ГЛАВА 12

Сцепив за спиной руки, Помпей вышагивал по главному залу храма, который теперь был его штабом. Кругом стояла тишина, и только стук сандалий, подкованных железом, четким эхом отдавался от стен — словно по следам диктатора шел невидимый враг.

— Итак, он здесь, — произнес Помпей. — Несмотря на хвастливые заверения моих капитанов, Цезарь спокойно миновал наши галеры и захватил Орик. Он продвигается в глубь страны и встречает с нашей стороны лишь символическое сопротивление. Объясните же мне, как такое могло произойти?!

Сделав еще шаг, Помпей очутился лицом к лицу с Лабиеном, который стоял у дверей. Взгляд полководца был, как всегда, непроницаемым, но ему явно хотелось смягчить гнев своего начальника.

— Не было никаких причин ждать Цезаря зимой, господин. Он воспользовался тем, что ночи сейчас долгие, однако здесь ему придется туго — земля совсем голая.

Лабиен замолк, и Помпей, во взоре которого мелькнул интерес, жестом велел продолжать.

Военачальник прокашлялся.

— Ради того, чтобы высадиться в Греции, Цезарь пошел на большой риск. Травы почти нет; пока не созреет новый урожай, его воины, не говоря о вьючном скоте, могут питаться лишь собственным продовольствием. В лучшем случае у них есть двухнедельный запас сухого пайка и вяленого мяса. Потом еда кончится, и силы их ослабнут. Цезарь поступил безрассудно и обязательно об этом пожалеет.

Гнев охватил Помпея с новой силой, и у него потемнели глаза.

— Сколько раз я слышал, что Цезарь зарвался и вот-вот проиграет? Послушать моих советников — так он чуть ли не погиб, а он двигается и двигается вперед. Его везение просто поразительно.

— Господин, все когда-то кончается. Я приказал флоту перекрыть подходы к побережью. Теперь Цезарю не смогут доставлять продовольствие морем. Где ему взять зерна для стольких солдатских желудков? Даже самый удачливый полководец не сотворит еду из воздуха. Если бы Цезарь мог действовать беспрепятственно — он награбил бы продовольствия в городах, но мы-то не позволим. Скоро ему придется командовать семью легионами голодающих.

— Я отправляюсь туда, Лабиен. Собери легионы — пусть готовятся выступить. Не желаю, чтобы Цезарь прогуливался по Греции, словно это уже его земли.

— Хорошо, господин, — быстро сказал Лабиен. Целый час он слушал разгневанного Помпея и был рад получить наконец приказ. Отсалютовав, Лабиен повернулся к выходу, однако Помпей остановил заместителя.

— И позаботься, чтобы Брут сражался на виду у противника, — натянуто добавил он. — Пусть докажет свою преданность или погибнет.

Лабиен кивнул:

— Мой легион будет поблизости, господин. В случае чего у меня найдутся надежные люди. — Он хотел было идти, но не утерпел и заговорил о том, что его беспокоило: — Было бы лучше, господин, если бы Брут командовал только своими двумя когортами. Вдруг он перейдет на сторону Цезаря вместе с солдатами?

Помпей избегал холодного испытующего взгляда своего помощника.

— А если Брут верен мне, они смогут решить исход битвы. Тогда выходит, я настолько глуп, что вставляю палки в колеса командиру, который лучше кого бы то ни было знает тактику Цезаря. Мое решение окончательное, Лабиен.

И Лабиен ушел, недоумевая, кто мог так сильно повлиять на мнение Помпея? Быть может, кто-то из сенаторов? Командующему приходится проводить с ними много времени. Порой Лабиен даже корил себя за крамольные мысли, но он не испытывал никакого почтения к сварливым старцам, которых Помпей притащил за собою из Рима. Полководец утешался тем, что уважает их высокий сан независимо от личного к ним нерасположения.

Семь из одиннадцати легионов диктатора стояли лагерем вокруг Диррахия. Остальные — большая часть армии — примкнут к ним по дороге навстречу противнику. Лабиен с удовольствием взирал на многочисленное войско и не сомневался, что дал Помпею правильный совет. Пятьдесят тысяч воинов — большей армии ему видеть не приходилось. По донесениям разведки, у Цезаря от силы двадцать две тысячи. Диктатор напрасно всерьез принимает выскочку, который узурпировал Рим. Спору нет — галльские легионы состоят сплошь из ветеранов, но ветерана не труднее проткнуть копьем, чем любого человека.

Неподалеку раздавался рев белого жертвенного быка. Скоро его забьют, и жрецы станут изучать внутренности. Лабиен узнает о результатах гадания раньше Помпея и при необходимости слегка их подправит. Полководец стоял на улице и нервно потирал большим пальцем рукоять меча — благодаря этой привычке она была гладко отполирована. Он и представить не мог, что Помпея так потрясет известие о захвате Цезарем Орика. Однако больше ничего подобного не произойдет.

К Лабиену приблизились курьеры, чтобы отвезти дальним легионам приказы.

— Выступаем, — отрывисто бросил он; его мысли уже занимал предстоящий поход. — Приказываю сниматься с лагеря. Брут ведет головной отряд, за ним — мой Четвертый легион.

Курьеры рассыпались по дорогам, стараясь опередить друг друга с важной новостью. Лабиен глубоко вздохнул — доведется ли ему увидеть человека, который напугал самого Помпея? Впрочем, это не важно. Цезарь раскается, что явился в Грецию со своими амбициями. Здесь правит Закон.



Юлия играла с сыном. Мальчик сидел на коленях у матери, когда домой пришел Помпей. Мирная тишина дня была тут же нарушена его зычными распоряжениями прислуге. Юлия вздрогнула от резкого тона. Мальчик засмеялся, видя испуг матери, и попытался ее передразнить. Сын, похоже, унаследовал крупные черты отца, и Юлия гадала — не унаследует ли он и образ мыслей Помпея? По громкому клацанью подкованных сандалий — словно тарелки падали на пол — Юлия поняла, что муж проходит через главный зал и направляется к ней. Помпей громогласно требовал принести его лучшие доспехи и меч. Значит, Цезарь в Греции! Юлия вскочила на ноги; сердце ее сильно забилось.

