— Умница… Желаю вам хорошо провести время в Нормандии. Возможно, эта поездка — как раз то, что вам обоим необходимо. И совместный отдых сотворит чудо.
— Может быть, — скептически ответил Бенжамен. — Хотя вряд ли.
— Поезжайте в Этрета, — посоветовала Клэр.
— Куда?
— Это на побережье, рядом с Гавром. Там фантастические скалы. Я заезжала туда полтора года назад, перед самым возвращением в Англию. На меловой вершине можно стоять часами… — Она умолкла, припоминая. — Ну, это просто один из вариантов.
— Ладно, мы туда отправимся.
— И не забудь… Не забудь, о чем мы говорили. И о своем обещании.
— Да, я помню. «Подстричь и высушить». Сперва Клэр подумала, он шутит, и тут же со вздохом осознала свою ошибку, но поправлять Бенжамена не стала — без толку.
— Бен, ты никогда не задавался вопросом, почему я с тобой вожусь? — сказала она. — Я, бывает, себя об этом спрашиваю.
Ответа, разумеется, не последовало. Но в интонации Клэр даже Бенжамен различил — и растрогался — грустную самоиронию, и немного погодя, когда он ехал из Малверна, ориентируясь на полуночные фонари, горевшие на шоссе М5, Бенжамена посетило прозрение. Настроив приемник на Радио-3, он сразу узнал звучавшую музыку: «Песнь девственниц» из оратории Артура Онеггера «Юдифь». Бенжамену порою приходило в голову, что из всех бесполезных талантов, которыми его обременила жизнь, самым никчемным было умение с первого такта определять, какому мало-мальски значительному композитору двадцатого века принадлежит тот или иной музыкальный отрывок. Но сейчас Бенжамен был даже доволен: он не слушал эту запись по меньшей мере лет десять, и хотя нельзя сказать, что оратория в целом производила на него неизгладимое впечатление, «Песнь девственниц» всегда была одним из его любимых произведений; он включал «Песнь», когда испытывал потребность в утешении, которое эфемерная простота этой детской мелодии-паутинки неизменно ему предоставляла. И теперь, глядя в зеркало заднего вида на отражение желтой луны и огни Малверна внизу (зная, что один из них — освещенное окно в гостиной Клэр) и слушая этот мотив, который когда-то значил для него так много, Бенжамен ощутил прилив радости и покоя при мысли, что они с Клэр вот уже двадцать лет остаются друзьями. Но это было еще не все: впервые он признался себе, что Клэр всегда ждала от него большего, чем просто дружба, мысль, которая вплоть до нынешнего момента наверняка испугала бы его, иначе он не отмахивался бы от нее столько лет, не подавлял бы столь безжалостно. Но сегодня вечером страх вдруг покинул его. Нет, ему не захотелось развернуться на сто восемьдесят градусов, чтобы рвануть обратно в Малверн и провести ночь с Клэр. Чувство, захватившее его, было более сложным. Выходило, что сочетание прозрачной мелодии Онеггера и желтой луны, символа самых глубинных его желаний, приобрело сегодня очертания предзнаменования, стрелки, указывающей в будущее, в самой глубине которого — где-то вдалеке, но никогда не угасая, излучая надежность, — горела лампа в домике Клэр. И когда эта прекрасная уверенность овладела им, Бенжамен обнаружил, что его колотит дрожь; пришлось свернуть на обочину и затормозить, смахивая горячие слезы.
Он стоял на обочине, пока не закончилась музыка, затем, с трудом переведя дыхание, снова вырулил на проезжую часть и продолжил путь на север — назад в город, домой, в спальню, где Эмили зевает над нечитаным романом, и вся она — с головы до ног — словно перечень невысказанных упреков.
9
18 июля 2001 г.
Этрета
Милый Эндрю,
Я обещала прислать открытку из Нормандии. Так вот, тебе повезло — ты получишь нечто более весомое. Паром, на который у меня забронирован билет, отчалит лишь через пару дней, и, признаться, я сыта по горло окрестными достопримечательностями, монастырями и соборами. Поэтому до отъезда буду сидеть в отеле, стараясь хорошенько все обдумать и успокоиться. Мне о многом надо подумать. Но не волнуйся: со мной все хорошо. Что бы ни случилось — а я знаю, в ближайшие дни и месяцы на меня обрушится немало неприятностей, «сложностей», как выразился бы мой обожаемый финансовый консультант, — я приняла решение, от которого не отступлю.
А если ты удивился, увидев, что предыдущий абзац написан от первого лица единственного числа, то с этим все просто: я здесь одна. Бенжамен уехал. Вчера. Вроде бы в Париж, но я не уверена, и, если быть до конца честной, мне это абсолютно безразлично. Он отключил мобильник, что меня более чем устраивает.
Вчера я попыталась было ему дозвониться и с тех пор злюсь на себя. Что бы мы сказали друг другу? Лично мне сейчас не о чем с ним разговаривать. Совершенно не о чем.
Наш брак приказал долго жить.
Но сперва — позволь вкратце рассказать об этом отпуске в аду.
