачем она вообще навязала ему свое общество? Конечно, его волосы седеют, подбородок слегка отвисает, а живот пухнет в соответствии с некими неведомыми законами, абсолютно не согласующимися с количеством съеденного. Означает ли все это, что Бенжамен более не способен нравиться женщинам? По-видимому, нет. Но куда серьезнее его беспокоило другое: аура неудачи, несбывшихся надежд, облепившая его в последнее время. Старые друзья успели свыкнуться с этим, но Бенжамен не сомневался: свежий человек немедленно распознает и остро почувствует эту ауру при первом же знакомстве. Но, как ни странно, Мальвина вроде бы ничего не замечала. Она встречалась с ним снова и снова. Еще ни разу не отказалась от приглашения выпить кофе или вина. Она даже появилась на концерте воссоединившейся группы Бенжамена в «Рюмке и бутылке» накануне Рождества.

Что же в нем настолько заинтересовало ее? — невольно удивлялся Бенжамен. Он по-прежнему не мог ответить на этот вопрос, хотя они провели вместе немало часов, и Мальвина с неослабевающим вниманием слушала его рассказы о двадцати годах в бухгалтерской фирме, о куда более краткой, без отрыва от работы, музыкальной карьере в 1980-х и (самом сокровенном в некотором смысле) о романе, над которым Бенжамен трудился много лет; роман успел разрастись до нескольких тысяч страниц, но к завершению был близок не более, чем тогда, когда Бенжамен писал первую главу. Мальвина с ненасытной жадностью впитывала любые подробности его личной жизни, а в ответ изредка, скупо откровенничала о себе. В частности, выяснилось, что она тоже начинающий писатель и стопка ее неопубликованных стихотворений пополам с прозой непрерывно растет. Бенжамен — естественно — попросил показать что-нибудь из написанного, но Мальвина (столь же естественно) до сих пор не откликнулась на его просьбу. Возможно, она просто стеснялась. Однако вовсе не любопытство двигало Бенжаменом. Он искренне хотел ей помочь, если это окажется в его силах. В глубине души его не переставал мучить страх — не облеченный в слова и даже толком не сознаваемый, — что эти чудесные встречи, преобразившие его жизнь, могут в любой момент оборваться. И он рвался помогать ей как можно больше, оказывать как можно больше услуг, чтобы стать в какой-то степени незаменимым в ее жизни, уменьшая тем самым вероятность ей наскучить. Именно по этой причине он предложил познакомить Мальвину с Полом.

Второкурсница Мальвина писала научную работу в 20 ООО слов о взаимоотношениях новых лейбористов и СМИ. Тема была весьма обширной, и Бенжамен начал подозревать, что Мальвина с ней не справляется. Он знал, что она уже не укладывается в сроки, и улавливал нотку паники в ее голосе, когда она упоминала о курсовой. Предложение написать работу за нее (что Бенжамен охотно бы сделал) она наверняка отвергла бы, и тогда он решил прибегнуть к иной разновидности деятельного участия, предоставив Мальвине прямой доступ к восходящей новолейбористской звезде. О таком полевом исследовании никто из ее сокурсников и мечтать не мог.

— А это обязательно? — жалобно спросил Пол, когда Бенжамен изложил ему свою просьбу по телефону.

— Нет, конечно, нет, — ответил Бенжамен. — Но это займет не больше двух часов. Мы могли бы просто поужинать втроем, когда вы оба одновременно окажетесь в Бирмингеме. Приятно поболтаем, не более того.

После непродолжительной паузы Пол отреагировал так:

— Она симпатичная?

Бенжамен задумался на секунду, прежде чем ответить: «Да». И это была лишь констатация факта. К тому же не воздававшая должное Мальвине в полной мере. Бенжамену и в голову не пришло, что Пол мог задать такой вопрос не мимоходом, не из простого обывательского любопытства; только не Пол — женатый человек и отец маленькой прелестной девочки.

Но с другой стороны, Бенжамен и сам был женат, однако до сих пор он ни словом не обмолвился жене о Мальвине. И сегодня вечером, когда прозвенел дверной звонок, Бенжамен внезапно подумал, что сейчас как никогда важно, чтобы Эмили не узнала о его новом знакомстве, ни в коем случае не проведала о существовании Мальвины.

