Вышел Цезарь.

— Надеюсь, вы не собираетесь провести здесь всю ночь? — Полководец удивленно посмотрел на странную компанию.

— Тебе тоже стоит это послушать, — коротко ответил Адан.



— Теперь наконец понятно, почему нам так и не удалось вызвать их на бой, — сделал вывод Цезарь. — Если этот Ариовист настолько глуп и суеверен, что готов прислушиваться к словам жрецов, то нам это только на руку. Итак, до новой луны остается три дня. Если за это время он так и не примет сражение, нам удастся оттеснить все огромное войско обратно к Рейну и как следует прижать его.

Услышав рассказ галльских рабов, Цезарь заметно успокоился и повеселел. Всадники обрадовались, обретя родственные души, а кроме того, во многом прояснилось странное поведение германского царя.

Адан четко, толково переводил на латынь бурную сумятицу галльской речи, и Юлий внимательно слушал, боясь упустить хоть одно слово. Секрет постоянного бегства заключался в том, что Ариовисту предсказали смерть в сражении до новой луны. Таким образом, дерзкая речь и угрозы были своего рода спектаклем. Полководец тут же отдал приказ к боевому построению. Цезарь прекрасно помнил промелькнувшую в глазах вождя искру страха. Теперь наконец ее можно было логично объяснить. Сам Юлий считал, что военачальник не имеет права давать жрецам власть над армией. Греков погубила именно вера в оракулов. Даже римские полководцы порою откладывали сражения и теряли позиции — все из-за того, что внутренности выпотрошенной птицы или рыбы предвещали несчастье. Цезарь не допускал в свои войска ни прорицателей, ни жрецов. Он считал, что от подобного люда значительно больше вреда, чем пользы.

Как всегда, полководец разложил на столе карту местности и придавил углы свинцовыми грузами. Провел пальцем по черной извилистой линии на севере, милях в пятнадцати от лагеря. Рисунок на карте изображал могучую реку Рейн. Преодолеть небольшое расстояние даже с тяжело нагруженными повозками казалось вовсе не трудно. Вполне можно было успеть до рождения новой луны. Цезарь мысленно возблагодарил богов за рассказ рабов-галлов.

— Выходим за час до восхода солнца, — объявил полководец. — Из орудий потребуются баллисты, онагры и луки-скорпионы — насколько позволит рельеф местности. Если машины вдруг отстанут, то придется медленно подтягивать их к решающей, финальной битве. Октавиан будет командовать конницей, а Марк Антоний — моим правым флангом. Бериций пойдет слева, а скорпионы при каждой остановке придется вывозить вперед. Десятый и Третий галльский легионы должны удерживать центр. Рано утром воинам предстоит плотно позавтракать и наполнить походные фляги водой из бочек. Разумеется, то, что мы узнали сегодня, необходимо рассказать всем. Это вдохновит людей. Да, и не забудьте проверить, в порядке ли копья и остальное оружие.

Цезарь замолчал. Чрезвычайно довольный назначением, Марк Антоний наполнил кубок. Претор уже слышал о том, как вызывающе вел себя на переговорах Ариовист, и решил, что дружба вождя с Римом изжила себя. Конечно, враги Цезаря не преминут раздуть в сенате громкий скандал, но это вопрос будущего.



Красс глубоко вздохнул. Рабыня Сервилии старательно разминала узловатые мышцы на его шее и плечах. Недавно съеденные замороженные фрукты приятно охлаждали, так что сенатор совершенно расслабился. Впереди ожидала роскошь горячего бассейна, из которого в ночное небо поднимался густой пар. Неподалеку, на мягкой кушетке, глядя на звезды, возлежала Сервилия. Луны не было, зато в чистом небе ярко сияли звезды, а над окружавшей внутренний дворик черепичной крышей стоял крошечный ярко-красный диск Марса. Бассейн с горячей водой поблескивал в свете факелов, и в огонь то и дело попадали ночные бабочки, тут же с треском сгорая.

— Да, местечко стоит каждой затраченной монетки, — пробормотал Красс и поморщился, так как девушка принялась массировать болезненный участок между лопатками.

— Я знала, что ты будешь доволен, — негромко ответила Сервилия. В ее улыбке сквозило искреннее удовольствие. — Немногие из гостей умеют по достоинству оценить красивые мелочи. Но как скучна без них жизнь!

Взгляд хозяйки упал на только что оштукатуренное и покрашенное новое крыло городского дома. Крассу понравился этот земельный участок, и Сервилия, не скупясь, заплатила за него реальную рыночную цену. Любой другой поступок означал бы изменение в их отношениях. Но ведь так приятно наблюдать, как старик нежится под сильными пальцами нубийской рабыни.

— Так что же, значит, ты не собираешься выуживать из меня информацию? — не открывая глаз, уточнил Красс. — И я уже не в состоянии принести никакой пользы?

Негромко рассмеявшись, Сервилия села.

— Ну, папочка, можешь молчать, сколько душе угодно. Мой дом в твоем полном распоряжении — до тех пор, пока тебе здесь приятно. И без всяких встречных обязательств.

— А, выбрала самый плохой из всех возможных вариантов, — ответил Красс, улыбаясь про себя. — Так что же именно ты хочешь узнать?

— Насчет новых людей в сенате. Клодий и еще один, как его? Ах да, Тит Милон, хозяин мясного рынка. Они опасны? — как бы между прочим спросила Сервилия.

Несмотря на легкость тона, Красс прекрасно понимал, что подруга внимательно слушает и с нетерпением ждет ответа.

— Даже очень, — ответил он. — Я стараюсь не ходить в сенат, когда там торчат эти двое.

Сервилия шутливо фыркнула.

— Не морочь мне голову неожиданной занятостью торговыми делами, старичок. Думаю, что до тебя непременно доходит каждое сказанное там слово.

Сервилия мило улыбнулась, а Красс открыл глаза и лукаво подмигнул, подставляя под руки девушки очередную порцию дородного тела. Красавица укоризненно покачала головой: опять эти игры.

— А как идет дело с новым легионом? — поинтересовалась она.

— Очень неплохо, моя милая. Когда из Галлии вернется сын, Публий, ему как раз найдется полезное занятие. Если, конечно, мне удастся благополучно пережить нынешние беспорядки.

— А что, дело настолько плохо? — с тревогой уточнила Сервилия.

Красс приподнялся на локтях, сразу став серьезным.

— Именно. Эти новые люди разлагают римский плебс и с каждым днем привлекают в свои банды все больше народу. По улицам опасно ходить даже сенаторам. Хорошо еще, что Милон отнимает у Клодия столько внимания и времени. Если одному из них когда-нибудь удастся разделаться с противником, то победитель устроит в городе полный хаос. А сейчас, хвала богам, каждый занят борьбой с лютым врагом. Мне доводилось слышать, что они поделили город между собой, так что по некоторым улицам сторонникам Клодия невозможно пройти даже днем — непременно начинается драка. Мало кто в Риме замечает борьбу, и все же она не прекращается. Больше того, в Тибре я видел немало мертвых тел.

— А как же Помпей? Неужели он не понимает опасности?

Красс пожал плечами.

— Что он может сделать против этого заговора молчания? Бандиты боятся собственных хозяев куда больше, чем возможного наказания Помпея. Он, по крайней мере, в случае их смерти не станет издеваться над семьями. Ведь как только дело доходит до суда, свидетели или бесследно исчезают, или не могут ничего вспомнить. Все это поистине позорно, Сервилия. Такое чувство, что город внезапно одолела тяжкая болезнь. Не знаю, как с ней справиться. — Красс тяжело вздохнул. — Язва — в сенате, так что я действительно рад тому, что дела не оставляют времени для заседаний. Клодий и Милон ведут открытую схватку в зале, а их банды по ночам терроризируют весь город. Сенату просто не хватает воли, чтобы сдерживать бандитизм. Простой люд разделился на два лагеря, и в итоге Помпей обладает куда меньшей поддержкой, чем думает сам. Ему не дотянуться ни до подкупов, ни до угроз, которыми действуют эти двое. Иногда мне хочется, чтобы Цезарь как можно скорее вернулся. Он не позволит Риму окончательно погрузиться в пучину хаоса.

Пытаясь скрыть интерес, Сервилия сделала вид, что внимательно разглядывает звездное небо. А когда снова посмотрела на Красса, оказалось, что тот пристально изучает ее реакцию. От этого старого лиса нельзя скрыть ровным счетом ничего.

— У тебя есть от него какие-нибудь известия? — наконец спросила Сервилия.

— Да. Он предложил мне торговую концессию на новые земли в Галлии, хотя, скорее всего, истина не столь красива, как ее изображает Цезарь, чтобы соблазнить меня. Но если хотя бы половина обещанного окажется правдой, надо быть круглым дураком, чтобы упустить такую возможность.

— Я видела расклеенные по городу объявления, — задумчиво заметила Сервилия. Образ Юлия стоял перед глазами. — Много ли найдется желающих?

— Если Клодий и Милон не прекратят борьбу, из-за которой жизнь в городе стала просто невыносимой, то, думаю, к весне через Альпы потянутся тысячи людей. Земля, которую можно просто брать. Разве кто-нибудь устоит против такого соблазна? Рабы и собственное дело каждому, кто найдет в себе достаточно сил и энергии, чтобы преодолеть горы. Будь я молод и беден, непременно воспользовался бы возможностью. Ну а сейчас, разумеется, готов снабдить всем необходимым каждого, кто захочет отправиться в сказочные новые провинции.

Сервилия рассмеялась.

— Торговец — всегда торговец?