Возможно, с «адом» я перегибаю палку, — во всяком случае, к первым десяти дням это слово неприменимо. «Чистилище» будет справедливее. Опять же, в чистилище я провела весь прошедший год, а то и дольше. Очевидно, боль постепенно накапливалась, усиливалась, пока не стала невыносимой. Невыносимой для меня, по крайней мере. Порою я сомневаюсь, способен ли Бенжамен вообще
испытывать боль — настоящую, не выдуманную. Нет, это неправда: ему бывало больно — в прошлом, я точно знаю: много, много лет назад, когда мы еще учились в школе, он мне рассказывал о том, что произошло с Лоис и как он помогал ей восстанавливаться. Иногда он страдал и глубоко сопереживал ей. Помнится, он навещал сестру каждую неделю и ни разу не пропустил дня посещений, — это ведь что-нибудь да значит, верно? Выходит, он
способен на глубокие чувства, но отлично умеет их, скрывать. Бенжамен — человек, необычайно сдержанный, — очень британская черта характера, как принято думать, и, возможно, эта черта и привлекла меня. (Бенжамен полагает, что наши отношения основаны на религии, но это просто чушь, не более чем удобная выдумка, которой он объясняет, почему наш брак покатился в тартарары.) И все же, вспоминая тот день, когда, сидя на берегу канала, мы говорили о Лоис и Малкольме, я понимаю, что с тех пор Бенжамен заметно изменился. (Я ведь рассказывала тебе о Малкольме? Господи, похоже, за последние год-два я успела рассказать тебе всю мою жизнь — а также практически обо всех людях, что меня окружают, — а ты терпеливо слушал, ни разу не перебив. Как же хорошо ты умеешь слушать, мой милый Эндрю. Таких людей еще поискать!) Бенжамен словно застыл во времени, прилип к, некоему мгновению и не в силах отлепиться, не в силах сдвинуться с места, чтобы идти дальше. По-моему, я даже знаю, что тому виной, — точнее,
кто, — но об этом потом.
Знаешь, если бы я сейчас писала по электронной почте (а сколько электронных посланий я тебе отправила за эти полтора года? По моим прикидкам, больше сотни), я бы стерла почти все, что только что написала, и постаралась бы сосредоточиться на главном. На самой сути. Но я вернулась в каменный век, пера и чернил, и это мешает сжато излагать мысли (впрочем, с моей точки зрения, перо и чернила — скорее роскошь, нежели помеха). Это письмо, наверное, — хорошая терапия для меня, вот что я хочу сказать. В конце концов, я могла бы позвонить тебе, а через несколько дней мы и вовсе увидимся, так ведь? Поэтому даже не обязательно отправлять это письмо. Хотя я почти уверена, что отправлю.
Итак. «Моя последняя неделя в чистилище», автор Эмили Тракаллей. Или Эмили Сэндис, — думаю, очень скоро я опять буду зваться этим именем. С чего же начать?
Первые десять дней, как я уже упоминала, прошли довольно сносно. Подробнее о них, трудно рассказать, потому что все они слились в один долгий день. Едем в машине, потом осматриваем какую-нибудь достопримечательность, опять в машину, потом обед и снова в дорогу, потом прогулка, и опять едем, затем устраиваемся в отеле, ужинаем и так далее, так — бесконечно! — далее. Пожалуй, больше всего меня бесили переезды: дороги там довольно пустынные и прямые, и есть что-то необыкновенно тоскливое (ты никогда не был женат, так, tmo тебе не понять) в том, как вы с мужем превращаетесь в пожилую семейную пару — пару, которая едет в автомобиле, сидя рядом, часами, глаза прикованы к шоссе, и им нечего сказать друг другу. А ведь мы клялись и божились, что никогда такими не станем! Я едва удерживалась, чтобы не вскрикнуть: «Ой, смотри… коровы!» — просто для того, чтобы нарушить эту жуткую тишину… Нет, конечно, все было не настолько плохо, я лишь хотела дать тебе общее представление.
Таким манером мы осмотрели Руан, потом Байе, потом Онфлер, Монт-Сен-Мишель, а в ресторанах Бенжамен только и заказывал, что
bouillabaisse,
brandade de morue и
chateaubirand.
[16] Не говоря уж о vin rouge,
[17] ибо с каждым днем становилось все очевиднее, что только перспектива напиться до чертиков не позволяет нам плюнуть на эти дурацкие скитания и вернуться домой. Либо придушить друг друга — на выбор. И все время — что меня больше всего
вымотало — я из кожи вон лезла, стараясь на свой лад (ах, эта славная Эмили!) скрасить наш унылый отпуск. Наверное, последние шестнадцать лет это было моим основным занятием, а когда имеешь дело с Бенжаменом, «скрашивать» оборачивается тяжелой работой — ему и в лучшие времена нелегко было угодить. Ну да лучшие времена давно позади. Прошедший год был хуже некуда, и здесь мы продолжали в том же духе. Это упорное гнетущее молчание Бенжамена. Глаза, устремленные в пустоту. Мысли, устремленные… на что? Понятия не имею — даже теперь, через шестнадцать лет совместной жизни! В отчаянии я то и дело спрашивала его: «Тебя что-то тревожит?» А он неизменно отвечал: «Да нет». Я же, не удовлетворившись таким ответом, говорила: «Это из-за твоей книги?» Тогда он обычно срывался и начинал орать: «
Разумеется, нет! Книга тут ни при чем!» — и пошло-поехало…
Сейчас я скажу тебе, почему на этот раз я так рассвирепела. Я вдруг осознала, что он ведет себя подобным образом только
со мной. В обществе друзей — с Филипом Чейзом или с Дугом и Фрэнки — он моментально оживает, вспоминая вдруг, что значит быть остроумным, общительным, вспоминая, как
вести беседу. С недавних пор это стало меня раздражать. Маленький пример: почему я вообще оказалась в Этрета? Потому что Бенжамену захотелось сюда поехать. Я почему ему захотелось? Потому что Клэр посоветовала, когда пару недель назад этак запросто, по-свойски, они встречались вдвоем; с этой интимной встречи Бенжамен вернулся в час ночи, непростительно пьяный и невероятно довольный собой. Но Клэр такая же
моя подруга, как и его. И в некотором смысле даже
больше моя. Он позвал меня поехать с ним? Нет. А они с Клэр проговорили около пяти часов. Когда в последний раз он
со мной разговаривал в течение пяти часов — или часа, или хотя бы пяти минут? Вот такие истории и помогли мне понять, что для Бенжамена я давно
не существую. На его радаре я больше не высвечиваюсь.
Скажешь, все это мелочи. Но когда так продолжается месяцами, годами, мелочи разбухают до огромных размеров. Превращаясь в самое главное, что есть в твоей жизни. (И вера в Бога не имеет к этому ни малейшего отношения, что бы Бенжамен ни говорил.) И вот позавчера я окончательно дошла до ручки.
Катализатором послужило следующее.