С этой тревожной мыслью он бросился открывать дверь.

— Ты ведь не пойдешь в этой старой рубахе, правда? — с порога спросил брат. Сам Пол был одет в сшитый на заказ костюм от Освальда Бетанга.

— Я глажу другую. Входи, — пригласил Бенжамен и добавил театральным шепотом: — Послушай, Пол, учти: мы сегодня ни с кем не встречаемся.

— Да? — От Пола ощутимо повеяло разочарованием. — А я думал, что ужин для того и затеян. Разве та девушка не хочет взять у меня интервью?

— Хочет, хочет.

— И когда же мы с ней увидимся?

— Сегодня.

— Но ты же сказал, что мы ужинаем вдвоем.

— Сказал. Но на самом деле втроем. Ты что, не понимаешь?

— Абсолютно.

— Эмили ничего не знает.

— Чего не знает?

— О том, что она придет на ужин.

— Эмили ужинает с нами? Отлично. Но почему ты ей об этом не сказал?

— Да нет же… С нами ужинает Мальвина. А не Эмили. Но она об этом не знает.

— Она не знает, что не идет с нами ужинать? То есть она думает, что идет?

— Послушай. Эмили не знает… Пол нетерпеливо отпихнул брата.

— Бенжамен, я не могу тратить время на всякую ерунду. Я только что провел сорок пять мучительных минут с нашими родителями, и во мне крепнет убеждение, что в гены нашей семьи вкралось безумие, которое ты, похоже, унаследовал. Так мы идем ужинать или нет?

Они прошли в гостиную, и Бенжамен догладил рубаху. Пол попытался вступить с Эмили в светскую беседу, но, не преуспев, молча сидел рядом на диване, наблюдая, как кулинарная богиня чистит банан нежными пальчиками, а потом рассеянно прикасается к его верхушке пухлыми губками.

— Блин, вот кого бы я трахнул, — пробормотал Пол. И непонятно было, заметил ли он, что произнес эту фразу вслух.

В машине Пола по дороге в развлекательный комплекс «Бриндли», где в ресторане «Ле пти блан» у них был заказан столик, Бенжамен поинтересовался:

— Чем тебя так измучили мама с папой?

— Ты давно к ним заходил?

— Я бываю у них раз в неделю, — ответил Бенжамен и вздрогнул, услыхав в своем голосе нравоучительную интонацию.

— А тебе не кажется, что они становятся странными? Или они всегда такими были? Когда я сказал отцу, что мы с тобой едем в город, знаешь, что он мне выдал? «Будьте начеку, там кругом бандиты».

Бенжамен нахмурился:

— Бандиты? Какие бандиты?

— Представления не имею. Он не объяснил. Он только уверен, что если мы отправляемся в центр города в четверг вечером, то на нас непременно нападут какие-нибудь бандиты. У него крыша едет.

— Мать с отцом просто стареют, вот и все, — сказал Бенжамен. — Стареют и почти не выходят из дома. Не придирайся к ним.

Пол хмыкнул и замолчал. Он был оголтелым водителем, проскакивал на желтый свет и слепил фарами любого, кто едет недостаточно быстро, но сегодня Пол не мог сосредоточиться на вождении. Одну руку он держал на руле, а другую у рта, то и дело покусывая пальцы. Бенжамен помнил этот жест с детства: он означал, что брат нервничает и чем-то серьезно озабочен.

— Все нормально, Пол?

— Что? А, да, все прекрасно.

— Сьюзан в порядке?

— Вроде бы.

— Ты не… Мне показалось, тебя что-то беспокоит.

Пол метнул взгляд на брата. Трудно было сказать, благодарен ли он Бенжамену за заботу или раздражен тем, что тревога, которую он испытывал, вышла наружу.

— Сегодня в коридоре меня подловил журналист. Спросил о «Рейлтреке», и… в общем, я не обдумал хорошенько свой ответ. И возможно, вляпался.

Днем в прессе появилось сообщение, что ответственность за безопасность на железной дороге отныне возлагается на «Рейлтрек» — частную компанию, а вовсе не на подотчетную государству структуру, как того требовали многие, возмущенные положением дел в отрасли. Пол всей душой одобрял принятое решение (политический инстинкт склонял его к благожелательности по отношению к частному сектору) и был только рад высказаться публично на эту тему, предполагая, что партийное руководство оценит его красноречивость. Но похоже, он перегнул палку.