— Царь торговцев, детка. Цезарь назвал меня так в одном из писем. Очень неплохо. — Красс знаком велел рабыне прекратить массаж и сел. — Наш консул приносит гораздо больше пользы, чем сознает сам. Когда город слишком замыкается в себе, то неизбежно появляются люди, подобные Клодию и Милону, то есть те, кому наплевать даже на самые значительные мировые события. Зато отчеты, которые присылает Цезарь, не жалея денег для того, чтобы их читали на каждой улице, способны поднять дух любого ремесленника и рыночного торговца. — Красс усмехнулся. — Помпей все прекрасно понимает, хотя едва выносит успехи консула. А потому считает необходимым отстаивать интересы Цезаря в сенате, когда Светоний начинает оспаривать даже малейшее отклонение от буквы закона. Конечно, пилюля достаточно горькая, но без Юлия и его завоеваний Рим давно превратился бы в пруд с протухшей водой, в котором рыбы от отчаяния жрут друг друга.

— Ну а ты, Красс? Что готовит будущее тебе?

Не замечая собственной наготы, Красс подошел к бассейну и погрузился в теплую воду.

— Лично я считаю, что старость — лучшее средство от разрывающих душу амбиций. И поэтому все мои мечты касаются лишь сына.

Глаза сенатора блеснули в темноте, и Сервилия позволила себе не поверить его словам.

— Присоединишься ко мне? — спросил он.

Сервилия молча встала и расстегнула единственную пряжку, на которой держались ее одежды. Мягкая ткань сползла живописными складками, обнажив полное жизни тело. Красс улыбнулся.

— Как ты любишь представления, дорогая, — лукаво заключил он.



Строй римлян дрогнул, и Цезарь коротко выругался. После нескольких дней преследования ему удалось заставить свевов повернуться лицом всего в нескольких милях от Рейна. Атаку следовало предвидеть, но когда она началась, столкновение оказалось настолько стремительным и неожиданным, что легионеры даже не успели приготовить копья.

Воины Ариовиста полностью оправдали жестокость собственной внешности. Они не уступали ни пяди земли. Конница вилась над полем сражения, словно дым, обрушивая атаку за атакой и не позволяя врагам расслабиться ни на секунду.

— Марк Антоний! Поддержи левый фланг! — прорычал полководец, заметив претора в плотной массе своих и чужих воинов. Однако приказ потонул в грохоте битвы.

Сражение вышло из-под контроля и стремительно превращалось в хаос. Юлий впервые начал опасаться поражения. Как обычно, каждый всадник германского племени вел за собой пешего воина, который бежал, крепко держась за гриву лошади. Из-за этого сосчитать германских воинов было просто невозможно. Цезарь с ужасом смотрел на левый фланг: там из последних сил держались два легиона из Аримина, а помощь все не приходила. Марка Антония нигде не было видно, а Брут сам дрался не на жизнь, а на смерть, причем так далеко, что помочь никак не мог. Юлий соскочил с коня, выхватил у одного из легионеров щит и бросился сквозь бушующую битву.

Чем ближе к левому флангу подбегал полководец, тем настойчивее раздавались звон оружия и крики раненых. Цезарь всей душой ощущал растущий страх легионеров и начал окликать их по именам. В сумятице атаки командная цепь нарушилась, и теперь военачальнику пришлось созвать центурионов и командиров отрядов, чтобы те поняли его приказ.

— Соедините Двенадцатый и Пятый! — коротко распорядился он. — Сомкните и удвойте строй!

Приказ достиг цели, и в расстроенных рядах начал постепенно восстанавливаться порядок. Конница держала фланги, не позволяя врагам окружить позицию римлян. Но где же Марк Антоний? Цезарь изо всех сил вытягивал шею, но претора нигде не было видно.

Под непрерывными командами военачальника два легиона сомкнулись, а затем начали сражаться плечом к плечу.

Враги постоянно трепали шеренги, то здесь то там ударами стрел и камней вырывая воинов из рядов, но все атаки германской конницы разбивались о плотную стену сомкнутых щитов. Как только всадники пытались развернуться, легионеры переходили в атаку, и в результате битва начала перерастать в резню.

Прижатые к Рейну, свевы не видели выхода. В панике они начали на всем скаку метать в римлян копья. Однако и здесь помогли надежные щиты: многие из поверженных наземь поднимались и с помощью товарищей возвращались в строй.

Легионы стремились вперед. В дело пошли тяжелые орудия, баллисты и онагры, и вражеская кровь полилась рекой. Цезарь встал в ряды Десятого, и воины, гордясь поддержкой полководца, с воинственным воплем неудержимо бросились в наступление.

Теперь уже и левый, и правый фланги держались достаточно крепко. Брут стоял справа, а слева все атаки германской кавалерии с дикой храбростью отражали римские и галльские всадники. Оставалось толкнуть вперед центр, и свевы отступят, не в силах противиться мощному натиску войска римлян.

Цезарь с гордостью отметил, что все командиры прекрасно знают свое дело и справляются с ситуацией даже без приказов. Когда вражеская пехота пошла в наступление, они тут же расширили линию, тем самым введя в бой максимальное количество мечей. Когда же нападала кавалерия, они смыкали ряды, создавая прочный щитовой панцирь, и продолжали бой. Баллисты и онагры продолжали стрелять до тех пор, пока битва не ушла от них слишком далеко и не возникла опасность поразить собственные ряды.

Цезарь увидел, как Ариовист собрал вокруг себя телохранителей, тысячу лучших воинов. Каждый из них был на голову выше римлян, а кроме того, ужасал странной формой головы. Отряд атаковал Десятый легион в самом центре. Щиты сомкнулись на мгновение позже, чем следовало, и оборона оказалась уязвимой.

Поначалу легионеры дрогнули, но вскоре собрались с духом и начали сражаться с маниакальным упорством. Полководец помнил, как закалялись его лучшие воины, и с уверенностью усмехнулся. Нет, эти парни не отступят и не побегут. Они готовы сражаться до последней капли крови.

В окружении бойцов Юлий бросился вперед, на ходу призывая фланги сомкнуться, чтобы зажать врагов в тиски. Слева появились темные галльские лошади. Они отрезали часть вражеского войска от основных сил. Десятый, переступая через мертвые тела, стремился добраться до врага. Скорость атаки нарастала, а с ней вместе лилась кровь, окрашивая землю в алый цвет. Спасаясь от совместного натиска Десятого и Третьего легионов, Ариовисту пришлось в очередной раз отступить.

Поражение царя увидели все римские воины и, как один, воспарили духом, гордо подняв головы. Цезарь торжествовал. Рейн приближался — его блеск уже радовал взор. Полководец подозвал горнистов и отдал приказ сыграть сигнал «копья к бою». Плотная туча железа вонзилась в массу воинов противника, не давая перестроиться. Между армиями образовался просвет, и Юлий отчаянно гнал своих воинов вперед, выкрикивая имена всех, кого знал лично. Услышав свое имя, каждый из бойцов расправлял плечи, словно стряхивая усталость.

— Баллисты и скорпионы — вперед! — распорядился полководец. Посланные им люди бросились на помощь орудийным командам.

Совершенно неожиданно, без всякого видимого сигнала, германское войско накатилось на римлян в новой сокрушительной атаке. Тут же выстрелили луки-скорпионы, сбив с седел многих всадников и пронзив лошадей. Римляне понимали, что эта атака — последняя, и, не дожидаясь приказа, сомкнули ряды.

Длинные и широкие щиты сошлись, а скрывшиеся за ними воины приготовили к бою мечи. Устрашающий вид несущихся лошадей не вызвал паники. Атаку отбили, а массу всадников рассекли на отдельные группы.

Армия Ариовиста все ближе подходила к реке. Цезарь понимал, что без кавалерии — и своей, и галльской — противостоять вражеским атакам оказалось бы невозможно. Германцы продолжали непрерывные нападения на фланги, однако легионы упорно продвигались вперед, сметая на своем пути все преграды.

Скоро берега Рейна потемнели от фигур людей и лошадей — варвары пытались спастись от римских воинов, вступив в схватку с мощным течением. Однако широкая река не жалела никого, и те, кто не держался за гриву лошади, не могли с ней бороться и тонули. Юлий заметил несколько переполненных отчаявшимися варварами крошечных рыбачьих лодчонок. Вот одна перевернулась, и темные головы варваров быстро скрылись в стремительно несущейся воде.

На левом фланге отборный отряд сложил оружие и сдался легионам из Аримина, которые еще недавно атаковал сам. Десятый легион дошел до самого берега. Воины стояли у воды, глядя на тонущих врагов. Печальная картина растянулась от правого фланга до самого центра позиций. Те из легионеров, которые сумели сохранить копья, сейчас метали их в маячившие над водой головы, которые без малейшего звука скрывались из виду.

К противоположному берегу причалила лодка. Из нее выбрался сам царь Ариовист и упал на колени.

— Цирон! — позвал Цезарь.

Голос пронесся по рядам Десятого легиона, и через минуту подоспел еще не остывший от схватки мощный воин. Полководец подал ему копье и показал на скорчившуюся от ужаса фигуру врага.

— Сможешь его достать?

Цирон взвесил копье, словно прилаживаясь. Внимательно посмотрел на противоположный берег. Воины расступились в напряженном молчании.

— Быстрее, пока он не встал, — поторопил Юлий.

Цирон медленно отсчитал пять шагов назад, а потом разбежался и запустил копье в воздух. Десятый легион, застыв, наблюдал, как оружие взлетело над рекой и, описав дугу, устремилось вниз.

Ариовист поднялся, чтобы повернуться лицом к стоящим на противоположном берегу римлянам. Копья он не видел. Оно сбило царя с ног, пронзив на груди кожаные доспехи. Ариовист упал как подкошенный, и немногие оставшиеся в живых телохранители схватили бездыханное тело и утащили его в заросли деревьев.

Наступило потрясенное молчание, а через мгновение легион восторженно взревел. Цирон с широкой улыбкой победно воздел руку. Цезарь растроганно похлопал воина по плечу.

— Поистине геройский удар, Цирон. Клянусь богами, никогда не видел подобного. Да лучше, наверное, не смог бы метнуть и сам Геркулес.