Смешно, но за весь отпуск это был самый удачный день. Для меня, во всяком случае, — пока я не поняла, что обманываю себя. Мы пообедали в Ле-Бек-Еллуин, обед был довольно вкусным (по правде сказать, очень вкусным: яблочный пирог просто умопомрачительный), а потом поехали в Сен-Вандрий, прелестную деревушку в долине Сены, где находится знаменитый бенедиктинский монастырь десятого века. Оставили машину в деревне и отправились гулять вдоль реки — часа три бродили, не меньше. По пути мы наткнулись на просто
волшебный старый дом. Когда-то там жили фермеры, но хозяйственные постройки давно исчезли, уцелел лишь дом на берегу реку. Он был очень дряхлым, и я даже побаивалась в него входить, но мы все же заглянули в окна, а когда обнаружили, что дверь не заперта, вошли и огляделись. Комнаты заросли травой и жгучей крапивой, но все равно нетрудно было вообразить, в какую красоту все это можно превратить, если всерьез взятъся за дело. Я взглянула на Бенжамена и клянусь: он думал о том же самом.
Мы часто обсуждали (до некоторых пор) покупку жилья где-нибудь во Франции или Италии, хотелось сбежать из большого города, чтобы обрести тишину и покой и чтобы Бенжамен смог наконец закончить свою проклятую книгу. И хотя дом был настоящей развалюхой, но никаких сомнений: если его отремонтировать, он стал бы идеальным жилищем. Мы даже прикинули, где устроить столовую, а где Бенжамен поставит компьютер, аудиоаппаратуру и все прочее. В кои-то веки мы нормально побеседовали. А потом, когда побрели прочь вниз по реке, по направлению к Сен-Вандрию, мы оглянулись на дом (мысленно я уже называла его «нашим домом») — солнце садилось за его крышу, от воды, мерцавшей в сумерках, веяло прохладой, и все кругом казалось таким прекрасным и романтичным, что я взяла Бенжамена за руку, а он — вот уж чудо из чудес — минут пять-десять шел рядом со мной, пока не отнял руку словно невзначай и не зашагал сам по себе. (Он всегда так делает.)
В деревню мы вернулись часов в восемь, слишком поздно, чтобы осматривать монастырь, разве что снаружи. Бенжамену страшно хотелось попасть внутрь, потому что он вычитал в каком-то путеводителе, что в монастырь пускают посторонних на временное проживание, но администрация была уже закрыта и не у кого было уточнить. Однако к всенощной мы поспели как раз вовремя. Я полагала, что Бенжамен не пойдет со мной, — ты ведь знаешь, уже больше года он и близко к, церкви не подходит, — но, к моему удивлению, он охотно согласился. Наверное (подумала я тогда), тот волшебный дом и наши осторожные планы: не выяснить ли, кто его хозяин, и не купить ли, и не отделать — заставили его наконец, ощутить близость, существующую между нами.
Словом, мы отправились в часовню — бывший амбар для хранения церковной десятины. Очень красивая часовня, должна заметить, с изумительным балочным потолком и необыкновенно простым убранством. Никакого искусственного освещения, и хотя на улице было еще довольно светло, внутри царил полумрак, и только окна светились бледными, золотистыми и красноватыми лучами заходящего солнца. (Витражей там тоже не было.) Прихожан набралось человек тридцать, все сидели на скамьях, а минут через десять вереницей вошли монахи. Они были полностью сосредоточены на ритуале, погружены в это действо и словно не замечали нас. Впрочем, возможно, это мне лишь примерещилось. Монахов было около двадцати. В серых рясах с поднятыми капюшонами, они почти не оборачивались к пастве лицом, но когда, изредка, такое случалось, видно было, пусть и не очень отчетливо, что их лица исполнены необыкновенной серьезности и одновременно необыкновенного веселья. И у них потрясающие голоса. Когда монахи запели, протяжная прекрасная мелодия словно изливалась из самого их существа, то убыстряя, то замедляя темп, будто они импровизировали, но если прислушаться повнимательнее, чудесная логика их пения становилась очевидной. Это была самая умиротворяющая, самая духовная и самая
чистая музыка, какую я когда-либо слышала. После службы Бенжамен сказал, что по сравнению с этим даже Бах и Палестрина кажутся декадентами! Я прихватила с собой листок со словами того гимна, который они пели (на латыни, конечно).
Пока день не иссяк, мы молим Тебя,
Создателя всего сущего,
В доброте неизреченной Твоей
Храни нас, не оставь.
Гони прочь от нас
Наважденья и ужасы ночи,
Врагов наших поработи,
И да не осквернится чистота наших тел.
Возвысь нас, Отец всемогущий,
Ибо верны Мы Иисусу Христу, Господу нашему,
Что правит вовеки в единстве с Тобой
И Духом Святым. Аминь.
И пока они пели, я чувствовала, что Бенжамен прижимается ко мне все теснее, а когда служба закончилась и в сумерках мы вышли из часовни, по дороге к машине мы снова держались за руки. И я возомнила, что отныне все будет у нас хорошо.
Вернулись мы в отель — между прочим, тот, что порекомендовала Клэр, — и отправились ужинать. В ожидании первого блюда я взглянула на Бенжамена: передо мной был другой человек, по сравнению с тем, каким я видела его утром. В глазах загорелся огонек, нечто вроде искры надежды, и я поняла, до чего же
тусклыми были его глаза в последнее время, до чего пустыми и безжизненными. Ужне служба ли так повлияла на него, размышляла я, не возродила ли монашеская молитва его веру, — ведь нельзя, слушая такое пение, хотя бы
на миг не поддаться тому же чувству, нельзя не проникнуться отзвуком божественности, который пронизывал их голоса. Но вслух я ничего не сказала. Лишь задала банальный вопрос: «Хороший сегодня выдался день, правда?» И этого оказалось достаточно — Бенжамена прорвало.
— Прости, — начал он, — в последнее время я был не в себе.