— Ну, здравствуй, — сказал Помпей, входя в садик. Он поцеловал супругу в лоб, и Юлия ответила натянутой улыбкой. Сын протянул к отцу руки, но Помпею было не до мальчика. — Пора, Юлия. Мне нужно отправляться, а тебе следует переехать в более безопасное место.

— Он здесь? — спросила Юлия.

Помпей нахмурился и поглядел ей в глаза:

— Да. Твой отец проскользнул мимо моего флота.

— Ты победишь. — Юлия вдруг крепко поцеловала мужа в губы.

Помпей порозовел от удовольствия.

— Конечно, — улыбнулся он. Воистину — невозможно понять женское сердце, но, во всяком случае, супруга приняла свое новое положение без жалоб и споров. Как раз такая мать нужна его сыну.

— А Брут? Ты возьмешь его?

— Когда я буду в нем уверен, отправлю его сеять панику в рядах противника. Ты оказалась права насчет экстраординариев. Любой человек добьется большего, если предоставить ему свободу действий. Я дал ему еще две когорты.

Юлия поставила сына на землю и слегка подтолкнула. Затем шагнула вплотную к мужу и заключила в страстные объятия. Рука ее спустилась к низу его живота, и Помпей вздрогнул и рассмеялся.

— О боги, у меня нет ни минуты, — пожаловался он, поднося ее руку к губам. — В Греции ты просто расцвела, женушка. Это все здешний воздух.

— Это все ты, — возразила Юлия.

Теперь, несмотря на неприятности, Помпей выглядел довольным.

— Прикажи рабам собрать вещи, которые могут понадобиться.

Ее улыбка увяла.

— А разве здесь я в опасности? Мне не хотелось бы сейчас куда-то ехать.

Помпей недоуменно поморгал; он начал раздражаться:

— О чем ты?

Юлия опять заставила себя прижаться к мужу и взяла его за руку.

— Ты снова будешь отцом, Помпей. Я не могу рисковать ребенком.

По мере того как смысл ее слов доходил до Помпея, лицо его менялось.

— Ничего не видно, — сказал он, разглядывая фигуру жены.

— Пока нет, но когда ты вернешься — ведь это может быть не скоро, — тогда увидишь.

Помпей кивнул — он принял решение:

— Хорошо. Сражения будут далеко отсюда. Мне хотелось бы только уговорить сенат остаться здесь. Они непременно желают быть там, где легионы.

Юлия увидела, что радость мужа от приятного известия потускнела: Помпей вспомнил о необходимости согласовывать любой приказ с сенатом.

— Тебе нужна их поддержка, по крайней мере сейчас, — напомнила она.

Диктатор гневно поднял глаза.

— Она мне дорого обходится, Юлия, можешь поверить. Твоего отца вновь избрали консулом, и я вынужден опираться на этих глупцов. Беда в том, что сенаторы понимают: без них мне не обойтись. Во всяком случае, — вздохнул он, — здесь останутся их семьи. Я дам вам еще одну центурию. Обещай мне в случае опасности немедленно уехать. Я слишком тобой дорожу и не могу рисковать.

Юлия опять поцеловала его.

— Обещаю.

Помпей нежно взъерошил волосы сына.

Вернувшись в дом, он продолжил отдавать приказы охранникам и подчиненным — голос диктатора вновь зазвучал сурово и резко. Через некоторое время Помпей ушел, и дом погрузился в обычную мирную дрему.

— А у тебя будет малыш? — спросил сын своим нежным голоском и потянулся к матери, просясь на руки.

Юлия улыбнулась, представив, что скажет Брут, когда узнает.

— Да, милый.

Глаза ее были холодны. Юлии пришлось сделать выбор. Тайна Брута оказалась тяжелой ношей — ведь он собирается предать ее мужа. Сознание собственного предательства тоже заставляло Юлию страдать, но в сердце, которое она разделила между отцом и возлюбленным, не осталось места Помпею.



— Времени у нас совсем мало, — сказал Светоний.

Цицерон, стоявший рядом с ним на балконе зала заседаний, проследил за его взглядом и поджал губы.

— Если ты не желаешь, чтобы я притащил сюда за шиворот этот цвет Рима, тебе остается только ждать, — ответил он.

За последний час спокойная уверенность Светония перешла в злобное негодование. Дело нисколько не сдвинулось. Вот опять в зал вошли несколько рабов. Невероятно — сколько корзин и тюков нужно сенаторам для переезда. Можно представить, каково сейчас Помпею.

А внизу шел очередной спор.

— Пожалуй, мне стоит спуститься, — неохотно предложил Светоний.

Цицерон задумался. Ему хотелось отдохнуть от собеседника. Он недолюбливал Светония. Похоже, зрелость не принесла ему мудрости, думал Цицерон, глядя на сенатора. Но Светоний связан с военными делами Помпея — придется с ним нянчиться, если сенат хочет иметь хоть какое-то влияние на ход военных действий. Видят боги — не нужно пренебрегать ничем, что можно использовать.

— Им сейчас не до приказов, Светоний. Они и Помпея не стали бы слушать. Лучше подожди.

Сенаторы снова смотрели с балкона в надежде увидеть признаки прекращения этого хаоса. Сотни рабов таскали документы, свитки пергаментов, и не было их веренице ни конца, ни края. Не в силах скрыть раздражение, Светоний сжимал руками перила.

— Может быть, ты, господин, сумеешь втолковать им, что наши дела не терпят промедления? — наконец вымолвил он.

Цицерон расхохотался:

— Не терпят промедления? Помпей вполне ясно дал понять, что мы для него просто багаж, — так какое ему дело, если у багажа много багажа?