— Выяснилось, — продолжил Пол, — что те, кто выступает против, потеряли родных в Паддингтонской катастрофе. Поэтому «Рейлтреку» они не доверяют.

— Этого можно было ожидать.

— Ладно, разумеется, они скорбят. Это понятно. Но взваливать вину на правительство за любой пустяк, кому от этого легче? Мы погружаемся в культуру вины, тебе не кажется? Подражаем Америке, только в худших ее проявлениях.

— Что именно ты сказал?

— Парень был из «Миррор». Он спросил: «Что вы скажете семьям, осиротевшим после Паддингтонской катастрофы и называющим это решение оскорблением памяти их погибших родственников?» Ну, сначала я сказал, что уважаю их чувства, но, ясное дело, эти слова он вырежет. И я точно знаю, что он оставит. Мою последнюю фразу: «Тем, кто пытается нажиться на трагедии, унесшей человеческие жизни, следовало бы усовеститься».

— Имелись в виду семьи погибших?

— Конечно, нет. Я намекал на людей, которые используют горюющих родственников, чтобы набрать политические очки. Вот что я имел в виду.

Бенжамен цокнул языком:

— Слишком уж тонко ты выразился. Тебя обзовут наглой бессердечной сволочью.

— Знаю, чтоб их, — буркнул Пол себе под нос, разглядывая бывший кинотеатр «Эй-би-си» на Бристоль-роуд, где уже много лет располагался громадный ангар «Макдоналдса» и где обслуживали тех, кто желал перекусить, не выходя из машины. — Расскажи о девушке, с которой мы встречаемся. Надеюсь, она поднимет мне настроение?

— Ее зовут Мальвина. Очень неглупая девушка. Живет между Лондоном и Бирмингемом, насколько мне известно. Хочет порасспросить тебя об отношениях с журналистами. Она очень толковая, и ей нужны какие-нибудь сведения из первых рук.

— Ха, — мрачно отозвался Пол. — Самый подходящий момент.

* * *

Позже, вспоминая тот вечер, Бенжамен сообразил, что с его стороны было глупо не предвидеть перемен в облике Мальвины. Общение с младшим братом давно стало для него обыденностью — утомительной обыденностью, — и он никак не мог привыкнуть к мысли, что теперь в глазах многих людей Пол — знаменитость, а встреча с ним — событие, для которого не грех принарядиться. Когда они приехали в «Ле пти блан» и обнаружили, что Мальвина уже ждет их за столиком у окна, у Бенжамена перехватило дыхание, от неожиданности и восхищения он не сразу обрел голос. Бенжамен и раньше видел ее накрашенной, но никогда столь смело и искусно, никогда прежде ее волосы не рассыпались в столь тщательно продуманном беспорядке, и никогда, если ему не изменяла память, она не надевала юбку, настолько короткую и вызывающую. Он поцеловал Мальвину в надушенную щеку — как самозабвенно Бенжамен предвкушал это мгновение, и как быстро оно проходило, — затем обернулся, чтобы представить брата, но, по-видимому, опоздал. Пол уже держал Мальвину за руку, да так почтительно и деликатно, что Бенжамену почудилось, что Пол сейчас не пожмет девушке руку, но поцелует.

Он заметил, как они встретились взглядом и как оба торопливо отвели глаза. Заметил, каким жестом Пол поправил галстук, а Мальвина одернула юбку, садясь. Сердце Бенжамена заныло. Уж не совершил ли он самую большую ошибку в своей жизни, промелькнуло у него в голове.