А потом сказал, что месяцами не мог понять, зачем жить дальше, не знал, к чему стремиться. Но сегодня он кое-что увидел, нечто такое, чего у него никогда не будет, но теперь он по крайней мере знает, что это
настоящее, а вовсе не какая-нибудь фантазия, и оттого у него появилась надежда, Мир для него стал более приемлемым теперь, когда он убедился, что это
существует на самом деле, пусть и вне досягаемости.
— Как символ? — спросила я. Он поморщился, но ответил:
— Дa.
Я подалась вперед:
— Бен, любой символ, любую несбыточную мечту можно превратить в реальность. Надо только захотеть. Правда.
Я отдавала себе полный отчет в том, что говорю. То есть, на практическом уровне: ипотеку за дом в Бирмингеме мы выплатили много лет назад, и, продав его, мы выручим целое состояние. Купим ту развалюху, отремонтируем, и у нас еще останется достаточно денег, чтобы жить припеваючи. Вот о чем я думала. Но Бенжамен сказал:
— Нет. Вряд ли.
— Послушай, давай разберемся — шаг за шагом. Что для этого требуется?
— Ну, — ответил Бенжамен, — во-первых, мне придется выучить французский.
— Ты и так, прилично говоришь по-французски, — возразила я. — И заговоришь еще лучше, когда будешь постоянно практиковаться.
— И потом, я ничего этого не умею.
Истинная правда: в домашних, делах Бенжамен полный профан. Цезаря Франка от Габриэля Форе он отличит с двух тактов, но вешалку для пальто установит только под страхом смерти. Однако я не собиралась мириться с поражением. Сегодня и впрямь все казалось возможным.
— Пойдешь на курсы, — предложила я. — Есть такие специальные вечерние курсы.
— Где, в Бирмингеме?
— Ну конечно.
Он задумался, потом заулыбался, и блеск, в его глазах, стал еще ярче. Посмотрев на меня, он сказал:
— В данный момент не могу представить ничего, что сделало бы меня счастливее.
— Отлично. — Мое глупое сердце едва не разрывалось от восторга. — Значит, беремся за дело?
Он уставился на меня:
— Как, мы оба?
— Разумеется. Ты же не думаешь, что я захочу жить в том доме без тебя.
Он помолчал, по-прежнему глядя на меня в упор, и сказал:
— Речь не о доме.
У меня сдавило горло.
— Тогда о чем же? — спросила я. И он ответил:
— Я говорил о том, чтобы уйти в монахи.
* * *
Прости, пришлось сделать перерыв. Два часа я строчила как сумасшедшая, и отдых был просто необходим.
Когда я перенесла все это на бумагу, то даже развеселилась. Но поверь, во время разговора мне было не до смеха.
Что я ему сказала? Точно не помню. Наверное, сперва я онемела от шока. А потом мой голос зазвучал очень тихо (со мной такое случается, когда я разозлюсь —
по-настоящему разозлюсь), и сказала примерно следующее: «Я здесь лишняя, да, Бенжамен? Ты бы предпочел, чтобы я вообще исчезла». Потом встала, выплеснула на него стакан воды — отчего мне полегчало, как ни странно, — и поднялась наверх в наш номер.
Две минуты спустя он постучал в дверь. Тут-то и разразилась буря. Действительно
буря. Нет, мы, конечно, не дрались, но орали так, что кто-то из гостиничных служащих прибежал, чтобы осведомиться, все ли у нас в порядке. Я высказала Бенжамену все, что накопилось на душе за долгие годы: он не проявляет ко мне
уважения, не обращает на меня
внимания… А у него хватило наглости приплести тебя: Бенжамен считает, что мы слишком часто видимся. И тут я закричала: «
Неудивительно, если мой муж смотрит сквозь меня, будто я
невидимка, и живет так, будто меня вовсе
рядом нет!»
В итоге я заявила, что не желаю его больше видеть. Он собрал свои вещи и, по-моему, снял номер на ночь. Ложась в постель, я подумала, что, может быть, утром захочу с ним побеседовать и попробую как-то исправить положение. Но, проснувшись, я сразу поняла: не захочу. Я и вправду не желала его больше видеть. На завтраке его не было, а после завтрака я подошла к администратору, и тот сказал, что Бенжамен выписался из гостиницы, попросив передать, что уезжает в Париж. Дa хоть к черту на рога, мне плевать. По крайней мере, он оставил машину, чтобы я могла добраться домой, — и на том спасибо.
Как же я вдруг затосковала по дому!
Как же будет приятно, вернувшись, увидеться с тобой, милый Эндрю. А еще хорошо, что мне не придется рассказывать тебе эту печальную историю лично.
Раньше я думала, что все сложилось бы иначе, будь у нас дети или если бы мы настойчивее добивались права на усыновление, но теперь я так не думаю. Бедные детки угодили бы под перекрестный огонь и не знали, куда спрятаться.
Надо же. Двадцать лет… почти двадцать лет совместной жизни — и такой финал.
Подозреваю, мы с самого начала жили плохо. Но возможно, не хуже, чем многие другие пары.
Пожалуйста, поведи меня выпить, когда мы встретимся — уже очень скоро, и позаботься, чтобы я надралась, ладно?
Запечатано поцелуем.
Твой друг Эмили.
8
В среду, 1 августа 2001 года, Клэр и Филип праздновали тринадцатую годовщину своего развода. Обычно они не отмечали эту дату, но на сей раз — поскольку оба вместе с Патриком приехали в Лондон на два дня и все втроем поселились в одном и том же отеле на Шарлотт-стрит — они решили сделать исключение. Какие нынче рестораны в моде, они не знали, поэтому выбрали «Рулз» в Ковент-Гардене, который упоминался в нескольких путеводителях. В восемь часов они уселись на массивные банкетки, обитые бархатом, изучили меню и приготовились поедать мясо с кровью, зимние овощи, густые темные соусы, запивая кларетом цвета ржавчины. Снаружи, на улицах Лондона, был все еще жаркий, душный вечер, и предзакатное солнце нагревало каменные плиты на площади и столики уличных кафе. Но обстановка в ресторане, приглушенный свет и подчеркнуто официальная атмосфера создавали впечатление, будто они ужинают осенним вечером в джентльменском клубе 1930-х годов.