Полководец присоединился к восторженному крику легионеров. Радость победы охватила всех. Азарт и веселье разгоняли кровь, заставляли бешено биться сердце, наполняли уставшие мышцы свежей силой.

— Доблестный Десятый! — набрав в легкие побольше воздуха, воскликнул полководец. — Братья! Есть ли в подлунном мире что-нибудь, недоступное вашим силам? Белиний, я видел, как ты сразил троих врагов кряду. Регул, ты сумел собрать центурию после гибели бедного Децидия. Надев плюмаж центуриона, ты окажешься достойным преемником.

Вот так, по одному, Цезарь выкликал имена своих воинов, восхваляя храбрость, искусство и преданность каждого. Он не пропустил ни единой детали битвы, и достойная оценка высоко почитаемого военачальника вдохновляла воинов на новые подвиги. Подошли бойцы других легионов. Их гордость и радость победы согрели сердце консула. Он постарался возвысить голос, чтобы слышали все.

— Неужели после этого боя осталось хоть что-то, не доступное нашим силам? — вопрошал он. В ответ раздавался громкий и дружный крик. — Мы сыновья Рима. Клянусь, эта земля непременно станет нашей! Каждый из вас, моих воинов, получит землю, золото и рабов, которые будут обрабатывать наделы. Вы станете новой римской знатью и будете пить вино, от сладости которого заплачет даже самый закаленный воин. Клянусь перед всеми и даю честное слово консула! Слово римлянина на земле Галлии! — Цезарь наклонился и поднял горсть пропитанной вражеской кровью земли. Протянул ее собравшимся легионерам. — Видите эту землю? Эту кровавую глину? Повторяю, она ваша! Она принадлежит гражданам моего города точно так же, как гонки на колесницах или рынки. Возьмите ее, подержите в руках. Чувствуете живое тепло?

С шутками и смехом легионеры наклонились и подняли по горсти земли, а полководец наблюдал за ними с высшим наслаждением, словно за любимыми детьми. Дети улыбнулись отцу, а он еще крепче сжал кулак, так что земля просочилась между пальцев тонкой струйкой.

— Я не хочу возвращаться домой, — шепотом, словно самому себе, признался Юлий Цезарь. — Это мое время. Это мой путь.

ГЛАВА 30

Плотно запахнув плащи, Таббик и Александрия подошли к запертой двери мастерской. В Риме стояли холода, и мостовые покрылись коркой грязного льда, отчего каждый шаг грозил опасностью. Александрия крепко держала Таббика под руку. Ей казалось, что так им обоим легче устоять на ногах. Охранники, как всегда, оглядывались по сторонам, а Таббик вставил ключ в замок и недовольно заворчал — замок тоже заледенел. Улицы заполнила обычная утренняя суета. Ежась от холода, рабочий люд Рима спешил в свои мастерские и лавочки. Кое-кто кивал Александрии, как доброй знакомой.

— Замок замерз, — теперь уже вслух произнес Таббик, вытащил ключ и в сердцах стукнул кулаком по чеканной накладке на двери.

Александрия молча ждала, зябко потирая руки. Она прекрасно знала, что с советами сейчас лучше не лезть. Таббик, конечно, очень раздражителен и не прочь побрюзжать, но замок он сделал своими руками, а значит, если кому и удастся его отпереть, то только старому опытному мастеру. Поэтому Александрия просто ждала и, пытаясь не обращать внимания на холод, внимательно наблюдала, как Таббик достал из ящичка с ювелирными инструментами длинную тонкую иглу и покрутил в замке, расчищая лед. Это не помогло. Тогда мастер капнул на ключ немного масла и снова попытался его повернуть. Никакого результата. Оставалось одно — согревать механизм теплом собственных рук. Вот так, прижимая к холодной металлической поверхности то одну руку, то другую и дыша на замерзшие пальцы, он и добился успеха. Замок щелкнул и открылся.

— Ну вот, наконец-то, — удовлетворенно заключил мастер и распахнул дверь в темную мастерскую.

Александрия основательно замерзла. Зубы стучали, руки тряслись. Прежде чем заняться тонкой работой, придется как следует согреться. Почему все-таки Таббик не хочет купить раба, чтобы тот приходил пораньше и разводил огонь в кузнечном горне? Тогда к их приходу было бы уже тепло. Но мастер упорно отказывался даже обсуждать этот вопрос. Он никогда не имел рабов, а предложение Александрии вызывало у него лишь раздражение: уж кто-кто, а она должна понимать, насколько это безнравственно.

Кроме того, существовала возможность, что раба подсунет одна из банд. В таком случае все драгоценности, которых в мастерской немало, исчезнут в тайниках Клодия или Милона. Эти же соображения мешали нанять ночного сторожа, так что каждое утро, отправляясь на работу, Александрия готовилась к худшему. Увидев, что мастерская цела и невредима, благодарила богов. Хитрые замки и ловушки Таббика действовали исправно. Скоро ситуация изменится. Они купят просторную и светлую мастерскую в каком-нибудь спокойном и приличном районе, и тогда постоянный страх отступит. На это Таббик все-таки согласился; ведь крупные заказы, которых становилось все больше, требовали места.

Таббик поспешил к горну, чтобы поскорее развести огонь и погреться у живого тепла, а девушка плотно закрыла дверь и с трудом разжала окоченевшие пальцы.

— Мы пойдем, хозяйка, — попрощался Тедий.

Как всегда после утреннего маршрута от дома до мастерской, его больная нога отказывалась служить, и Александрия отрицательно покачала головой. Подобный ритуал повторялся ежедневно. Хотя девушка не выпускала охранников прежде, чем они смогут согреться, Тедий регулярно заявлял, что им пора идти.

— Сначала выпейте чего-нибудь горячего, — распорядилась хозяйка.

Тедий был хорошим человеком. Сын же его казался настолько вялым и равнодушным, что вполне мог бы не обладать даром речи. Особенно мрачное настроение одолевало его по утрам.

Таббик занялся огнем, и скоро в печи раздалось живое, согревающее душу потрескивание. Сухие щепки и тонкие поленья разгорелись быстро. Кузнечного горна вполне хватало, чтобы жарко натопить мастерскую. Александрия разбила корочку льда на наполненном накануне ведре и налила полный чайник. Его тоже когда-то смастерил сам Таббик, и долгие годы он служил верой и правдой.

Обычные утренние дела вселяли чувство покоя и уверенности, а огонь в печи делал свое дело. В мастерской становилось заметно теплее, а на сердце у людей — уютнее.

Неожиданно дверь с шумом распахнулась.

— Зайдите попозже, — окликнула Александрия, но, обернувшись, застыла в испуге. В небольшую комнату, накрепко закрыв за собой дверь, вошли трое мужчин весьма угрожающего вида.

— Полагаю, в этом не будет необходимости, — угрюмо произнес тот, который появился первым.

Выглядел он как типичное порождение самых темных переулков Рима — слишком хитрый для службы в одном из легионов и слишком злобный для любой нормальной работы. Александрия отступила на несколько шагов назад: настолько неприятный запах исходил от этого человека. Очевидно, заметив невольное движение, непрошеный гость неприятно усмехнулся, обнажив при этом кривые и неопрятные желтые зубы и нездоровые десны. Совсем не трудно было понять, что ворвавшиеся в мастерскую люди — бандиты. Вот только чьи — Клодия или Милона? Знакомые ремесленники рассказывали жуткие истории об угрозах и насилии, так что оставалось лишь надеяться, что Тедий не спровоцирует кровопролития. Ситуация заставила взглянуть правде в глаза: охранник уже слишком стар для такой серьезной работы.

— Мастерская закрыта, — предупредил стоящий чуть поодаль Таббик.

Александрия уловила едва слышный звук: очевидно, мастер вооружился каким-то инструментом. Девушка не осмелилась оглянуться, однако взгляды бандитов сосредоточились на нем. Вожак презрительно фыркнул.

— Только не для нас, дед. Если, конечно, ты не хочеш закрыться для всех остальных.

Сносить откровенную грубость казалось оскорбительным. Человек, ничего в своей жизни не сделавший и не построивший, почему-то считал себя вправе врываться в дома и мастерские честных тружеников и угрожать расправой.

— Что вам нужно? — прямо спросил Таббик. Вожак с остервенением почесал в затылке, потом рассмотрел то, что осталось на пальцах, и с легким щелчком раздавил добычу.

— Хочу получить часть твоих доходов, старик, — наконец произнес он. — Этой улице не видать покоя и порядка до тех пор, пока ты не заплатишь положенную дань. Скажем, восемьдесят сестерциев в месяц. Тогда все будет прекрасно. Никого не изобьют по дороге домой. Не загорится ни один дом. — Разбойник взглянул на Александрию и фамильярно подмигнул. — Никого не затащат в темный угол и не изнасилуют. Мы позаботимся о безопасности.

— Мразь! — вышел из себя Таббик. — Как ты осмеливаешься являться в мою мастерскую с грязными угрозами? Убирайся немедленно, или я позову легионеров! И своих дружков забирай! Нечего здесь ухмыляться!

Вспышка гнева лишь утомила бандитов.

— Ну же, старик, — произнес первый, слегка пошевелив массивными плечами. — Смотри, если не уберешь молоток, можешь плохо кончить. Или начать с мальчишки? Если хочешь, отделаем его прямо здесь, на твоих глазах. Решай сам. Без первого взноса мы все равно не уйдем. Клодий не слишком любит тех, кто причиняет неприятности, а эта улица теперь принадлежит ему. А потому лучше тихонько заплати и живи спокойно. — Человек усмехнулся так, что Александрия вздрогнула. — Постарайся не думать, что расстаешься со своими деньгами. Считай, что просто платишь еще один городской налог.

— Я и без вас исправно плачу все налоги! — снова вспылил Таббик. Он замахнулся тяжелым молотом, и бандит невольно зажмурился. Двое других сделали шаг вперед, и Александрия заметила, как блестят за поясами ножи.