Пока Бенжамен ковырялся в первом блюде — тайский салат с курицей, зеленой папайей и спаржей, — Пол в дружелюбной самокритичной манере поведал Мальвине о дурацкой реплике, брошенной им журналисту сегодня днем, а вскоре он уже рассуждал о неуютной, по его мнению, взаимозависимости между правительством, с одной стороны, и прессой, радио, телевидением — с другой. Бенжамен не раз слышал эти речи, но в тот вечер его поразило, каким осведомленным выглядел Пол, каким авторитетным. Вдобавок, размышлял Бенжамен, его брат с некоторых пор отсвечивал гламуром, тем гламуром, что порождается властью, — пусть даже ограниченной властью, которой Пол в его нынешнем положении располагал. Мальвина слушала, кивала, иногда что-то записывала в блокнот. Сама она сперва говорила очень мало, словно ее сковывала мысль о том, что Пол тратит свое драгоценное время на просветительскую беседу с какой-то студенткой. Когда подали второе блюдо — жареное филе сибаса с кабачками, фенхелем и разноцветным соусом, — Бенжамен отметил, что центр тяжести начал потихоньку смещаться. Мальвина разговорилась, и Пол уже не только делился информацией, но и задавал вопросы, желая услышать мнение собеседницы, и было видно, что это одновременно удивляло и льстило ей. Что до Бенжамена, он погрузился в угрюмое молчание, в котором пребывал вплоть до десерта. Вяло жуя печеные фрукты, он наблюдал, как они уплетают шоколадный коктейль, залитый теплым заварным кремом, один на двоих, орудуя одной ложкой с длинной ручкой. К этому времени Бенжамен уже чувствовал с уверенностью, увесистым комом отягощавшей желудок, что свершилось нечто, абсолютно немыслимое еще пару часов назад: он потерял Мальвину. Потерял! Но владел ли он ею прежде? В каком-то отношении так оно и было: ведь пока продолжались их двусмысленные еженедельные встречи, он по крайней мере мог предаваться фантазиям о Мальвине, мечтая, что их дружба каким-то чудом (Бенжамен твердо верил в чудеса) мутирует в нечто иное, в нечто ошеломительное. До сих пор он избегал вдаваться в детали; не задумывался о боли, которую причинит Эмили — и самому себе, — если зайдет слишком далеко по этой опасной тропе. Это были лишь фантазии, и, возможно, они таковыми и остались бы, но Бенжамен жил своими фантазиями — всегда: они для него столь же материальны, как и распорядок рабочего дня или субботний поход в супермаркет; и как же жестоко, непростительно жестоко отнимать у него эти бледные образы, единственное его достояние. Его медленно охватывало душное цепкое отчаяние, а застарелая неприязнь к брату разгоралась с новой силой.

— То есть, насколько я понял, вы утверждаете, — разглагольствовал Пол, — что политический дискурс превратился в своего рода поле битвы, на котором между политиками и журналистами ежедневно ведутся бои из-за спорных значений слов.

— Да… Потому что политики стали так аккуратно подбирать выражения, а политические высказывания стали такими размытыми, что журналистам приходится брать на себя толкование чужих слов. Теперь не важно, что вы, ребята, скажете, теперь важно, как это интерпретируют.

Пол наморщил лоб и слизал остатки жидкого шоколада с выпуклой стороны их общей ложки.

— По-моему, вы чересчур циничны, — произнес он. — Слова имеют значения — традиционные значения, — и журналисты не в силах их изменить. Иногда я даже жалею об этом. Как сегодня, например, после того, что я сказанул парню из «Миррор»: «Тем, кто хочет нажиться на трагедии, унесшей человеческие жизни, следовало бы усовеститься». И все, обратного пути нет. Фраза прозвучит мерзко, как ее ни подавай.

— Согласна, — кивнула Мальвина. — Но что, если вы заявите, что ваши слова вырвали из контекста, исковеркав смысл?

— Как же я смогу это доказать?

— Объяснив, что вы вовсе не имели в виду семьи, потерявшие близких в катастрофе. На самом деле — в принципе поддерживая приватизацию железной дороги, — вы дали предупреждающий залп по новым железнодорожным компаниям, предостерегая их от соблазна нажиться на человеческих жизнях, поставив прибыль впереди безопасности. А значит, это им следует вспомнить о совести. — Она хитро, азартно улыбнулась. — Как вам такой поворот?

Пол в изумлении уставился на нее. Он не до конца понимал, к чему она клонит, но ему полегчало — впервые после ляпа, допущенного сегодня, гнетущая тревога начала понемногу отпускать.

— До чего же емкое слово вы употребили, — продолжала Мальвина. — «Нажиться». Оно воплощение опасности, верно? Когда люди видят во всем только деньги. Вы просто очень ловко выразились. Очень иронично. — Опять та же улыбка. — Ведь это была ирония, правда?

Пол кивнул, задумчиво и не спуская с нее глаз.