Патрик предпочел остаться в гостинице у телевизора. Клэр и Филип отвыкли общаться друг с другом наедине без сына и, не обладая завидным умением развивать любую тему, всплывшую в разговоре, повели себя так, как это свойственно многим семейным — и разведенным — парам. Первой заговорила Клэр:
— Как ты думаешь, с Патриком все нормально? Меня очень беспокоит, что он мало занимается. Похоже, экзамены его не особенно сильно волнуют.
— Но у него каникулы! И потом, впереди достаточно времени, чтобы подготовиться.
— Он выглядит таким тощим.
— Мы его кормим, честное слово. И не первый год, — ухмыльнулся Филип и добавил более серьезным тоном: — Клэр, не ищи проблему там, где ее нет. Нам и без того забот хватает.
На этом Клэр не успокоилась:
— Он говорит с тобой о Мириам?
— Признаться, он вообще не часто со мной разговаривает, — ответил Филип, не отрываясь от винной карты.
— Мне кажется, он на ней зациклился.
— То есть? — Филип поднял глаза на бывшую жену.
— В прошлом году — утром, накануне демонстрации в Лонгбридже, — он полез на чердак в доме моего отца и вытащил оттуда все ее вещи, хотя я и возражала. А потом начал расспрашивать о ее… исчезновении. И эта беседа длилась страшно долго. Конечно, я не стала перечислять всех, с кем Мириам встречалась… — Клэр осеклась. — Извини, Филип, я тебе уже наскучила своей болтовней?
Филип и впрямь отвлекся. Он провожал взглядом моложавого темноволосого человека в новехоньком, сшитом на заказ костюме. Промелькнув по обеденному залу, темноволосый целенаправленно поднялся наверх, туда, где находились отдельные кабинеты.
— Это Пол, — сказал Филип. — Пол Тракаллей. Я уверен.
Клэр любопытства не проявила:
— Наверное, он сюда постоянно захаживает. Хочешь догнать его и поздороваться? Я точно не хочу.
— Пожалуй, я тоже. — Филип снова повернулся лицом к своей спутнице. — Прости… Так о чем ты говорила?
— Да о том, — с некоторым неудовольствием продолжила Клэр, — что в то утро мы разговаривали о ее исчезновении и… мне пришлось многое вспомнить. Всякое разное, о чем с тех пор я старалась не вспоминать, чтобы не сойти с ума и по многим другим причинам, ведь я уже через все это прошла и ничего не добилась, кроме… Фил, ты слушаешь меня?
— Конечно, — встрепенулся Филип.
— Тогда почему у тебя опять глаза как стеклянные?
— Извини. Просто… — Он снял очки и рассеянно потер глаза. — Вот увидел сейчас Пола… А ты завела речь о Мириам… И у меня в башке что-то щелкнуло. Смутная догадка, что между этими двумя людьми существует какая-то связь. Вроде эффекта дежа-вю, когда смотришь на что-нибудь и кажется, что ты это уже видел раньше, но где и когда, понятия не имеешь.
— Какая связь? — вдруг загорелась Клэр.
— Не знаю. Говорю же, смутная догадка, не более. — Филип вновь взялся за винную карту. — Но не переживай, в конце концов я вспомню.
* * *
— Статью я почти закончил, — рассказывал Филип пару часов спустя. — Но на самом деле я лишь слегка прошелся по поверхности. Ох уж эти неонацистские организации… Нельзя же просто списать их со счетов как полоумное отребье: мол, если они отрицают холокост и другие факты, значит, они чокнутые, а что с таких взять. Посмотри, что в последнее время творится на севере. Ладно бы только расовые выступления, так под шумок БНП отвоевывает места в муниципальных советах. А как БНП продвигает себя на избирательном рынке? Это очень интересно. Сдается, они берут пример с новых лейбористов и теперь окучивают женщин и средний класс. Половина их нынешних кандидатов — женщины. Но если содрать с них рекламный глянец, сразу утыкаешься носом в какую-нибудь реальную гадость — вроде того диска. Однако белые избиратели в Бернли и Брэдфорде в корень не смотрят. Мы все привыкли верить на слово. Дух сомнения испарился, теперь мы лишь потребляем политику, глотаем, что в рот положат. И это касается всей страны, всей нашей культуры. Понимаешь? Вот почему я должен написать книгу. Для затравки начну с крайне правых, а затем буду вгрызаться вглубь.
— Отличная идея. А у тебя есть время на книгу?
— Выкрою. Мне надо двигаться дальше, Клэр. Я не могу еще двадцать лет строчить колонку «В городе с Филипом Чейзом». Всем когда-нибудь приходится двигаться дальше.
— Да уж, нам не сидится на месте, — чуть ли не сердито откликнулась Клэр, словно поколение, к которому она принадлежала, вдруг стало ее раздражать. — Наши родители работали на одном и том же месте по сорок лет. А нам неймется. Дуг постоянно меняет работу. Я меняю работу — и страны проживания. Похоже, Стив тоже ищет новое место. — Подумав секунду, она добавила: — Знаешь, я могу назвать только одного человека, который никуда не двигается.
— Бенжамена. — Филипу не было нужды спрашивать, что это за человек.
— Бенжамена, — негромким эхом откликнулась Клэр и хлебнула кофе.
— Что ж, — пожал плечами Филип, — по крайней мере, он двинулся прочь от своего брака.
Клэр коротко рассмеялась:
— Он не сам двинулся! Его вышвырнули на большую дорогу. Это так типично для него. Он создает невыносимую ситуацию, а потом просто… гниет в ней, пока кто-нибудь другой не сделает всю грязную работу. — Ее гнев (если это был гнев) быстро развеялся, и Клэр спросила более доброжелательным тоном: — Как он, кстати?