Одним быстрым движением Тедий выхватил короткий меч, и атмосфера в мастерской мгновенно изменилась. Бандиты вытащили ножи, однако рука старого воина оказалась куда тверже раненой ноги, и меч даже не дрогнул. Александрия заметила на лице вожака неприкрытое раздражение. В этот момент сын Тедия тоже вытащил меч, однако на юношу никто не обратил ни малейшего внимания. Вожак не воспринимал его всерьез, полностью сосредоточившись на отце. Он знал, что придется или убить старого телохранителя, или с позором удалиться.

— Достаточно разговоров, сукин сын. Убирайся отсюда, — медленно произнес Тедий, твердо глядя вожаку в глаза.

Тот неожиданно резко, даже судорожно дернул головой, словно петух перед боем. Тедий совершил угрожающее ответное движение, но бандит лишь расхохотался, заполнив грубым смехом небольшую мастерскую.

— Слишком медленно реагируешь, да? Конечно, можно прикончить тебя прямо здесь, но к чему напрягаться, когда гораздо проще дождаться где-нибудь на темном перекрестке?

С этими словами бандит отвернулся от Тедия, словно забыв о нем, и перевел взгляд на Таббика, который все еще держал на плече кузнечный молот.

— Так вот. Восемьдесят сестерциев первого числа каждого месяца. А первый взнос — уже сегодня, к вечеру. Это всего лишь деловое соглашение, старый дурак. Сейчас будешь платить или нам зайти попозже, когда ты останешься здесь один?

Бандит снова подмигнул Александрии, и девушка с отвращением отступила еще на шаг.

— Нет, я заплачу прямо сейчас. А потом, когда ты уйдешь, позову легионеров и позабочусь, чтобы тебя прикончили.

Таббик засунул руку в карман плаща, и звон монет заставил бандитов улыбнуться. Вожак щелкнул языком.

— Нет, вот этого ты как раз и не сделаешь! — отрезал он. — Дело в том, что у меня есть друзья. Много друзей. Им не понравится, если меня вдруг потащат на Марсово поле и подставят под нож мясника. А если мои друзья рассердятся, то твои жена и дети переживут немало неприятных минут.

Говоря все это, вымогатель ловко, прямо на лету, поймал мешочек с монетами, быстро их пересчитал и засунул под грязную тунику как можно глубже. Взглянув на растерянные, потрясенные лица жертв, довольно хмыкнул и демонстративно плюнул на выложенный плиткой пол.

— Ну вот, так-то оно лучше, старик. Надеюсь, наши отношения будут складываться успешно. Увидимся ровно через месяц.

Широко распахнув дверь и впустив в мастерскую порыв холодного ветра, троица вывалилась на улицу и с хохотом испарилась в неярком свете утра. Тедий подошел, аккуратно закрыл ее и задвинул тяжелый засов. Таббик отвернулся от Александрии, не в силах вынести ее взгляд. Сейчас он действительно выглядел стариком. Бледный, с трясущимися руками, неуверенно положил молоток на скамейку. Потом взял метлу и зачем-то начал короткими резкими движениями подметать и без того чистый пол.

— Что будем делать? — решительно спросила Александрия.

Таббик молчал так долго, что у девушки сдали нервы. Захотелось прокричать вопрос в ухо мастеру и хотя бы этим нарушить молчание.

— А что мы можем сделать? — наконец медленно произнес тот. — В любом случае, рисковать благополучием семьи я не могу.

— Но ведь можно закрыть мастерскую до тех пор, пока не переедем на новое место. Это в другом конце города. Там гораздо спокойнее, и все пойдет иначе.

Таббик безнадежно, почти отчаянно покачал головой.

— Нет, ничего не получится. Этот негодяй не оговаривал никаких условий. Работает мастерская или нет — в любом случае придется ему платить. Даже если не удастся продать ни одного изделия.

— Ну, значит, придется потерпеть всего лишь месяц. До тех пор, пока не переедем, — заметила девушка в надежде увидеть в каменном лице мастера хоть искру жизни.

Таббик ненавидел воров. Отдавать деньги, заработанные долгим тяжелым трудом, казалось невыносимо больно. Руки его тряслись даже сейчас, когда он изо всех сил сжимал ручку метлы. Наконец, словно собравшись с силами, он взглянул на девушку.

— Ничего не поделаешь, малышка. Неужели ты не понимаешь? Можно удивляться лишь тому, что они не появились раньше. Помнишь маленького Герания?

Александрия кивнула. Таббик назвал имя ювелира, работавшего еще дольше, чем он сам, и создававшего прекрасные золотые украшения.

— Так вот, он отказался платить, и они изуродовали ему правую руку. Молотком. Представляешь? Работать он больше не может, но им на это, естественно, наплевать. Главное, чтобы о судьбе несчастного узнали другие, такие, как я, и из страха безропотно отдавали заработанное тяжким трудом. — Таббик замолчал и с такой силой сжал метлу, что она громко хрустнула. — Так что доставай-ка лучше инструменты, девочка. Сегодня нам предстоит закончить три заказа.

Голос звучал тускло, безжизненно, а сам Таббик словно и не собирался готовить мастерскую к открытию.

— У меня есть друзья, — негромко произнесла Александрия. — Юлий и Брут сейчас далеко, но я знакома и с Крассом. Так что вполне можно надавить на бандитов. В любом случае это лучше, чем сидеть и молча сносить издевательства.

Лицо Таббика вовсе не утратило мрачного выражения.

— Попробуй. Хуже не будет, — равнодушно ответил он.

Тедий со вздохом спрятал меч в ножны.

— Мне очень жаль, что так получилось. Простите, — печально произнес он.

— Не извиняйся, — успокоил мастер. — Этому наглому петуху не понравился твой воинственный вид, как бы он ни хорохорился.

— Почему же ты все-таки решил ему заплатить? — не могла успокоиться Александрия.

Таббик фыркнул.

— Да потому, что вот этот твой верный страж непременно убил бы наглеца, но пришли бы другие и дотла сожгли нашу мастерскую. Они не имеют права позволить победить хотя бы одному из нас, девочка. Ведь в таком случае остальные тут же прекратят платить. — Мастер повернулся к Тедию и положил сильную руку на плечо ветерана, не обращая ни малейшего внимания на его смущение. — Ты держался прекрасно, хотя на твоем месте я непременно нашел бы замену сыну. В этом деле нужен человек, способный убивать, понимаешь? Сейчас выпейте горячего и перекусите, прежде чем выходить на холод, а вечером непременно приходи. Понятно?

— Я приду, — коротко заверил Тедий, взглянув на красного от стыда сына.

Таббик пожал охраннику руку и кивнул, довольный полученным ответом.

— Ты хороший человек, — заключил он. — Вот только одного мужества здесь маловато.



Брут внимательно посмотрел на треснувшее стекло водяных часов. Несмотря на меховые перчатки, пальцы его онемели от холода. Единственное, чего он сейчас хотел, это вернуться в казарму, укутаться и залечь, словно медведь в берлоге. Но необходимо было продолжать обычную, рутинную работу, которой так много в жизни легиона. Хотя люди страдали от холода, как от самого лютого врага, часовые все равно должны были сменяться точно по часам, в которых тонкая струйка воды перетекала из одного стеклянного сосуда в другой ровно за три часа. Брут тихо выругался: от прикосновения разбитое стекло развалилось и упало на снег. Центурион озадаченно потер заросший подбородок. Юлий считал, что на холоде бриться не надо, но Бруту совсем не нравилось, что уже через час пребывания на морозе дыхание замерзало и щетина превращалась в сосульки.

— Укрытия не помогают. Придется разводить костры. Небольшие, только чтобы вода не замерзала. Разрешаю для этого взять из запасов несколько поленьев. Огонь могут поддерживать сами часовые. Они наверняка обрадуются даже такому теплу. Скажи кузнецам, чтобы сделали железный кожух — необходимо защитить стекло и дерево от огня, а то вода просто выкипит.

— Обязательно. Спасибо, — с готовностью согласился начальник караула, довольный тем, что избежал выговора. Брут же подумал, что тот должен был сам найти выход, а не лишать легион единственного надежного способа измерять время дежурства часовых.

Римские воины на своем опыте поняли, почему галлы решительно отказывались воевать зимой. Первый снег был настолько обильным и тяжелым, что проломил крыши казарм и превратил уютные дома в хаотичное смешение льда, снега и ветра. На следующий день снега выпало еще больше, а через месяц Брут уже не мог вспомнить, что такое тепло. Хотя каждую ночь возле стен разводили огромные костры, нагретый воздух поднимался лишь на несколько футов, а потом его уносил в небытие бесконечный и безжалостный ветер. По Рейну плыли ледяные острова величиной с повозку, а иногда снегопады становились такими сильными, что от одного берега к другому простиралась подвижная белая корка. Брут спрашивал себя, замерзнет ли река окончательно.

Казалось, что весь день проходит в темноте. Юлий заставлял людей работать как можно дольше, однако закоченевшие руки скользили, и нескончаемые травмы заставили полководца все-таки пойти на уступки зиме и отложить строительные работы.

Брут с трудом шел по лагерю. Ноги неуклюже и болезненно скользили на оставшихся от грузовых повозок заледеневших колеях. Волов пришлось заколоть, так как пасти их было негде. Холода имели свое достоинство, угрюмо подумал Брут, по крайней мере замерзшее мясо долго оставалось свежим. Взгляд его упал на припорошенную снегом кучу туш. Мясо казалось твердым, как камень. Впрочем, в этой стране все было таким.

Брут поднялся на земляной вал и посмотрел в серую даль. Нежные снежинки щекотали щеки и долго не таяли на холодной коже. Пейзаж не вселял бодрости: впереди расстилалось поле, покрытое множеством пней. Когда-то это были высокие раскидистые деревья, но римлянам пришлось срубить их на дрова.