Будучи в полном расстройстве, Светоний утратил свою обычную осторожность и не выбирал слова:

— А не лучше ли оставить их? Какой от них прок на поле боя?

Цицерон холодно молчал, и Светоний стал озираться: не сболтнул ли он лишнего? Оратор заговорил, резко и со значением:

— Правительство, даже в изгнании, не может оставаться в стороне от важных решений. Один Помпей не имеет права вести войну от имени Рима. Без нас его действия законны не более, а то и менее, чем действия Цезаря.

Цицерон подался вперед и сердито поглядел из-под кустистых бровей.

— Более года, Светоний, мы мирились со скверными условиями жизни и непочтительным отношением. Наши семьи жалуются, они хотят вернуться в Рим, но мы требуем, чтобы они терпели, пока в Риме не восстановится законная власть. И ты думаешь, теперь нам нужно держаться подальше от событий? — Цицерон кивнул в сторону шумного зала. — Здесь есть люди, которые разбираются в тонкостях науки и культуры, в том, что так легко может погибнуть под солдатскими сапогами. Среди них правоведы и математики, способнейшие люди самых знатных семейств Рима. Разве помешает иметь умные головы, когда у тебя противник, подобный Цезарю?

Спорить Светонию не хотелось, хотя будь его воля — ушел бы от сенаторов и не оглянулся. Он глубоко вздохнул, робея перед гневом Цицерона.

— Пусть это лучше решает диктатор, господин. Помпей искусный полководец.

Цицерон рассмеялся лающим смехом, и Светоний вздрогнул.

— Все не так просто. Ведь Цезарь ведет римские легионы. Его уполномочил новый сенат. Война — не только сражения, победы и знамена. Рано или поздно непременно придется решать политические вопросы, попомни мои слова. Помпею обязательно понадобятся советники — пусть он сейчас этого и не понимает.

— Возможно, возможно, — кивнул Светоний в надежде унять собеседника.

Но от Цицерона было нелегко отделаться.

— Ты настолько всех презираешь, что даже не желаешь спорить? — приставал он. — Что, по-твоему, произойдет, если победит Цезарь? Кто тогда будет править?

Светоний надулся и покачал головой:

— Он не победит. У нас…

Тут Цицерон громко фыркнул, и Светоний замолк.

— Мои дочери и те умнее тебя, честное слово. На войне ничего нельзя предвидеть. Ставки слишком высоки — нельзя просто столкнуть армии, чтобы они сражались, пока не перебьют друг друга. Рим тогда останется беззащитным, и его враги смогут прийти и спокойно разгуливать по Форуму. Ты понимаешь? Когда придет конец произволу и борьбе амбиций, нужно, чтобы уцелела хоть одна армия.

Лицо Светония ничего не выражало, и Цицерон вздохнул.

— Что нас ждет в этом году? Или в следующем? Если мы одержим победу, Цезаря не станет — кто тогда сможет ограничить власть Помпея? Вздумай он стать царем или императором и отвергнуть республику наших отцов или отправиться завоевывать Африку — не найдется никого, кто посмел бы остановить диктатора. В случае победы Цезаря случится то же самое. Независимо от исхода войны, итог получается скверный. Поэтому, когда один из них победит, а другой проиграет, нужно как-то поддерживать равновесие. Тогда мы и пригодимся.

Светоний продолжал молчать. В словах Цицерона ему слышался страх, но опасения старика его только смешили. Ведь если победит Помпей, Светонию тогда благодать — ему и империя не страшна.

Армия Цезаря малочисленна, ей грозит голод. Предположение, что Помпея могут разбить, просто оскорбительно. Светоний не сдержался и уколол:

— Может быть, для твоих замыслов, господин, нужны люди помоложе?

Старый сенатор смотрел твердо:

— Если время мудрости для нас миновало — да помогут нам боги!



Брут и Сенека ехали рядом во главе легионов, растянувшихся на многие мили по полям Греции. Сенека молчал — видимо, размышлял о приказах, привезенных Лабиеном. Казалось бы, вести такую многочисленную армию — большая честь, но оба понимали, что это лишь испытание на верность, пройдя которое они, скорее всего, останутся на поле боя навсегда.

— Зато нам не придется шагать по дерьму, как остальным, — сказал Брут, оборачиваясь к Сенеке.

Сенека выдавил улыбку. За каждым легионом шли тысячи голов вьючного скота. Воинам, идущим в хвосте колонны, действительно придется несладко.

Где-то впереди ждут войска, которые высадились в Орике; их ведет военачальник, чье имя стало для армии символом победы, а почти каждый солдат — галльский ветеран. Несмотря на их малочисленность, лишь немногие из сторонников Помпея не понимали, что сражения предстоят долгие и кровопролитные.

— Думаю, Помпей хочет нашей гибели. — Сенека говорил совсем тихо, и Брут едва слышал. Встретившись взглядом с командиром, юноша пожал плечами. — Когда я вспоминаю, сколько всего случилось после Корфиния… Не хотелось бы, чтобы ради проверки твоей честности нас убили в первую же минуту.

Брут отвел глаза. Он уже много об этом думал и никак не мог прийти к решению. За ним почти по пятам двигается Четвертый легион Лабиена. Приказ Бруту дан недвусмысленный. Допусти он какую-нибудь вольность — и его уничтожит собственный тыл. Лабиен колебаться не станет, даже если сорвет тем самым атаку Помпея. Бруту очень хотелось обернуться и посмотреть — наблюдает ли за ним Лабиен? Так же как и в Диррахии, Брут чувствовал на себе чей-то пристальный взгляд, и это начинало действовать ему на нервы.