— О, прекрасно. (Бенжамен переехал к Филипу три дня назад.) В основном торчит в офисе, к нашему великому облегчению. В голове у него тарарам, что абсолютно естественно в данных обстоятельствах, но, думаю, это скоро пройдет. Он постоянно твердит о своем желании уйти в монахи.
— В монахи? Он что, опять уверовал?
— Нет… Скорее, его привлекает их стиль жизни.
— Бедный Бенжамен. Надолго он у вас поселился? И как Кэрол к этому относится?
— Ну, от радости она не прыгает. Но, полагаю, Бен может жить у нас столько, сколько пожелает.
— Я беспокоюсь за него. — В голосе Клэр Филип не расслышал ничего, сверх допустимой дружеской тревоги. — Как ты думаешь, он когда-нибудь закончит свою книгу? — А затем она озвучила еще более щекотливый вопрос: — Как ты думаешь, эта книга вообще существует!
— Давай-ка спросим у его брата, — предложил Филип и встал, чтобы перехватить Пола, который опять пересекал ресторан, теперь направляясь к выходу. — Пол! — бодро окликнул его Филип и протянул руку. — Филип Чейз. «Бирмингем пост»… Ну и разумеется, школа «Кинг-Уильямс». Мы беседовали по телефону с год назад. Как поживаешь?
Пол вяло пожал протянутую руку; неожиданная встреча заметно смутила его. На сей раз он был не один, но с двумя мужчинами. Первый, высокий, седовласый, важный, был одет как бизнесмен, но обветренное лицо противоречивым образом свидетельствовало о склонности проводить время на свежем воздухе. Он походил на завсегдатая яхт-клубов и пляжей Ямайки и выглядел лет на двадцать старше Пола. Второй казался еще старше: он был почти совершенно лыс и замечательно осанист, с животом необъятных размеров, выпиравшим из брюк, и цепкими глазками, утопавшими в мясистой круглой физиономии. Филип ни за что бы его не узнал. Но именно этот человек радостно воскликнул:
— Чейз! Филип Чейз, чтоб мне сдохнуть! Какого лешего ты тут делаешь?
Напрягая память, Филип снова подал руку.
— Калпеппер? — на удачу спросил он. — Это ты!
— А кто же еще. Господи, неужто я так изменился?
И это тот самый парень, который когда-то в яростной борьбе соперничал со Стивом за звание «Достославного победителя», высшую спортивную награду школы? Преображение было разительным.
— Нет, конечно, просто ты…
— Да, знаю. Слегка расплылся в талии. Годы берут свое. Не возражаешь, если мы к вам присоединимся на пару минут?
Второго спутника Пола звали Майклом Асборном. Не успели они усесться за столик, как Тракаллей — скованность которого с каждой минутой лишь усиливалась — торопливо взглянул на часы и объявил, что ему пора уходить. Тогда Калпеппер внес предложение: вместо того чтобы заказывать выпивку в ресторане, не лучше ли перебраться в бар гостиницы, где он остановился, в нескольких минутах ходьбы. Клэр и Филип согласились — в основном ими двигало (как они позже признались друг другу) отчаянное любопытство: обоим не терпелось выяснить, как жилось все эти годы записному чучелу, этой притче во языцех из их школьной юности.
На улице Пол распрощался с компанией, обратившись напоследок к Калпепперу:
— Желаю тебе хорошо посидеть с твоим другом журналистом.
Если в его словах и был намек, то Калпеппер его не уловил. Важно насупившись, он пожал руку Полу.
* * *
Потом, шагая по Черинг-Кросс-роуд в сторону Сентерпойнта, они поначалу не могли ни о чем говорить, кроме как о невероятной перемене в облике Калпеппера.
— Я глазам своим не поверил, — твердил Филип. — По школе он носился как ураган, уж чего-чего, а этого нельзя отрицать.
— Что же с ним стряслось, а? Сказались бизнес-ланчи из четырех блюд, которые он хавал долгие годы?
— Наверное. Вроде бы он заседает в руководстве десятка компаний, а значит, ест в десять раз чаще, чем нормальные люди. Но ты бы могла сама его спросить, — с легким упреком продолжил Филип, — если бы тебя не замкнуло на этом капитане индустрии. О чем вы с ним говорили?
— Мне он показался приятным парнем, — ответила Клэр. — Чуть-чуть дамский угодник, но без перебора. Болтали о том о сем. У него сейчас черная полоса. Он теперь безработный.
— Клэр, ты представляешь, кто такой Майкл Асборн? Ты когда-нибудь читаешь деловые новости?
— Разумеется, нет. Кто вообще читает деловые новости? Моя кошка на них какает.
— Майкл Асборн, — пояснил Филип, когда они миновали трио пьяных подростков, громко и тщетно подзывавших пустое черное такси, водитель которого явно не собирался их сажать, — до начала этого года был исполнительным директором «Пантекникона». В его ведении находилась половина железных дорог на юго-востоке страны. У него была и вторая работа: он заправлял частной железнодорожной компанией. Асборн — крупный специалист по сокращению рабочей силы и экономии на мерах безопасности, а еще ему как никому удается поставить на уши руководство компании, прежде чем она окажется в жопе, что обычно и случается полгода спустя. «Пантекникон» он почти ухайдакал, и, по слухам, они выплатили ему три с половиной миллиона, только бы от него избавиться. Раньше он трудился в телекоммуникациях, где вытворял то же самое. А еще раньше занимался производством вин. Этот мужик — серийный бизнес-убийца.
Клэр промолчала в ответ. Она остановилась у витрины магазина электротоваров, глядя на сверкающие полки со стереосистемами, ноутбуками и DVD-проигрывателями. Магазин был открыт, несмотря на поздний час, и молодой парень в джинсе — подросток с виду — готовился выносить картонные коробки, пока его приятель расписывался за платеж по кредитной карте. Очевидно, потребительский бум был по-прежнему в полном разгаре.
— Зачем здесь столько магазинов в ряд, продающих одно и то же? — вслух размышляла Клэр. — Это не может быть хорошо для торговли.