Лес немного защищал от безжалостного, неутихающего ветра. Теперь уже все понимали, что нельзя было рубить деревья возле лагеря, но такой злой зимы никто не ожидал. Она оказалась убийственно холодной.

Центурион знал, что многие из воинов не имели по-настоящему теплой одежды. Те, кому достались воловьи шкуры, ежедневно смазывали их жиром, и все-таки на морозе они все равно становились жесткими, словно железо. Пара меховых рукавиц стоила больше, чем легионер получал за месяц службы, причем цена постоянно росла, ведь в округе давно переловили и перебили всех зайцев и лис.

По крайней мере легионерам наконец-то выплатили жалованье. Цезарь забрал из сундуков Ариовиста столько серебра и золота, что смог отдать каждому из воинов долг за три месяца. В Риме эти деньги просочились бы сквозь пальцы, потраченные на девочек и вино. Но здесь, в снежной пустыне, единственным развлечением оставались азартные игры. Результат, правда, был таким же: уже через несколько дней после получения жалованья многие из игроков снова погрузились в глубокую бедность. Однако самые серьезные и положительные из воинов смогли послать домой, родственникам, достаточно солидные суммы.

Брут завидовал счастливчикам, которых отправили через Альпы в Аримин до того, как закрылись перевалы. Решение об отправке обрадовало людей, хотя центурион прекрасно сознавал, что принято оно по необходимости. В такую суровую зиму главной задачей оказалось элементарное выживание. Поэтому на протяжении всех этих темных месяцев невозможно было охранять захваченных в плен германских воинов. Лучшим выходом казалось просто продать их в рабство в качестве гладиаторов, охранников и слуг. Для этого требовалось разъединить людей, а потом переучить. В Риме существовала традиция, по которой выручку от боевых выступлений рабов получали легионеры, их захватившие, так что пленные могли принести немало золотых монет тем, с кем совсем недавно сражались.

Ветер безжалостно дул вдоль стены, и Брут начал считать до пятисот, пытаясь заставить себя простоять хотя бы это время. Здесь, наверху, часовые давно впали в пучину черного отчаяния, и центуриону хотелось, чтобы они чувствовали его поддержку.

Он как можно плотнее запахнул на груди плащ. Каждый вздох причинял острую боль, и Брут жалел, что горло не онемело, как руки и ноги. Кабера предупреждал об опасности обморожения, и воин надел две пары шерстяных носков, однако никакого толку от них не было. С того дня, как пошел первый снег, уже восемнадцати легионерам пришлось отрезать пальцы на ногах и руках, а без искусства Каберы жертв было бы еще больше. Несчастья происходили главным образом в первые недели зимы, пока люди не прониклись должным почтением к холоду. За одной из страшных операций Бруту довелось наблюдать. Почерневшую ссохшуюся конечность отрезали кузнечными инструментами. Но больше всего в ту минуту поразило бесстрастное лицо пациента. Он не почувствовал боли, даже когда железные щипцы вонзились в кость.

Стоящий неподалеку часовой больше напоминал статую. Подойдя ближе, Брут увидел, что глаза легионера закрыты, а заросшее неровной щетиной лицо посинело. По правилам сон на посту карался немедленной смертью, но Брут сделал вид, что ничего не заметил, и дружески похлопал несчастного по плечу. Тот вздрогнул и открыл глаза. Впрочем, от ветра пришлось тут же зажмуриться.

— Где твои рукавицы, парень? — поинтересовался командир, глядя на скрюченные от холода пальцы воина. Вытянувшись перед начальником, тот вытащил руки из складок плаща.

— Я их потерял, центурион, — последовал исчерпывающий ответ.

Брут понимающе кивнул: не приходилось сомневаться, что незадачливый часовой так же удачлив в игре, как и на посту.

— Так ты скоро и руки потеряешь, если не будешь держать в тепле. Возьми-ка мои. У меня есть пара в запасе.

Брут смотрел, как молодой воин пытается надеть рукавицы. Сделать это ему так и не удалось, и после упорной борьбы одна из них упала. Брут наклонился и, подняв рукавицу, надел ее на окоченевшие руки. Оставалось надеяться, что он не опоздал со своей помощью. Подчиняясь порыву, расстегнул пряжку на подбитом мехом плаще, снял его и накинул на плечи парня. Ледяной ветер пронзил до самых костей, несмотря на теплую одежду. Зубы принялись отбивать дробь, и пришлось их крепко сжать.

— Не надо, командир, я не могу взять твой плащ, — с тоской в голосе произнес часовой.

— Он просто поможет тебе закончить дежурство, парень, — успокоил Брут. — А потом передай его следующему, в твоей же казарме. Теперь он ваш, общий.

— Хорошо, командир. Обязательно.

Брут увидел, что лицо часового понемногу начало приобретать нормальный цвет. На душе стало немного легче. Вниз центурион шагал почти жизнерадостно. Скорее всего, причина заключалась в том, что обход лагеря подошел к концу. Горячее мясо и постель, согретая раскаленными кирпичами, несомненно, помогут пережить утрату единственного плаща и последней пары рукавиц. Сохранить бы оптимизм до завтра, когда придется совершать обход без них!



Цезарь вытащил из очага железную кочергу и опустил ее сначала в один кубок, а потом в другой. Вино вспенилось и выпустило струи ароматного пара. Юлий снова положил кочергу в огонь, а один из кубков протянул Мхорбэйну.

Оглядываясь вокруг, полководец почти верил в надежность и постоянство новых построек. Даже за то короткое время, которое отпустила зима со своим первым снегом, легионерам удалось протянуть дорогу от южных римских провинций почти до самых новых лагерей. Осталось построить лишь пять километров. Поваленные деревья не пропадали даром, а использовались для строительства казарм. Успехи приносили радость до того дня, как внезапно настала зима и утром на стене нашли замерзшего насмерть часового. Все дорожные и строительные работы мгновенно остановились, а цель жизни изменилась. Теперь уже она состояла не в доступности связи с югом страны, а в элементарной борьбе за выживание.

Но даже в суровых зимних условиях Цезарь не терял времени даром. Галлы привыкли к холодам, и он посылал их в самые разные племена — во все, которые они знали. В итоге переговоров удалось вступить в союз с девятью вождями, а у трех, территории которых находились неподалеку от области, захваченной Ариовистом, пришлось потребовать земли обратно. Впрочем, какие из результатов доживут до весны, сказать было трудно. Если все обещания окажутся выполненными, то римская армия получит два новых легиона. Конечно, небольшие племена согласились на союз лишь для того, чтобы перенять опыт воинов, разбивших гельветов и свевов, однако Юлий планировал рассеять новобранцев среди надежных и опытных легионеров. Так он поступил когда-то с теми, кого Катон прислал, чтобы защитить сына. И даже наемников Катилины ему удалось поставить себе на службу. Хотели они того или нет, но галлам, пришедшим под римские знамена, предстояло стать такой же частью Вечного города, как Цирон или сам консул.

Серьезную тревогу вызывали те племена, которые не желали вступить в союз. Белги ослепили посланника, а потом вывели его коня на построенную римлянами дорогу и пустили самого отыскивать путь домой, к пище и теплу. Нервии вообще отказались встретиться, и их примеру последовали еще три племени.

Цезарь с нетерпением ждал весны. Восторг победы над Ариовистом прошел, однако сохранилось чувство уверенности, объяснить которое было трудно. Да, Галлия непременно будет принадлежать ему.

— Те племена, о которых ты говоришь, Юлий, никогда не сражались вместе. Представить, что они когда-нибудь смогут стать братьями, просто невозможно. — С этими словами Мхорбэйн с удовольствием отхлебнул горячего вина и, отдыхая, вытянулся возле огня.

— Вполне возможно, — согласился Цезарь. — Но моих людей здесь еще очень плохо знают. До сих пор остаются племена, которые даже не слышали о нашем существовании. Так как же они могут принять правление тех, кого даже не видели?

— Ты не сможешь сразиться со всеми, Цезарь, — задумчиво возразил Мхорбэйн. — Такое не под силу даже твоим воинам.

Юлий хмыкнул.

— Напрасно ты так в этом уверен, друг мой. Окажись перед ними сам Александр Великий, они смогли бы победить и его. Однако эта зима совершенно сбила меня с толку. Куда вести войско? Дальше на север? А может быть, на запад? Или выбрать самые сильные из племен и разбить их по одному? Я почти мечтаю о том, чтобы они выступили вместе, Мхорбэйн. В случае, если удастся разбить сильнейших, слабые сразу признают наше право на эту землю.

— Ты уже и без того удвоил территорию Рима, — напомнил Мхорбэйн.

Глядя в огонь, Юлий показал на дверь, едва сдерживающую невиданный холод.

— Я не имею права сидеть и ждать, пока они придут ко мне сами. В любой момент меня могут вызвать домой, в Рим. А на мое место назначить другого.

Слова вызвали у Мхорбэйна живой интерес, и Цезарь замолчал. Вино излишне развязало язык, даже если учесть, что Мхорбэйн — друг и союзник.

Последнее письмо от Красса, пришедшее перед самым закрытием альпийских перевалов, было очень тревожным. Помпей стремительно терял влияние в городе, а сенат поражал своей слабостью. Цезарь почти хотел, чтобы Помпей объявил себя диктатором, прекратил разгул преступности и остановил террор, организованный Клодием и Милоном. Самому Цезарю эти имена не говорили ровным счетом ничего, однако Красс казался по-настоящему испуганным. Он даже решил поделиться своими страхами. А ведь старик вовсе не из тех, кто шарахается от каждой тени. Порой Юлию думалось, что надо вернуться в Рим и поддержать в сенате Помпея, но суровая галльская зима диктовала свои условия. Однако мысль о том, что, пока он завоевывает новые земли, родной город тонет в коррупции и насилии, мучила невыносимо. Можно было смириться с тем, что война окрашена в жестокие кровавые тона, однако допустить подобное в родном городе казалось просто немыслимым.