— Ирония — это очень современно, — заверила его Мальвина. — Очень актуально… Видите, вам больше не нужно уточнять, что вы имели в виду. Более того, вы можете вообще ничего не иметь в виду, когда высказываетесь. В этом-то вся и прелесть.

Пол сидел молча, не шевелясь, загипнотизированный ее словами, уверенностью, невозмутимостью. Ее молодостью. Затем он сказал:

— Мальвина, а почему бы вам не поработать у меня?

Она недоверчиво рассмеялась:

— Поработать? И вы меня возьмете? Я же всего-навсего студентка!

— Будете трудиться один день в неделю. Ну, максимум два. Станете моим… — он прикинул про себя, как могла бы называться ее должность, — медийным консультантом.

— О, Пол, не говорите ерунды. — Она отвернулась и покраснела. — У меня нет опыта.

— Мне не опыт требуется. Мне требуется человек с парой ясных глаз.

— Зачем вам медийный консультант?

— Затем, что я не могу обойтись без СМИ, но я не умею с ними общаться. А вы умеете. И вы реально способны помочь. Будете чем-то вроде буфера, проводника…

Он замялся, подыскивая нужное слово, и Бенжамен пробормотал:

— Это противоположные понятия.

Пол и Мальвина разом глянули на него — за последние минут двадцать он впервые открыл рот, чтобы что-то сказать, — и Бенжамен пояснил:

— Буфер и проводник. Они означают противоположные вещи. Нельзя быть тем и другим одновременно.

— Слыхали? — нашелся Пол. — Слова способны менять значение в зависимости от нашего желания. Кто бы сомневался, в наш-то век иронии.

* * *

Пол вызвался подбросить Мальвину на станцию «Нью-стрит», иначе она рисковала опоздать на последний поезд до Лондона. Счет за ужин он прибрал, оплатив его быстро и незаметно, пока Мальвина ходила в туалет.

— Что ты, собственно, затеял, Пол? — прошипел Бенжамен. Они стояли перед входом в ресторан, дожидаясь свою спутницу. — Ты не можешь ее нанять.

— Почему нет? Мне на это выдают средства.

— Ты знаешь, сколько ей лет?

— Да при чем тут это? А ты знаешь? Бенжамену пришлось сознаться, что он не в курсе: он много чего не знал о Мальвине. Впрочем, когда она уселась на переднем сиденье машины рядом с Полом, ему пришло в голову, что разница в возрасте между ними не сильно бросается в глаза. Пол выглядел изрядно моложе своих тридцати пяти, а Мальвина… казалась девушкой без возраста; во всяком случае, сегодня вечером. Красивая пара, подумал Бенжамен, скрежеща зубами.

Окно рядом с пассажирским сиденьем мерцающего черного БМВ Пола бесшумно сползло вниз, и Мальвина выглянула наружу.

— До скорого, — ласково попрощалась она, но на сей раз они не поцеловались.

— Держи хвост пистолетом, Марсель, — крикнул Пол, который любил позлить брата, рекомендуя его новым знакомым в качестве «нашего ответа Прусту».

Бенжамен свирепо глянул на него и рявкнул:

— Постараюсь. — Его ответная колкость — лучшее, что он сумел придумать, — звучала так: — Передай привет жене и дочке. Не забудь.

Пол кивнул — с непроницаемым видом, как обычно, — и автомобиль, взвизгнув шинами по асфальту, умчался прочь, а с ним и Мальвина.

Дождь начал накрапывать, когда Бенжамен медленно плелся к автобусной остановке на улице Навигации.