Со вздохом Филип спросил:
— Он к тебе клеился?
— А тебе-то что? С каких пор ты стал моим ангелом-хранителем?
— У него уже было четыре жены, между прочим.
— Женат он был только дважды, — уточнила Клэр. — И он сказал, что постоянно нуждается в хороших переводчиках технических текстов, поэтому я дала ему визитку. — А потом добавила, будто только что вспомнила: — И таки да… он предлагал подняться к нему в номер. Но я ответила, что не в настроении.
— Старый развратник, — пробормотал Филип. — По крайней мере, в Малверне он тебя не достанет.
— Будешь смеяться, но у него там дом неподалеку, в Ледбери. Я получила приглашение на следующие выходные.
— Ты ведь не поедешь?
Они вошли в холл отеля. Клэр направилась к лифту, нажала на кнопку вызова и, обернувшись к Филипу, ответила с усталой решимостью в голосе:
— Мне сорок один, как тебе известно, и я имею право распоряжаться собой. В придачу я одинока, и если уж совсем начистоту, не очень-то на меня западают в последнее время. Наверное, ты забыл, как себя чувствуешь в такой ситуации. Так что, если симпатичный парень — и к тому же приятный собеседник, и к тому же мой сосед, обитающий в доме с двумя крытыми бассейнами, — приглашает в гости, неважно, с какой целью, это исключительно мое дело, поеду я или нет. И до кучи, я не трахалась уже… м-м… — Прибыл лифт, и Клэр умолкла. Но когда они зашли в кабину, фразы она так и не закончила. — Знаешь, кое-чего даже бывшему мужу не стоит рассказывать.
Филип улыбнулся, нежно, виновато, и они двинули по коридору к двум соседним комнатам. Номер Клэр был двухместным, она делила его с Патриком.
— Что ж, — сказала он, роясь в сумке в поисках электронного ключа. — я отлично провела время. Спасибо.
— Мне тоже понравилось. Передай привет Патрику. Скажи, что мы увидимся за завтраком.
— Передам. Если он еще не спит.
В гостиницу они вернулись много позже, чем предполагали: на часах было почти половина второго.
— Черт, — спохватился Филип. — Я собирался позвонить Кэрол. Узнать, как там Бенжамен. — И тут он кое-что вспомнил. — Кстати… когда ты виделась с ним с месяц назад, он упоминал о парикмахерше?
Клэр застыла с ключом в руке:
— Да-а. Ты тоже о ней слыхал?
— Вскользь… В общем, Бенжамен рассказал, как на прошлой неделе он вознамерился с ней познакомиться, и все получилось просто ужасно. Ему не только не удалось с ней поговорить, его не только не подстригли, но администратор запретила ему впредь подходить к парикмахерской ближе чем на сто шагов.
— Запретила? — округлила глаза Клэр. — Но что он такого сделал?
— Полагаю, разволновался. А когда волнуешься, непременно что-нибудь ляпнешь.
— Но он всего-навсего должен был сказать: «подстричь и высушить».
— «Подстричь» прошло на ура, — объяснял Филип с бесстрастным видом. — А вот с «высушить» возникли некоторые проблемы. Бен осилил только первый слог, а дальше началась полная отсебятина. — Тряхнув головой, Филип отпер свою дверь. — Видимо, в тот момент у него на уме было нечто иное.
Еще с полчаса и Филип, и Клэр слышали сдавленный смех за стенкой, разделявшей их комнаты.
7
От: Филип
Кому: Клэр
Отправлено: Четверг, 9 августа 2001, 10.27
Тема: Дежа-вю
Классно мы с тобой пообщались на прошлой неделе. Надо чаще отмечать болезненный и опустошительный разрыв наших брачных уз. И какой забавный сюрприз: мы столкнулись с Калпеппером. Кажется, он был настолько рад нас видеть, что поначалу я воспринял его как безобидного старого зануду, пока не припомнил, какой сволочью он был в школе и как изводил Стива, помимо всего прочего. Вот до чего опасной может быть ностальгия: четкие очертания факта размываются, превращаясь в веселенький аляповатый рисуночек…
Однако пишу я тебе по другому, и довольно диковинному, поводу. Сегодня утром я наконец вспомнил то, что мне никак не удавалось выловить из памяти, когда мы с тобой сидели в ресторане. И это воспоминание меня слегка смутило — слишком уж оно зыбкое, чтобы им делиться. К тому же вряд ли мне следует поощрять твою (или Патрика) одержимость этой историей. Есть вещи, которые лучше упрятать в дальний ящик и больше никогда к ним не притрагиваться.
И все же… Дело вот в чем. Однажды, на школьных допзанятиях по ориентированию, мы с Бенжаменом заблудились. С нами такое постоянно случалось, и не могу сказать, чтобы мы настойчиво пытались отыскать остальных — у нас с собой была еда и, вероятно, пиво, поэтому мы просто-напросто устроили пикник. Тут-то и появился Пол на велосипеде. В школе он в тот день не был, сказавшись больным — как бы, — что не помешало ему колесить по холмам, воображая себя участником «Тур де Франс».
Мы с Бенжаменом вели такую «возрастную» (не уверен, существовало ли тогда это слово; во всяком случае, им не пользовались) беседу о женщинах. Оба скорбно признались, что никогда не видели живьем голой женщины, только по телику. Пол (если я ничего не путаю) вклинился в наш разговор именно в этот момент и заставил нас заткнуться, объявив, что он «видел» кое-кого голой — а именно твою сестру.
Я бы не стал придавать этому большого значения — ведь он мог все выдумать либо на самом деле видел, но в школьной душевой, когда тайком, словно юный извращенец, подглядывал за девочками (среди подростков многие этим грешат), — если бы не одна любопытная деталь. Не забывай, я передаю разговор, состоявшийся четверть века назад, и могу кое-что перепутать; но с другой стороны, я не думал об этом с тех пор — ни разу, — а значит, у меня не было шанса исказить это воспоминание или отредактировать. Так вот, Пол сказал, что видел Мириам на запруде, у парка Кофтон. На той запруде, куда можно добраться по Барнт-Грин-роуд.