— Впереди столько дел! — горячо воскликнул полководец, снова доставая из огня кочергу. — И единственное, что мне доступно, — это терзать себя планами и письмами, которые я даже не могу послать. Помнится, ты говорил, что скоро должна прийти весна. Так где же оттепель?

Мхорбэйн пожал плечами.

— Скоро будет, — уже в который раз коротко пообещал он.

ГЛАВА 31

Наконец весна все-таки пришла. Рим заметно опустел. Семь тысяч семей отправились на север. Покидая тесные, грязные и опасные улицы Рима, люди шли обживать обещанную Цезарем землю. Те, кто боялся банд Клодия и Милона, двигались к новой жизни, прочь от преступлений и продажности, по самым широким дорогам. Перед тем как покинуть насиженное место, обычно продавали все пожитки, кроме самых необходимых, а на вырученные деньги покупали сельскохозяйственные и строительные инструменты, волов и корм для них. Путешествие сулило лишения и невзгоды, ведь предстояло пройти почти четыреста километров до подножия Альп, а потом преодолеть горные перевалы, за которыми и лежала неизведанная страна.

Пришедшие из Аримина легионы взяли на себя патрулирование северных районов, и в результате влияние Рима распространилось на предгорья и сами горы. Подобная мера была просто необходима. Хотя придорожные постоялые дворы и форты могли постоять за себя, значительные расстояния между ними оставались во власти бандитов, которые безжалостно грабили путников, приводя их в полное отчаяние. Некоторых подбирали сердобольные сограждане, а кому-то оставалось лишь голодать и просить грошовую милостыню. Зажиточные римляне нанимали охрану. Минуя под холодным весенним дождем стоящих в слезах, с протянутой рукой несчастных земляков, они лишь пониже опускали головы, стараясь не смотреть по сторонам.

Цезарь регулярно отсылал в Рим отчеты о своих победах, и на заседаниях сената Помпей зачитывал их. Роль эта казалась ему самому странной, ведь, по иронии судьбы, приходилось поддерживать Цезаря, чтобы не утратить контроля над новыми членами главного законодательного органа Рима. Красс постоянно напоминал коллеге и сопернику о том, что от полного развала город спасали лишь победы в Галлии. Если бы не успехи Цезаря, Клодий и Милон своими скрытыми, но кровавыми баталиями разорвали бы Рим на куски. Несмотря на сосредоточенную в их руках реальную власть и силовое влияние, они не сделали для города ровным счетом ничего хорошего, лишь высасывали из него последние соки. Ни Клодий, ни Милон не пропускали ни единого письма из Галлии. Оба родились в трущобах и выросли в самых темных переулках, однако, как и все остальные граждане, жадно ловили каждую деталь важных событий.

Поначалу Помпей собирался провозгласить себя диктатором и таким образом получить контроль над преступными бандами. Освободившись от оков строгого законодательства, он смог бы расправиться с главарями без суда и следствия. Однако все решил совет того же Красса. Опытный политик отговорил правителя от такого шага. После казни место Клодия и Милона неизбежно займут другие, более осторожные бандиты. И тогда уже выжить не удастся ни Помпею, ни, возможно, самому Риму. Гидра римских трущоб непременно отрастит новые головы, и уж те не будут разгуливать в открытую и даже заседать в сенате. Бывшие консулы обсуждали проблему несколько часов кряду, и Помпей согласился с доводами хитроумного коллеги. А потому вместо открытого противостояния выбрал политику лести и задабривания опасных врагов. Он поддержал кандидатуру Клодия на пост главного магистрата и задал в его честь пышный обед. После этого новые союзники вместе назначили претендентов на предстоящие консульские выборы. Ими стали серые, незаметные люди, не способные нарушить хрупкое перемирие. Таким образом Помпею удалось найти шаткое равновесие, на которое Клодий согласился во многом ради того, чтобы укрепить собственные позиции в непрекращающейся борьбе против Милона.

Стоя на подиуме и читая доклад Цезаря, Помпей ни на секунду не выпускал из виду соперников. Возвысив одного из них, он моментально превратился в злейшего врага второго, так что, встретившись взглядом с Милоном, увидел в его глазах лишь лютую ненависть. Зато Клодий теперь произносил имя правителя с глубоким почтением. В начале лета Помпей даже посетил особняк нового доброжелателя и получил свою порцию лести. Конечно, такая игра крайне опасна, и все же попытка стать диктатором и разнести все вокруг на мелкие куски закончилась бы куда трагичнее. В реальных условиях такая тактика неминуемо привела бы к гражданской войне, и неизвестно, кто вышел бы из нее победителем.

Откашлявшись, Помпей слегка склонил голову в сторону Клодия. Даже этот скромный знак уважения вызвал на лице самолюбивого сенатора довольную улыбку. Красс, как всегда, оказался прав. Новые сенаторы, конечно, дикие и темные люди, но они всей душой стремились к тому почету и уважению, которые давало участие в работе законодательного органа. Результаты не заставили себя ждать. С тех пор как Помпей ступил на новый путь, никто из его союзников не пострадал от рук бандитов Клодия. Больше того, стоило Помпею объявить о намерении реконструировать ипподром, Клодий тут же явился с предложением щедрой финансовой помощи. В знак благодарности Помпей заказал статую благодетеля и не уставал прославлять его великодушие в сенате.

Милон решил не отставать от соперника и предложил реконструировать Аппиеву дорогу. Помпей, конечно, ничем не выдал собственного восторга, уж слишком предсказуемым оказался новый сенатор. Он разрешил тому начертать свое имя на Капенских воротах, там, где в город с юга входила Аппиева дорога. После всех этих событий Помпей наконец почувствовал, что снова, впервые за последний год, крепко держит в руках бразды правления. А враги-бандиты перешли к тонким, скрытым методам борьбы. Признание и почести были для них куда дороже открытого и яростного противостояния. Новые консулы, в свою очередь, полностью сознавали шаткость собственного положения и ни шагу не ступали без совета наставников. Ситуация в сенате обрела характер патовый, и подковерная борьба продолжалась полным ходом.

Помпей громко зачитывал список племен, которые Цезарю удалось победить в первых весенних битвах. Сенаторы изумленно замерли, и оратор с удовольствием прислушивался к напряженной тишине. Число рабов, посланных через Альпы в Рим, вызвало благоговейный ужас. Племя ремов попало в вассальную зависимость. Нервиев уничтожили почти до единого человека. Белгам пришлось сложить оружие и сдаться. Адуатуков загнали в один укрепленный город, который потом взяли штурмом. Только из этого последнего племени на невольничьи рынки Рима отправились пятьдесят три тысячи рабов.

Помпей внимательно изучал доклады Цезаря, но даже он не смог увидеть скрытую за простыми строчками ожесточенную борьбу. Полководец вовсе не старался как можно красивее преподнести собственные победы, но от сухого, лаконичного тона отчета они казались еще более впечатляющими. Сенат услышал доклад целиком, вплоть до заключительных комментариев, в которых Цезарь адресовал послание римским законодателям и рассказывал о собранном на завоеванных землях годовом налоге. Последняя строчка прозвучала в особой, натянутой, словно струна, тишине: «Со всей ответственностью заявляю, что Галлия умиротворена и готова полностью подчиниться законному правлению Рима».

Не в силах скрыть восторга, сенаторы дружно вскочили с мест, аплодируя и крича до хрипоты. Чтобы хоть немного успокоить их, Помпей поднял руку.

Когда наконец удалось восстановить подобие тишины, правитель заговорил звучным, полным силы и энергии голосом.

— Боги даровали нам новые земли, сенаторы. Теперь же предстоит доказать, что мы достойны управлять ими. Наши легионы принесли мир в Испанию, и точно так же мир воцарится на новых диких землях. Римляне построят дороги и вырастят щедрый урожай, которого хватит, чтобы накормить города. Они научатся вести хозяйство и самостоятельно решать все проблемы. Рим придет в Галлию не силой собственных легионов, но силой права, справедливости и благосклонности богов.



— Умиротворена? Ты написал им, что галлы смирились? — недоверчиво переспросил Брут. — Но ведь в Галлии до сих пор остались места, где о нас даже не слышали. Как ты мог такое написать?

Цезарь нахмурился.

— Тебе бы больше понравилось, напиши я «галлы все еще представляют серьезную опасность, но есть надежда на примирение»? Вряд ли такие слова вдохновили бы наших поселенцев на переход через Альпы.

— А я не стал бы говорить даже о надежде на примирение. Куда правдивее было бы сказать, что эти дикари приносят столько неприятностей, что невозможно и сосчитать. На протяжении долгих лет — да что там, многих поколений — они дрались между собой, пока не нашли в римской армии общего врага, против которого и объединили усилия. И вот теперь мы по локоть засунули руки в осиное гнездо, такое большое, каких мне еще не доводилось видеть. Вот это, по крайней мере, правда.

— Ладно, Брут. Все равно дело уже сделано и исправить ничего нельзя. Ситуацию я знаю не хуже тебя. Те из племен, которые никогда не слышали о римских легионерах, скоро увидят, как мы строим дороги по всей стране. Если сенат сможет воспринимать меня как завоевателя Галлии, то разговоров о моем возвращении в Рим, а тем более о долгах, больше никто не осмелится завести. Там, дома, смогут сосчитать то золото, которое я послал им, и тех пленных-рабов, которые работают на их полях. Теперь я свободен и, если захочу, смогу отправиться за море. Это моя дорога, Брут. Разве ты не видишь, что я наконец-то обрел ее? Ради нее я и родился. Мне нужно всего несколько лет, может быть, пять, и тогда Галлия действительно будет усмирена. Говоришь, они о нас никогда не слышали? Так я завоюю те земли, которые и не представляют о существовании Рима! Над их городами, словно мраморная скала, вознесутся храмы в честь Юпитера. Я принесу с собой цивилизацию, науку, искусства и отдам их тем людям, которые живут в бедности и запустении. Приведу легионы туда, где земля встречается с морем, и даже дальше. Кому известно, что кроется вдали, какие берега? Ведь у нас даже нет карт тех стран, а есть лишь доставшиеся от греков легенды о затаившихся на самом краю земли туманных островах. Неужели все это не распаляет твое воображение?