26

Посередине моста Ламбет Пол резко остановился и, опершись ногой на бордюр, попробовал отдышаться. Мускулы на ногах, непривычные крутить педали целых полторы мили, подрагивали, отдавая тупой болью. Спустя несколько секунд Пол развернул велосипед на девяносто градусов и двинул к восточному парапету моста. Когда он слезал с седла, женщина за рулем массивного грузовика с бутылочно-зеленым верхом — средства передвижения, более пригодного для транспортировки продуктовых пайков по непредсказуемым тропам между Мазар-эль-Шариф и Кабулом, чем для доставки в «Теско» и обратно семейства из трех человек, вальяжно устроившихся в его недрах, — сердито просигналила и лихо вильнула вбок, не выпуская из ладони мобильного телефона. Промахнись она на три дюйма, и Полу пришел бы конец. Но он и ухом не повел. Пол давно понял, что в центре Лондона, где водители и велосипедисты находятся в перманентном состоянии необъявленной войны, игры со смертью — будничное явление. А кроме того, происшествие отлично укладывается в его новую колонку «Парламентарий жмет на педаль», которой Мальвина намеревалась заинтересовать редактора бесплатной газеты из тех, что каждое утро распространяют в метро. Мальвина очень серьезно отнеслась к своей новой работе, она фонтанировала идеями. Кроме велосипедных прогулок, она предложила Полу появиться на популярной сатирической телепередаче; Мальвина была знакома с одним из продюсеров и собиралась обсудить с ним этот вопрос при первой же возможности. Она оказалась куда более активной и куда более полезной, чем Пол мог предположить.

Он поставил велосипед на тротуар и облокотился на перила. Подперев подбородок руками, он разглядывал панораму, которая не переставала его завораживать: слева — Вестминстерский дворец, залитый маслянистым светом, его зыбкое отражение золотым пятном ложилось на черную металлическую поверхность спящей Темзы, а справа — недавний выскочка, Лондонский Глаз, самое смелое, изящное и крупное сооружение в округе; разрисовывая реку синими неоновыми красками, колесо с невозмутимым нахальством преображало городской пейзаж. Дворец символизировал традицию и преемственность — то, к чему Пол относился с наибольшим подозрением. Второй символизировал — что? Великолепную бесполезность. «Глаз» был машиной, безупречной машиной для делания денег, показывающей людям много раз виденное, но только с иных точек зрения. Чертово колесо и дворец примыкали друг к другу, существуя бок о бок, поделив господство над этой частью Лондона в результате фантастического, насильственного и прекрасного перемирия. А Пол стоял между ними, трепеща от нахлынувшего восторга и веры в высшую справедливость жизни, в итоге забросившей его в это место и в это время. Исполнив тем самым его предназначение.

* * *

Дуг Андертон ждал Пола в одном из вестминстерских ресторанов, специализирующемся на англо-индийской кухне. До недавнего времени в этом помещении находился библиотечный абонемент, и наверху, на галерее, стены до сих пор были выложены книгами, так что посетители, уже польщенные атмосферой исключительности, создаваемой экстравагантными ценами, могли испытать дополнительную внутреннюю дрожь при мысли, что туда, где они обедают, когда-то пускали обычную публику сообразно с демократическими идеалами, ныне устаревшими и комичными. Перед Дугом лежал комментарий одного из его конкурентов по газетным публикациям; прихлебывая ананасовый «Беллини», он изучал статью то ли сосредоточенно, то ли с ревнивым презрением — трудно было определить, что именно омрачало его чело. Его подчеркнуто пролетарский прикид (джинсы, куртка из того же материала и футболка) отнюдь не умалял впечатления, что в этом ресторане Дуг чувствует себя весьма непринужденно.

— Здравствуй, — Пол протянул руку и приветливо улыбнулся.

Сложив газету, Дуг ответил коротким рукопожатием:

— Привет, Тракаллей.

— Тракаллей? — Пол сел напротив. Он был явно настроен на неформальное общение. — Не слишком ли официально, учитывая двадцать один год знакомства?

— Ты опоздал на десять минут, — упрекнул его Дуг. — Проблемы с парковкой?

— Я приехал на велосипеде. — Пол отпил воды без газа. (Позже за бутылку этого напитка с них сдерут больше минимальной почасовой оплаты труда, установленной новыми лейбористами.) — Я теперь всюду езжу на велике. Мальвина считает, что это пойдет мне на пользу.

Дуг расхохотался:

— И она помешана на здоровье? Впрочем, я думал, что твою жену зовут Сьюзан.

— Правильно думал. А здоровье тут ни при чем. Мальвина — мой медийный консультант. Ты говорил с ней по телефону.

— Ах да. Ну конечно. Как я мог забыть. Твой… медийный консультант, — повторил Дуг, нарочито растягивая слова. — Ладно, давай закажем что-нибудь и по-быстрому покончим с вводной частью: чем ты занимался последние двадцать лет и прочей фигней. Чтобы потом спокойно поесть.