Слишком точная подробность, чтобы выдумать ее из головы, верно? Но мы с Беном решили, что он вешает нам лапшу на уши, и не обратили никакого внимания на его слова. Не будь Пол таким законченным придурком, мы бы по крайней мере смекнули, что байка, которую он рассказывает, кажется занятной. И теперь я пытаюсь вычислить, когда же это происходило. Само собой, я понятия не имею, когда Пол приобрел тот опыт (если он действительно его приобрел), но, кажется, я могу сказать с определенной уверенностью, когда он нам об этом поведал. Пол ехал на велике, распевая «Анархию в королевстве»,
[18] — это я помню совершенно точно, — чего просто не могло быть ранее осени 1976 года. То есть спустя два года после исчезновения Мириам. А возможно, и еще позже, потому что у меня такое ощущение, что тогда Бенжамен опять связался с Сисили, а это событие датируется появлением его знаменитой рецензии на «Отелло» весной 1977-го.
Возможно, Бенжамен лучше помнит тот случай. Я спрошу его вечером, когда он вернется с работы. (Но учти, с ним сейчас трудно разговаривать о чем-либо, кроме его несчастной жизни.) Но ты могла бы напрямую обратиться к Полу — прильнуть к первоисточнику, что называется. Уж лучше ты, чем я.
Послушай, возможно, я делаю из мухи слона. Меня мучает совесть: зря я, наверное, посылаю тебе это сообщение. Надеюсь, ты не бросишься сломя голову по очередному ложному следу и не впустишь в свою жизнь то, на чем ты давным-давно поставила крест. Не спеши, Клэр, ладно? Подумай, прежде чем действовать. Пережди пару дней и постарайся понять, хочешь ли ты на самом деле снова вступить на этот путь.
Ладно, всего тебе доброго, очень любящий тебя Фил.
* * *
От кого: Клэр
Кому: Фил
Отправлено: Четверг, 9 августа 2001, 11.10
Тема: Re: Дежа-вю
Привет, Фил, спасибо за письмо.
Не дашь ли телефон Пола Тракаллея?
Обожаю.
Клэр.
* * *
— Алло?
— Алло… С кем я говорю? С Клэр Ньюман?
— Да, верно.
— Это Пол Тракаллей.
— О, здравствуйте.
— Вам удобно говорить? Вы одна?
— М-м… Да, удобно. И да, я одна.
— Я прослушал ваше сообщение на автоответчике.
— Отлично. Я… оставляла вам сообщение.
— Верно.
— Было приятно снова с вам увидеться.
— Простите?
— Ну, в Лондоне, пару недель назад, в ресторане. Было очень приятно.
— Ах да. Мне тоже. Мы ведь с вами… раньше встречались?
— Э-э… наверняка. В школе.
— Ах, в школе! Ну конечно. Я подумал, что, может быть…
— С тех пор мы с вами вряд ли пересекались. Я много лет провела за границей…
— Сообщение, что вы оставили, оно довольно необычное.
— Гм… Да, я прошу прощения. Вообще, это была не самая удачная идея. И будет лучше, если я объяснюсь с вами лично.
— Я совсем не уверен, что смогу вам помочь.
— Да… я понимаю.
— Ваш муж, Филип…
— Бывший. Он мой бывший муж.
— А, бывший. Я не сообразил. И у меня даже сложилось впечатление, что вы праздновали годовщину.
— Ну… в некотором смысле. Это длинная история. И к делу она отношения не имеет.
— Ваш муж — журналист?
— Я не замужем.
— То есть ваш бывший муж.
— Да. Журналист.
— И это он дал вам мой номер телефона?
— Совершенно верно.
— Он сейчас с вами?
— Со мной сейчас никого нет. Я одна. Я давно не замужем. Филип живет в Бирмингеме, я — в Малверне. И здесь, кроме меня, никого нет.
— Простите, если я вам показался параноиком. У меня с журналистами было немало всяческих проблем.
— С Филипом моя просьба никак не связана. Я пытаюсь кое-что выяснить, исходя исключительно из личных… интересов.
— Понятно.
— Теперь мы можем поговорить?
— Наверное. Скорее всего. Но, как я уже сказал, вряд ли я смогу помочь.
— Вы ведь помните мою сестру? И как она исчезла?
— Конечно.
— Так вот, Филип вдруг припомнил то, что вы сказали ему однажды. Будто бы вы ее видели…
— Я прослушал ваше сообщение. Но я абсолютно не помню, чтобы я ему что-то говорил.
— Да, разумеется, это было очень давно.
— Но я помню… сам инцидент.
— Да?.. Какой инцидент?
— Я помню, как видел вашу сестру… на запруде.
— Вы не могли бы сказать?..
— Клэр, сначала я должен кое-что уточнить. Намерены ли вы предать гласности нашу беседу?
— Никогда.
— Могу я считать, что вы даете мне клятвенное обещание?
— Так и считайте. Я занимаюсь поисками только для себя. Иных намерений у меня нет.
— Что ж, ладно. Тогда… полагаю, я действительно видел вашу сестру. Когда однажды ранним вечером, в сумерках, ехал на велосипеде по парку Кофтон. Это было после уроков, я ехал домой.
— Вы тогда уже учились в школе «Кинг-Уильямс»?
— Нет, кажется, нет. По-моему, я еще учился в начальной школе.
— И в каком она была… состоянии?
— Она была без одежды.
— Совсем?
— Совсем, насколько я помню.
— Когда это было? В какое время года?
— Зимой.
— Она была одна?
— Нет. С мужчиной.
— С мужчиной?
— Да. Уже стемнело, и я не мог их хорошенько разглядеть. Мое внимание привлекло что-то белое в кустах, и это было ее обнаженное тело. Я слез с велосипеда, а когда подошел поближе, увидел, что с ней мужчина. Он обернулся и уставился на меня. Я испугался, побежал обратно к велосипеду и рванул домой.