Брут молча смотрел на друга, не зная, стоит ли вообще отвечать и нужен ли Цезарю ответ. Юлий и раньше приходил в подобное восторженно-приподнятое настроение, и порою оно даже казалось трогательным. Сейчас, однако, центурион не на шутку встревожился. Судя по всему, Юлий и не думал об окончании военных походов и завоеваний. Даже ветераны сравнивали молодого полководца с Александром Великим, а Марк Антоний льстил без зазрения совести. Когда претор впервые высказался в подобном духе на военном совете, Брут ожидал, что Цезарь трезво оценит неприкрытое низкопоклонничество, но тот лишь довольно улыбнулся и положил руку на плечо Марка Антония, а потом наполнил кубки.

Всю долину гельветов поделили на отдельные земельные наделы, которые раздали переселенцам из Рима. Цезарь был чрезмерно щедр на обещания. Теперь же, чтобы их выполнить, ему приходилось то и дело брать в руки оружие. Одна лишь необходимость регулярно выплачивать легионерам жалованье серебром заставляла опустошать города и сражаться не ради доблести и славы, а лишь для того, чтобы наполнить казну и отослать необходимую часть добычи сенаторам. Конца подобным действиям видно не было, и Брут первым из членов совета начал сомневаться в истинности целей той войны, которую вели легионеры. Оставаясь до мозга костей гражданином Рима, он мог понять и принять разрушения во имя мира, однако разрушения ради удовлетворения тщеславных стремлений Цезаря не приносили ни радости, ни вдохновения.

Сомневаться Юлий просто не умел. Хотя весной коалиция племен белгов, собрав значительные силы, вероломно напала на римлян, легионерам все же передалась доля уверенности военачальника, и враги были безжалостно разбиты. Казалось, римские воины избраны богами и не могут потерпеть поражение. Время от времени сила характера друга действовала и на Брута. В такие моменты он вместе со всеми принимался восторженно приветствовать отважного полководца, и ему чудилось, что вокруг железного шлема Цезаря светится божественный нимб. Но ведь он знал скрывавшегося за забралом человека — знал слишком хорошо, чтобы ходить вокруг него на цыпочках, как это делали легионеры. Одерживая победы благодаря собственной отваге, силе и стремительности, воины искренне приписывали все заслуги Цезарю и отдавали ему все почести. Никто не сомневался, что пока он ведет войско за собой, оно непобедимо.

Брут вздохнул. Наверное, легионеры правы. Вся восточная Галлия лежала у их ног, а дороги протянулись уже на сотни километров. Риму становилось тесно на этой территории, и семя перемен посеял именно Цезарь. Брут взглянул на друга и увидел на его лице то выражение воинственной гордости, которое так хорошо знал. Кроме поредевших волос и глубоких шрамов, никаких изменений во внешности Юлия заметно не было. И все же легионеры упорно твердили, что их военачальник избран богами и несет на себе их благословение. Одно его присутствие на поле битвы стоило целой когорты; завидев Цезаря, бойцы бросались в битву с удвоенной энергией. В такие минуты Бруту становилось стыдно за собственную мелочность и раздражительность, которые он старался подавить.

Публию Крассу полководец доверил командование двумя легионами и приказал двигаться на север. Сын сенатора с честью выполнил задание и добился полной капитуляции тамошних племен. Теперь открывался путь к морю. Брут оспаривал эту идею, но прекрасно понимал, что ничто не сможет помешать Юлию довести своих отважных воинов до побережья. Он уже мнил себя вторым Александром Великим и мечтал добраться до края света.

Военный совет собрался в самом большом помещении укрепленного лагеря. Оглядев командиров, Брут заметил, как они изменились. За годы кампании Октавиан и Публий Красс утратили последние следы юности. Обоих теперь украшали шрамы, придававшие их облику мужества и силы. Цирон теперь командовал когортой и проявлял такую преданность полководцу, что нередко напоминал верного пса. Сам Брут порою обсуждал возникавшие сомнения и опасения с Домицием и Рением, однако Цирон покидал общество товарищей при первом же намеке на критику военачальника. Вообще, Брут и Цирон заметно недолюбливали друг друга, однако из уважения к Цезарю упорно скрывали разногласия и неприязнь.

Как мы лицедействуем перед ним, думал о себе и своих товарищах Брут. В присутствии Цезаря подчиненные старательно разыгрывали роль близких друзей, почти братьев, на время забывая обо всех разногласиях. Казалось, члены совета до смерти боятся разочаровать полководца собственными спорами.

Ожидая, пока кубки наполнятся вином, Цезарь разложил на столе заметки. Он уже запомнил все доклады и отчеты, так что возвращаться к ним смысла не было. Несмотря на весь свой скептицизм, под внимательным взглядом голубых глаз Брут невольно подтянулся и расправил плечи. Остальные реагировали так же, и центуриону пришло на ум сравнение со сворой верных гончих. Он потянулся к кубку.

— Твой договор с венетами распался, Красс, — обратился Цезарь к молодому римлянину. Сын сенатора недоверчиво и расстроенно покачал головой, и полководец продолжил: — Собственно, я и не ожидал, что он окажется долговечным. Это племя слишком сильно своим флотом, чтобы подчиняться нашей воле, а цель договора заключалась в том, чтобы умиротворить их, пока мы не направимся на северо-запад. Чтобы иметь выход в море, я непременно должен получить власть над побережьем.

Глядя в одну точку, Цезарь задумался о будущем. Потом, словно опомнившись, встряхнулся.

— Они захватили пленных — из той когорты, которую ты оставил для обеспечения нашего влияния, а теперь взамен требуют освобождения своих заложников. Чтобы склонить это племя к переговорам, нам придется сначала победить их на море. Судя по всему, они считают, что римляне способны сражаться только на суше, однако кое-кто из нас твердо знает, что это не так.

Члены совета улыбнулись, а полководец встретился взглядом с Цироном.

— Я нанял корабельных плотников и строителей. Скоро у нас будет и порт, и корабли. Помпей поможет: найдет команды, способные пройти сквозь Геркулесовы столбы и обогнуть Испанию, чтобы встретить нас на севере. Это вполне совпадает с моими планами, так что нарушители клятвы будут примерно наказаны. Мхорбэйн говорит, что другие племена, словно ястребы, с нетерпением ждут нашей малейшей промашки и готовы наброситься в любой момент.

— Сколько времени уйдет на строительство кораблей? — поинтересовался Рений.

— Если удастся найти достаточно денег, к следующей весне они уже будут готовы. Я написал письмо в сенат с просьбой оплатить расходы новых легионов. Красс же пообещал, что если сенаторы не пойдут навстречу, то он сам даст нужную сумму. Но мне кажется, что законодатели довольны нашими успехами, а потому решат раскошелиться. Если зима в этом году окажется не такой суровой, готовиться к выходу в море мы сможем и в темные месяцы. — Цезарь замолчал и начал задумчиво барабанить пальцами по столу. — У меня есть донесение от разведчика с Рейна. На нашем берегу высадились германские племена, так что необходимо немедленно их уничтожить. Я отправил туда пять галльских всадников, чтобы они проверили данные и оценили численность противника. Нельзя позволять ему проникнуть на нашу территорию. Больше того, победив, я планирую пересечь реку и отогнать варваров. Так нужно было поступить еще со свевами. Нельзя позволять диким племенам нападать на наши фланги всякий раз, как они почувствуют малейшую слабость. А потому я отвечу так, что помнить будут несколько поколений, и накрепко запру двери к Рейну.

Цезарь обвел взглядом членов совета, чтобы увидеть их реакцию на свои слова.

— Необходимо двигаться как можно быстрее и в зародыше уничтожать любое сопротивление. Еще немного, и наши владения протянутся от одного конца Галлии до другого. Десятый и Третий галльский легион, которым командует Брут, я поведу к Рейну. За нами пойдет один из новых созданных здесь галльских легионов. Думаю, что в походе против такого врага проблем с лояльностью союзников просто не возникнет. Мхорбэйн согласился еще раз предоставить мне свою конницу. Вам же предстоит действовать самостоятельно, но от моего имени.

Публий Красс, ты должен вернуться на северо-восток и уничтожить наземные силы венетов. А после этого сжечь вражеские корабли или по крайней мере заставить их отойти от берега и не позволять пополнять запасы продовольствия и воды. Ты, Домиций, возглавишь Четвертый галльский и поддержишь Публия. Марк Антоний вместе со своим легионом останется здесь. То же самое касается Двенадцатого и Пятнадцатого легионов, пришедших из Аримина. Вам предстоит защищать центр. Надеюсь, в мое отсутствие Рим не потеряет ничего из завоеванного ранее. Будьте осторожны, но при необходимости не колеблясь наносите удар.

Тебе, Бериций, самое легкое поручение. Твой легион нуждается в отдыхе, а мне срочно необходим надежный человек для наблюдения за пришедшими из-за гор переселенцами. Для управления новыми провинциями сенат собирается прислать четырех новых преторов, и нужно будет во всех подробностях описать им нашу жизнь.

Бериций закатил глаза и притворно застонал, и все вокруг рассмеялись. Перспектива нянчить тысячи неопытных римских переселенцев казалась не слишком радужной, однако Бериций действительно знал толк в управлении. Легион же и в самом деле нуждался в отдыхе после долгого периода бесконечных битв.