— Вряд ли наш любимый командующий сразу отдаст приказ идти в наступление, — произнес наконец Брут. — Ведь он понимает, что у Юлия припасена какая-нибудь хитрость. Помпей слишком высоко ставит таланты неприятеля, чтобы бездумно броситься в атаку. А Юлий… — Брут замолчал и сердито потряс головой. — А Цезарь обязательно приготовит нам западню — наделает разных ловушек, накопает ям и расставит свои резервные силы везде, где их можно спрятать. Помпей не захочет попасть впросак. А западни будут повсюду, непременно.

— И кто-то должен в них попасть и погибнуть, чтобы спаслись остальные, — сурово добавил Сенека.

Брут хмыкнул.

— Иногда я совсем забываю, что у тебя нет боевого опыта… Это, считай, похвала. Итак, Помпей расположится неподалеку от противника и отправит вперед лазутчиков — разведать местность. С таким советчиком, как Лабиен, Помпей нас в разведку не пошлет — мы пойдем тогда и туда, где можно отлично загреметь в преисподнюю. Лабиен об этом уже позаботился, я жизнь готов поставить.

Сенека немного воспрял, и Брут рассмеялся:

— Со времен Ганнибала и его проклятых слонов наши легионеры не бросаются в бой очертя голову. Мы учимся на ошибках, а каждый новый враг не знает, чего от нас ждать.

Улыбка Сенеки угасла.

— Только не Цезарь. Он отлично знает и Помпея, и нас.

— Цезарь не знает меня, — жестко сказал Брут. — И никогда не знал. И мы, Сенека, разобьем его.

Сенека сжал поводья так, что пальцы побелели, и Брут подумал, уж не трусит ли? Будь с ними Рений, он нашел бы, чем подбодрить молодого офицера, но Брут не мог отыскать нужных слов. Он вздохнул:

— Если хочешь, перед первой атакой я тебя отошлю. Ничего постыдного тут нет. Отвезешь от меня Помпею послание. — Идея позабавила Брута, и он продолжал: — К примеру: «Видишь, что ты натворил, старый дурень!» Как тебе?

Но Сенека глядел на своего спутника серьезно.

— Нет. Это мои солдаты. Я буду с ними.

Брут протянул руку и похлопал его по плечу:

— Сенека, с тобой служить — одно удовольствие. И не волнуйся. Мы победим.

ГЛАВА 13

Несмотря на теплый зимний плащ, способный защитить от любого холода, Помпей замерзал в своих доспехах. И только изнутри его обжигала горькая отрыжка, отнимавшая последние силы.

Лежащие под паром поля были сплошь покрыты комьями мерзлой земли, и войска продвигались нестерпимо медленно. В молодости Помпей легко переносил самые неприятные тяготы военных походов. Теперь же его хватало лишь на то, чтобы покрепче сжать челюсти и не стучать громко зубами. Из ноздрей коня выходили струйки пара; Помпей рассеянно вытянул руку и потрепал животное по холке. Он думал о войске, которое виднелось вдали.

Лучшей позиции диктатор и пожелать не мог. Легионы Цезаря расположились в сорока милях к востоку от Орика, на дальнем краю окруженной лесами равнины. Лазутчики обнаружили подозрительный холм и немедля донесли об этом Помпею, не сообщив ни слова Бруту и Сенеке. Помпей выехал вперед, желая проверить все лично, и подозрительно вглядывался в поля.

Ледяной воздух наконец очистился от тумана. Диктатор считал, что до неприятеля еще две мили, но войска Юлия — вот они, на чахлой траве равнины. Издалека эта армия казалась не представляющей никакой угрозы — маленькая блестящая булавка на обширной тоге полей. Легионы стояли так же неподвижно, как островки леса, покрывающие окрестные холмы. Помпей нахмурился.

— Чем они там занимаются? — пробормотал он сквозь зубы.

С одной стороны, диктатор радовался, что противник уже поблизости. И в то же время давала себя знать природная осторожность Помпея. Юлий никогда не допустит, чтобы его судьба зависела только от смелости солдат. Очень уж хороши условия для атаки на этой равнине — конница Помпея легко сокрушит немногочисленных экстраординариев неприятеля. Помпей покачал головой: слишком соблазнительно.

— Сколько ты насчитал легионов, Лабиен? — поинтересовался он.

— Шесть, господин, — тотчас ответил Лабиен. По кислому лицу спутника Помпей понял, что у него те же подозрения.

— Где же тогда седьмой? И чем он занимается, пока мы тут пересчитываем остальные? Разошли повсюду лазутчиков. Пусть проверят местность, прежде чем мы двинемся дальше.

Лабиен отдал соответствующий приказ, и во все стороны понеслись самые быстрые всадники.

— Неприятель нас видел? — спросил Помпей.

Вместо ответа Лабиен указал на длинный ряд деревьев, пересекающий равнину, — вдоль них рысью несся одинокий всадник. На скаку он достал флаг и стал посылать легионам Цезаря какие-то сигналы.

— Не нравится мне здесь, — произнес Помпей. — В лесах что угодно можно спрятать. Похоже на западню — а возможно, Цезарь просто хочет, чтобы мы пришли к такому выводу.

— У тебя хватает людей, господин. С твоего позволения, я отправлю вперед, например, когорты под командованием Брута.

— Нет. Этого недостаточно — ловушка не сработает, а неприятель подпустит их поближе и уничтожит. Мы понапрасну потеряем солдат. А посылать больше людей я тоже не хочу, пока не узнаю все получше. Прикажи легионам ждать возвращения лазутчиков. Пусть поедят горячего и будут наготове.

День шел на убыль, ветер усиливался. Диррахий остался далеко позади, солдаты устали. Наверное, лучше разбить на ночь лагерь, а утром двинуться дальше. Кажется, Лабиен не воспринял всерьез предостережение начальника, но Помпей не забыл, как Цезарь остановил бегущий из боя легион Лепида, принял под свое командование — и сделал из него прославленный Десятый! Даже те, кто ненавидит Цезаря, признают его умение добиваться успеха вопреки любым препятствиям. Об этом же говорят военные донесения. Юлий — один из тех командиров, которые могут чувствовать ход всего сражения, находясь хоть в самой гуще боя. Ни Галлия, ни британское побережье не сдались бы просто так. Воины Цезаря верны в первую очередь ему, а потом уже сенату и Риму. Если командующий просит солдат отдать жизнь, они отдают, потому что попросил он. Благодаря вере в Цезаря его солдаты привыкли считать себя непобедимыми. Лабиен вообще не знает Юлия, а Помпей знает отлично и вовсе не хочет быть следующим в списке его побед.

Внезапно диктатор ощутил резкую боль и неловко скрючился в седле. Тут он заметил, что неприятель движется на восток, и к нему мигом подлетел один из разведчиков:

— Господин, они идут к востоку!

Почти сразу издали долетел слабый, уносимый ветром в стороны звук горнов. Неприятель уходил.

— Что скажешь, Лабиен? — пробормотал Помпей.

— Хотят нас заманить, — неуверенно предположил Лабиен.

— И я так думаю, — отозвался Помпей. — Пусть лазутчики идут широкой цепью. И каждый должен видеть соседей.

Лабиен с тревогой посмотрел на разбросанные вокруг клочки леса. Даже зимой голые ветки густо переплетались, образуя местами непроходимую чащу. Тут мудрено не потерять друг друга из виду.

— Через несколько часов станет совсем темно, — начал Лабиен.

— Тогда воспользуемся оставшимся временем в полной мере, — оборвал его Помпей. — Пусть все время чувствуют затылком наше дыхание. Пусть они боятся, что мы что-то предпримем, пока им нас не видно. А разделаться с ними успеем и завтра.

Лабиен отсалютовал и поскакал передавать приказ войскам. Центурионы вновь подняли легионеров, которые уже собрались заняться приготовлением пищи. Лабиен намеренно не заметил пробежавшего по шеренгам ропота. Солдаты любят пожаловаться на тяготы военной жизни, но тут были опытные воины, и ворчали они скорее по привычке. Зимняя кампания — проверка выносливости и силы духа. Лабиен не сомневался, что ее выдержат все.

Когда огромная колонна двинулась вперед, Брут развернулся и поехал вдоль шеренги разведчиков; сверкание серебряных доспехов привлекло взгляды остальных командиров. Полководца явно обуревали какие-то сильные чувства; конем он правил с небрежной ловкостью.

Помпей следил за приближением Брута, и лицо диктатора окаменело, а губы превратились в тонкую бледную линию.

Брут подъехал к Помпею и быстро отсалютовал:

— Господин, мои люди готовы идти в атаку. С твоего позволения, я их отправлю.

— Возвращайся на свое место, командир, — ответил ему Помпей, морщась от боли в желудке. — Я не хочу атаковать на той местности, где враг успел подготовиться.

Брут словно не слышал приказа:

— Это ошибка, господин, ведь Цезарь не стоит на месте. Он не успел бы наставить засад по всем полям.

Лицо Помпея оставалось непроницаемым, и Брут начал проявлять нетерпение:

— Господин, он знает нас обоих. Ему только и нужно, чтобы вместо наступления мы начали гадать о его планах. Если двинемся прямо сейчас, еще до темноты нанесем им серьезный урон. К тому времени как мы будем вынуждены отступить, наши солдаты обретут уверенность в своих силах, а у Цезаря поубавится самонадеянности.

Когда Брут кончил говорить, Помпей нетерпеливо дернул рукой, что лежала на поводьях. Лабиен увидел, понял и подъехал к Бруту.

— Господин военачальник, у тебя есть приказ.

Брут молча поднял глаза, и, встретив его взгляд, Лабиен на секунду застыл. Брут снова отсалютовал и поскакал к себе в передние ряды.

Помпей забарабанил пальцами по высокой луке седла — разговор, видно, подействовал ему на нервы.

Лабиен ехал рядом, не нарушая молчания, и Помпей погрузился в собственные мысли.

Иногда противник скрывался из виду, но лазутчики присылали донесения каждый час. Помпей с растущим нетерпением дожидался, когда неприятель встанет на привал.

— Если они вскоре не остановятся, то так и проходят всю ночь, — пробрюзжал диктатор. — Половина из них попросту замерзнет.

Он пытался проникнуть взглядом сквозь темную массу деревьев, однако ничего не видел. Противник растворился во мраке. Самые отдаленные конные разведчики продолжали тем не менее сообщать о его продвижении.

И вновь Помпей, сжимая от холода челюсти, гадал — не ловушка ли это. Быть может, Юлий надеется оторваться от них или хочет вконец измотать бесконечным маршем по полям Греции.

— Возможно, они разбили лагерь заранее, — предположил Лабиен. Его губы совсем онемели. Помпею придется дать солдатам отдых, или люди начнут валиться с ног. Лабиен изо всех сил старался погасить раздражение, а Помпей все ехал и ехал вперед, словно не подозревая о состоянии окружающих. Лабиен не собирался учить начальника, но пришла пора остановиться на ночлег — без отдыха они легко потеряют преимущество.

Топот копыт вывел обоих из раздумья.

— Неприятель остановился, господин! — доложил всадник. — И к нам скачет малый отряд.

Помпей поднял голову как собака, учуявшая дичь.

— Сколько? — спросил он.

Даже в темных сумерках было видно, что разведчик едва держится в седле — до того он замерз. Лабиен подъехал и взял поводья из окоченевших пальцев.

— Командующий хочет знать, сколько в этом отряде человек, — пояснил он.

Разведчик поморгал, пытаясь собраться с мыслями.

— Трое, господин, и у них мирный флаг.

— Разбивайте лагерь, Лабиен, — отдал Помпей долгожданный приказ. — К тому времени как явятся посланцы — чтобы были стены. Разумеется, они все до мельчайших подробностей доложат Цезарю. Так пусть они ничего не увидят. — Командующий помолчал и выпрямился, стараясь скрыть плохое самочувствие. — Пришлите моего лекаря. Мне нужно немного лекарства, успокоить желудок.