Распределение обязанностей продолжалось долго. Наконец каждый из командиров точно определился с кругом задач и степенью ответственности. Полководца радовали живые, остроумные замечания и комментарии товарищей. Сам же он с полным знанием дела отвечал на многочисленные вопросы. Легионеры считали, что Юлий Цезарь знает по имени каждого из своих бойцов. Возможно, они преувеличивали, однако правда состояла в том, что он действительно конкретно знал каждый из аспектов жизни войска. Озадачить его, а тем более поставить в тупик было просто невозможно. На любой вопрос мгновенно находился точный ответ. Подобная уверенность, разумеется, передавалась воинам.

Брут окинул товарищей быстрым, но внимательным взглядом. Спокойные лица были решительны и серьезны. Люди понимали, что нелегкие задачи несут лишения, трудности, боль, а может, и смерть. Все слушали детальные разъяснения Цезаря и, казалось, полностью погрузились в вопросы снабжения, дислокации и вооружения. Бруту же никак не удавалось сосредоточиться. В голову лезли странные вопросы: кому из этих людей удастся снова увидеть Рим? Ответа не было. Цезарь продолжал объяснения, подробно показывая на карте направление движения каждого отряда. Останавливаться в середине пути он не собирался.

ГЛАВА 32

Уже четвертый год Цезарь проводил в Галлии. В первый день осени Помпей и Красс, погрузившись в беседу, шли по форуму. Огромная площадь в самом центре города оказалась до отказа заполнена народом. Здесь собрались и свободные граждане, и рабы. Ораторы обращались к тем, кто еще сохранил способность слушать и понимать. Их голоса разносились над головами собравшихся, а речи касались самых разных тем. Повсюду сновали рабы из богатых домов, выполняя поручения хозяев. С некоторых пор в Риме стало модно одевать слуг в яркие одежды, так что многие выделялись в толпе ярко-синими и даже золотыми туниками. Особенно эффектно они смотрелись на фоне более темных бордовых или коричневых одеяний ремесленников и торговцев. Здесь же гордо вышагивали вооруженные охранники. Каждая группа плотным кольцом окружала своего господина. Форум являлся настоящим сердцем Рима, и жизнь здесь била ключом, не успокаиваясь ни на минуту. Но сейчас настроение заполнявших площадь людей слегка изменилось. Впрочем, ни Помпей, ни Красс этого изменения не почувствовали.

Первым тревожным сигналом оказался резкий толчок. Одного из легионеров пихнули прямо на Помпея. Сенатор остановился. Вокруг сразу начала собираться толпа. Лица людей не выражали ничего, кроме враждебности и недоброжелательности. Красс пришел в себя первым и подтолкнул коллегу в сторону здания сената. Если уж суждено пережить еще один бунт, то лучше ретироваться как можно быстрее, а потом для восстановления порядка послать вооруженный отряд.

Все пространство вокруг заняли толкающиеся, кричащие люди. Кто-то бросил камень. Помпей увидел, как одного из ликторов сбили с ног, и не на шутку испугался, однако преодолел приступ паники, заставив себя собрать в кулак все мужество. Вытащил из-за пояса кинжал и опустил лезвием вниз, так, чтобы при необходимости можно было и колоть, и резать. В эту минуту кто-то из толпы неожиданно оказался слишком близко, и сенатор, не задумываясь, одним движением располосовал злоумышленнику щеку. Тот громко взвыл и упал.

— Охрана, ко мне! — громко потребовал Помпей.

Толпа наступала. Вот уже трое крепких верзил повалили одного из легионеров и принялись нещадно колотить его. Неподалеку вскрикнула женщина, а потом крики ужаса и паники раздались и в людской массе. Без сомнения, беспорядки учинили люди Милона. После изоляции их предводителя в сенате этого следовало ожидать, однако Помпей пренебрег опасностью и взял с собой лишь нескольких легионеров и ликторов. Этого, конечно, было недостаточно. Он снова пустил в ход кинжал и увидел, что Красс тоже не растерялся: невооруженный, он вовсю размахивал кулаками и уже пустил кому-то кровь из носа.

Ликторы постоянно носили с собой церемониальный топор и розги для порки. Особенно серьезным оружием оказались топоры, с их помощью охрана прокладывала путь к курии. Однако многие в толпе были вооружены ножами, а потому кольцо безопасности вокруг сенаторов стремительно сужалось. Скоро двигаться стало практически невозможно.

Вдруг над форумом раздались громкие звуки горнов, и Помпей ощутил одновременно и надежду, и отчаяние. Легион шел на помощь своему командиру, однако было уже слишком поздно. Со всех сторон тянулись грубые грязные руки, кривые пальцы дергали за тогу, и приходилось отмахиваться кинжалом до тех пор, пока чернь с криком не отступала. В Красса попали камнем, и старик упал. Помпей быстро поднял товарища и поддерживал до тех пор, пока тот не пришел в себя. И голова, и лицо сенатора оказались в крови.

Шум постепенно начал изменять окраску. На площади появились новые люди и принялись оттеснять налетчиков. От общей массы начали отделяться самые яростные вояки. Вооруженные тесаками, крюками и камнями, они сражались не как легионеры, а как настоящие разбойники. Помпей видел, как одному из них до крови разбили лицо. Не в силах сопротивляться, человек упал.

Ступени сената совсем рядом, и все же добраться до них было очень трудно. Помпей размахивал кинжалом направо и налево, не отдавая себе отчета в том, что в инстинктивном страхе и гневе не перестает громко кричать.

Неожиданно нападающие отступили, и сенаторы увидели, как окровавленные ножи бандитов поднялись в своеобразном салюте. Вокруг лежали убитые, громко кричали и стонали раненые, однако атака внезапно прекратилась. Держа кинжал наготове, Помпей оглянулся. В холодной испарине он изумленно наблюдал, как люди расступились, освобождая путь к ступеням сената. Бросив взгляд на образовавшуюся улицу, римлянин прикинул, не удастся ли спастись бегством, но тут же передумал. Негоже подставлять черни спину.

В это мгновение он увидел в толпе мундиры своих легионеров, а рядом с ними мощную фигуру тяжело переводящего дух Клодия. Предводитель черни выглядел куда солиднее окружавших его людей. Он не отличался высоким ростом, однако был необычайно силен, а потому толпа инстинктивно подчинялась проявлению этой силы и расступалась. Так волки обычно держатся на почтительном расстоянии от самого жестокого в стае. В утреннем солнце блестела бритая голова сенатора-бандита.

— Они разбежались, Помпей. Те, кого не убили, — пояснил Клодий. — Прикажи легионерам остановиться.

Правая рука спасителя была красна от крови, а от кинжала осталась одна рукоятка.

В этот самый миг один из воинов занес было над Клодием меч, собираясь расправиться с ним.

— Стойте! — воскликнул Помпей, наконец-то поняв ситуацию. — Остановитесь, это союзники!

Клодий кивнул, и Помпей услышал, как приказ несколько раз повторился в обступившей его плотной толпе легионеров, все еще продолжающей крушить направо и налево. Сенатора начали оттеснять, но Помпей крепко сжал его руку.

— Мне предстоит самому догадаться, кто стоит за этим нападением? — уточнил он.

Клодий пожал массивными плечами.

— Он уже в здании сената. Можно не сомневаться, что алиби себе обеспечил полностью. Милон достаточно хитер, чтобы позаботиться о чистоте собственных рук. — Словно наглядно подчеркивая сказанное, Клодий выбросил сломанный кинжал и, наклонившись, вытер окровавленные руки о край одежды.

— А ты всегда держишь своих людей наготове? — продолжил Помпей, сам себя ненавидя за вечную подозрительность, которая уже превратилась в черту характера.

Клодию предположение не понравилось.

— Нет. Просто я никогда не появляюсь на форуме без полусотни своих молодцов. И сегодня подоспел как раз вовремя. О готовящемся нападении даже понятия не имел.

— В таком случае твоей быстрой реакции мы оба обязаны жизнью, — ответил Помпей. Он услышал за спиной стон и обернулся. — Кто-то остался в живых? Значит, будет кого допросить с пристрастием.

Клодий смерил правителя тяжелым взглядом.

— Не сейчас. В таких делах имен не называют. Поверь, уж я-то знаю.

Помпей кивнул, в душе продолжая решать вопрос, не сам ли Клодий организовал весь этот спектакль. Мысль раздражала, но ведь теперь он оказался в долгу перед этим человеком. Расплатиться удастся очень не скоро. Многим в сенате подобный долг уже стоил жизней нескольких из слуг. Клодий славился жестокостью во всем, что касалось собственного честолюбия. Взглянув на Красса, Помпей понял, что старик придерживается того же мнения. Красс же, в свою очередь, едва заметно пожал плечами: действительно, понять, кто спас их обоих, практически невозможно.

Лишь сейчас Помпей осознал, что изо всех сил сжимает кинжал, и с трудом распрямил судорожно стиснутые пальцы. Бычья сила Клодия заставляла чувствовать себя маленьким, старым и слабым. В глубине души сенатор хотел лишь одного: уединиться в тихом и, главное, безопасном месте, чтобы отмыться от грязи и крови сегодняшнего дня. Однако он прекрасно сознавал, что от него ожидают совсем других действий. Вокруг стояли сотни людей, так что уже к вечеру страшный инцидент станет главной темой разговоров во всех лавках и тавернах города.

— Я опаздываю на заседание сената, римляне, — громко произнес Помпей, стараясь придать голосу силу и энергию. — К моему возвращению смойте с мостовой кровь. Налог на зерно отменен не будет.

Заявление казалось не слишком смешным, однако Клодий хмыкнул.

По образованному людьми Клодия коридору сенаторы Помпей и Красс гордо проследовали к ступеням здания. Многие из бандитов уважительно склонили головы.



Десятый легион панически бежал. Стройные ряды воинов смешались, превратившись в хаотичное месиво. Тысячи всадников племени сенонов преследовали воинов Десятого, отрезав элитное подразделение от основной битвы, которую стойко и организованно вели легионеры из Аримина.