Лабиен разослал приказ остановиться на привал. Для пятидесяти тысяч солдат, даже усталых и замерзших, не нужно много времени, чтобы возвести стены лагеря. Многочисленные походы сделали свое дело — Лабиен с удовольствием наблюдал, как один за другим выстраиваются кварталы. Стук топоров по дереву для римского военачальника привычен не меньше, чем шум битвы. Лабиен постепенно расслабился. Помпей слишком поздно приказал остановиться, и часть работы придется доделывать в полной темноте. Могут быть несчастные случаи. И все же Лабиена гораздо сильнее беспокоили трое, посланные Цезарем для переговоров. Что можно обсуждать, когда дело зашло так далеко? А о капитуляции говорить рано: не брошено еще ни одного копья. Лабиен наморщил лоб — не выслать ли навстречу несколько конных воинов? Пусть трое всадников просто исчезнут. Если тела хорошенько спрятать, никаких последствий не будет. Помпей решит, что это очередная уловка Цезаря, попытка затянуть время. У Лабиена есть верные люди, на которых можно положиться. Под покровом темноты его солдаты перебьют малочисленный отряд, а потом никто и не вспомнит об исчезновении посланцев Цезаря. А попади они в лагерь — кончится тем, что Помпей станет еще сильнее бояться врага. Уверенность командующего в себе, столь привлекавшая Лабиена при их первых встречах, пропала начисто, стоило Цезарю захватить Орик. Помпей болен, он часто прижимает к животу ладонь. Вдруг хворь окажется сильнее его? Командующий сильно сдал, а Лабиен, как заместитель, в случае чего должен занять его место. Так далеко Лабиен не заходил даже в мечтах.

Лабиен уже собирался позвать своих верных людей, но тут появился один из разведчиков. Посланцы, сообщил он, находятся от лагеря на расстоянии мили, и теперь их провожают сюда. Лабиен раздраженно махнул рукой — пока он раздумывал, время оказалось упущено. Быть может, в том и заключается тайна пресловутой гениальности Цезаря — поступать таким образом, чтобы все из кожи вон лезли, стараясь разгадать его планы? Эта мысль вызвала на лице полководца кривую ухмылку. Неужели, думал он, я окажусь не лучше Помпея? Но, глядя на кварталы строящегося лагеря — римляне возят с собой города! — Лабиен отогнал сомнения прочь. Какую бы смекалку ни проявлял Цезарь в сражениях — ему не приходилось драться с римскими легионами. Война в Галлии не могла подготовить узурпатора к встрече со столь сильным противником.

К тому времени как из темноты появились трое вражеских всадников, лагерь был почти готов. Легионеры прокопали рвы, возвели насыпи высотой в два человеческих роста. На мили вокруг не осталось ни одного дерева — их вырубили, обтесали, распилили и воткнули в частокол. Земляные валы, покрытые дерном, служили защитой от огня и вражеских метательных снарядов. За несколько часов почти из ничего возникла крепость — островок цивилизации в дикой глуши. Кругом стояли факелы в железных подпорках, окрашивая ночь в мерцающе-желтый цвет.

До Лабиена донесся запах жареного мяса; в пустом желудке громко заурчало. Но сейчас у него не оставалось времени заниматься собой, и он заставил себя позабыть о голоде.

Посланцы Цезаря двигались сквозь строй конных разведчиков; Лабиен разглядел доспехи центурионов с эмблемами Десятого. Цезарь прислал к Помпею не простых солдат. Им приказали ехать через оцепление медленным шагом, причем каждому к спине приставили острие меча. Лабиен, прищурившись, изучал гостей. По его приказу их спешили и окружили, и он, неспешно шагая по мерзлой земле, направился к ним.

Посланцы обменялись взглядами, и тот, что раньше ехал впереди, заговорил.

— Мы пришли по приказу Гая Юлия Цезаря, консула Рима, — заявил центурион. Он стоял спокойно, словно вокруг не было людей, готовых изрубить его в куски за любое резкое движение.

— Дипломат из тебя никудышный, — отозвался Лабиен. — Ладно, говори, что ты должен передать. У меня ужин стынет.

Центурион покачал головой:

— Мы пришли не к тебе, Лабиен. Послание предназначено для Помпея.

Лабиен рассматривал воина, ничем не показывая своего раздражения. Гостям известно его имя, отметил он себе. Должно быть, у Цезаря в Греции немало лазутчиков. Определенно, этих троих следовало убить до того, как они попадут в лагерь, с досадой подумал Лабиен.

— Вас не пустят к командующему с оружием, — сказал он.

Посланцы кивнули, сняли мечи и кинжалы и бросили оружие к своим ногам. Ударил сильный порыв ветра, и огни факелов бешено заметались.

— Снимите одежду, вам принесут что-нибудь надеть. Центурионам это явно не понравилось, однако спорить они не стали и вскоре стояли совсем раздетые. Их кожу покрывала паутина шрамов, свидетельствующая о том, что они сражаются долгие годы. Самый впечатляющий узор был у того, кто разговаривал с Лабиеном. Должно быть, у Цезаря отличные лекари, если его воины выживают после таких ран. Центурионы стояли совершенно неподвижно и даже не поеживались на сильном холоде — Лабиен невольно оценил их выдержку. Видя спокойную уверенность пленников, он хотел приказать, чтобы их тщательно осмотрели, но передумал. Помпей, наверное, ждет.

Рабы принесли грубые шерстяные рубахи, и посланцы, которые уже посинели от холода, быстро оделись.

Лабиен на всякий случай лично проверил сандалии гостей — нет ли чего подозрительного — и швырнул обратно.

— Отведите их в главный лагерь, к шатру командующего.

Он пристально глядел в лица центурионов, однако те оставались бесстрастными — как и лица окружающих солдат. Стало ясно, что ужину придется подождать — слишком любопытно, для чего Цезарю понадобилось рисковать отличными воинами.



Главный лагерь вмещал одиннадцать тысяч солдат и основные звенья командной цепи. Его окружали четыре других лагеря такой же протяженности — сверху это было похоже на неумелый рисунок цветка. В центре лагеря сходились три дороги; центурионов вели к шатру Помпея по Via Principalis — Главной улице лагеря. Они внимательно смотрели по сторонам. Конечно, потом обо всем доложат Цезарю. Лабиен опять задумался о том, как бы с ними покончить. Не желая снова упустить возможность, полководец приотстал от конвоя и быстро отдал распоряжения трибуну своего Четвертого легиона. Трибун так же поспешно отсалютовал и кинулся собирать людей, чтобы выполнить приказ. Лабиен с облегчением поспешил вдогонку центурионам Цезаря.

Шатер командующего — огромное крытое кожей сооружение — стоял у северных ворот лагеря. Укрепленный балками и перетянутый канатами, он не боялся ни бури, ни дождя. Масляные факелы, прикрытые железной сеткой, ярко освещали все вокруг. Их пламя плясало по ветру, и тени причудливо извивались. Лабиен догнал конвой у самого шатра и велел ждать снаружи. Он назвал охранникам сегодняшний пароль и нырнул под полог.

Помпей обсуждал что-то с трибунами. Убранство шатра отличалось простотой — длинный стол и резное дубовое кресло для хозяина, скамьи вдоль стен. Лабиену нравилась эта спартанская обстановка. Здесь было очень тепло. На утоптанном земляном полу мягко светились жаровни с углями, воздух казался густым и застоявшимся. Вошедший с холода Лабиен сразу вспотел.

— Ты привел их сюда? — удивился Помпей. Говоря, он держался рукой за живот.

— Я раздел их и обыскал, господин. С твоего позволения, их сейчас приведут.

Помпей указал рукой в сторону карт, лежащих на столе, и один из офицеров быстро и аккуратно их свернул. Когда на виду не осталось ничего важного, Помпей осторожно уселся в кресло и тщательно расправил на коленях складки тоги.

В присутствии Помпея трое центурионов держались так же спокойно. Несмотря на убогое платье, по коротко остриженным волосам и многочисленным шрамам было видно, что это за люди. Конвойные, оставив посланцев Цезаря стоять перед командующим, отошли к стенам и держали оружие наготове. Лабиен тяжело дышал; он даже позабыл, что не успел поесть.

— Итак, ради какого такого важного сообщения Цезарь готов рисковать вашими жизнями? — спросил Помпей. В шатре было тихо, только угли потрескивали в жаровнях.

Центурион, который говорил раньше, сделал шаг вперед, и стражники, замершие у стен, все как один изготовились броситься на гостей. В глазах центуриона промелькнула насмешка, словно происходящее его забавляло.

— Мое имя Децим, господин. Центурион Десятого легиона. Мы с тобой встречались в Аримине.

— Я помню тебя, — подтвердил Помпей. — Совещание у Красса. Ты был там, когда Цезарь привез галльское золото.

— Да, господин. Консул Цезарь намеренно послал известного человека, чтобы показать свою искренность.

Несмотря на спокойный голос центуриона, Помпей моментально покраснел от гнева:

— Не именуй его при мне этим незаконным титулом, Децим. Твой начальник не имеет права называться консулом.

— Он избран голосованием, господин, в соответствии с нашими древними обычаями. Гай Юлий Цезарь заявляет свои права и полномочия, дарованные ему гражданами Рима.

Лабиен нахмурился. Непонятно, чего желает добиться Децим, переча Помпею с самого начала разговора. Нельзя не заподозрить, что слова центуриона адресованы в первую очередь присутствующим офицерам, которые непременно передадут их другим. Помпей, казалось, разделял его подозрение: он поглядывал на окружающих, недовольно прищурившись.

— Мне, как диктатору, подчинены даже самозваные консулы. Но я думаю, Децим, ты явился не затем, чтобы поспорить об этом.

— Верно, господин. У меня приказ — потребовать, чтобы все верные Риму солдаты оставили твой лагерь и либо сложили оружие, либо присоединились к легионам Цезаря.

Слушатели возмущенно задвигались. Помпей поднялся, и по знаку диктатора охранники толкнули центурионов на колени. Ни один из троих не издал ни звука. Помпей сдерживался с большим трудом.

— Здесь нет предателей. А твой хозяин — наглец.

Удар по затылку оглушил Децима. Он хотел поднять руку — потереть ушибленное место, но передумал. Стражникам явно не терпелось наброситься на него.

— В таком случае, господин, — продолжил центурион, — я уполномочен предложить мир. Вы должны выслушать — ради блага римского народа.

Помпей не сразу вспомнил, что следует блюсти достоинство. Он поднял руку, собираясь отдать приказ убить центурионов. Децим заметил это движение, и в свете факелов глаза пленника ярко сверкнули.

— Предупреждаю тебя, Децим, — проговорил наконец Помпей, — я не потерплю никаких оскорблений. Выбирай слова осторожно — или тебя убьют.

Децим кивнул.

— Цезарь желает, чтобы знали все: благо Рима для него превыше собственных амбиций и даже безопасности. Он не хочет, чтобы наши армии разбили друг друга и город на долгие годы остался без защиты. Цезарь предлагает мир — на определенных условиях.

Помпей поднял сжатый кулак, и один из спутников Децима слегка вздрогнул, ожидая в любой момент ощутить в затылке холод клинка. Децим никак не отреагировал.

Снаружи у шатра раздались голоса, и вошел Цицерон, а с ним два других сенатора. Плащи у них были в снегу, лица побелели от холода, но Цицерон сразу разобрался в происходящем. Он поклонился Помпею.

— Командующий, я пришел представлять сенат на этом совете.

Помпей сердито посмотрел на старого сенатора, понимая, что, пока центурионы здесь, от старика ему не отделаться.

— Добро пожаловать, Цицерон. Лабиен, подвинь для сенаторов скамью. Пусть сами убедятся в дерзости Цезаря.

Сенаторы сели, и Децим вопросительно поднял брови:

— Сказать еще раз, господин командующий?

Для человека в подобном положении его спокойствие казалось противоестественным. Лабиен гадал: не наелся ли Децим особых кореньев, которые, как говорят, способны притупить страх.

Диктатор опустился в кресло и забегал длинными пальцами по складкам тоги.

— Цезарь предлагает мир, — сообщил он Цицерону. — Я считаю это очередной попыткой посеять среди нас разногласия.

Децим на секунду опустил голову и глубоко вздохнул.

— Мой господин обладает правами, предоставленными ему народом Рима в результате законных выборов. Вместе с правами он принял на себя и обязанность — предотвратить, если возможно, войну. Он опасается, что в результате вашего с ним столкновения Греция останется опустошенной, а Рим беззащитным. В первую очередь Цезарь озабочен интересами государства.

Цицерон, подавшийся вперед, напоминал старого ястреба:

— Так в чем же подвох? Разве Цезарь пересек море, рискуя встретиться с нашим флотом, с единственной целью — отказаться здесь от своих честолюбивых замыслов?

Децим улыбнулся.

— Нет, сенатор. Цезарь предлагает решить все миром, поскольку не хочет ослаблять Рим.

— И что он предлагает? — осведомился Цицерон.

Помпей покраснел — ему не нравилось, что сенатор вмешивается в разговор. Однако командующий счел ниже своего достоинства показывать гнев в присутствии офицеров. Словно прочитав его мысли, Децим отвернулся от Цицерона и обратился к Помпею:

— Цезарь предлагает перемирие. Ни один ваш воин не будет наказан, ибо солдаты не отвечают за действия своих командиров.

Децим опять перевел дыхание, и Лабиен почувствовал, как тот напряжен.

— Он просит Помпея покинуть Грецию в сопровождении почетного конвоя — например, в какое-нибудь мирное союзное государство. Армия вернется в Рим; солдат не накажут за то, что они подняли руку на законно избранного консула Рима.

Помпей вновь поднялся. Возвышаясь над коленопреклоненными воинами, диктатор заговорил, и его голос дрожал от негодования:

— Неужели ваш начальник полагает, что я приму мир на таких условиях? Я предпочту умереть, чем сдаться на милость узурпатора.

Лабиен оглянулся на остальных командиров. Он не переставал клясть себя, что не уничтожил посланцев Цезаря, пока они не попали к Помпею. Невозможно даже представить, что начнется, когда о предложении Цезаря узнают рядовые легионеры.

— Я передам ему твой ответ, господин, — пообещал Децим.

Помпей, потемнев, покачал головой.

— Нет, не передашь, — произнес он. — Убейте их!

Цицерон в ужасе поднялся. Децим, услыхав приговор, тоже выпрямился. К нему приблизился легионер, и центурион с усмешкой раскрыл объятия навстречу клинку.

— Ты не годишься править Римом, — сказал он Помпею и поперхнулся, потому что ему в грудь вонзился меч. Лицо пленника исказилось от боли. Глядя Помпею в глаза, Децим схватился обеими руками за рукоять меча. С яростным звериным воплем центурион потянул меч к себе, вонзая его еще глубже. Он упал рядом с товарищами, которым уже перерезали глотки, и шатер наполнился тяжелым запахом крови. Некоторые из присутствующих делали руками особые жесты, чтобы уберечься от злых духов. Сам Помпей был потрясен таким невероятным мужеством. Он, казалось, съежился в кресле, не в силах оторвать взгляд от трех тел у него под ногами.

Лабиену пришлось отдавать приказ унести убитых. Он никак не мог поверить увиденному. Неслыханное презрение к смерти! Ничего не скажешь, Цезарь поступил мудро, послав такого человека. До наступления рассвета каждый солдат в армии Помпея узнает о поступке центуриона и о том, что тот говорил. А отвагу легионеры ставят превыше всего. Сморщив лоб, Лабиен размышлял, как пресечь распространение слухов. Быть может, нужно попытаться хотя бы ослабить впечатление, пустив слухи противоположные? Вряд ли получится — слишком много народу тут находилось. Лабиен хорошо знал своих солдат. Некоторые из них обязательно задумаются, за тем ли вождем они идут.

Лабиен вышел навстречу ревущему ветру и поплотнее запахнулся в плащ. Полководец не мог не признать, что три жизни — невысокая цена за подобный результат. Враг силен — но тем приятнее будет его уничтожить.

Оценивая ситуацию, Лабиен задумался о своем начальнике. Многие люди живут годами, имея грыжу или язву. Один знакомый Лабиена любил показывать всем лоснящуюся опухоль, которая торчала у него из живота, — даже плату брал с желающих затолкать ее пальцем на место. Оставалось надеяться, что дух Помпея ослаб не из-за болезни — иначе нужно ждать еще худшего.

ГЛАВА 14

Никогда в жизни Юлий так не мерз. Зная, что отправляться в Грецию придется зимой, он приказал воинам запастись лучшими плащами и шерстяными обмотками для рук и ног. Долгий ночной марш Юлий проделал, подкрепившись лишь небольшим куском жесткого мяса; мысли ползли еле-еле, словно голову сковали ледяные оковы.

Ночь прошла спокойно; его легионы обошли лагерь Помпея, описав по полям большой круг. Месяц шел к полнолунию, было достаточно светло. Ветераны шагали и шагали, не жалуясь на усталость.

В десяти милях к западу от лагеря Помпея Цезарь соединился с легионом Домиция. На два часа они задержались — нагружали вьючный скот. Животных укрыли одеялами от холода, а кормили их даже лучше, чем солдат.

Только на рассвете Цезарь смог определить, насколько далеко он продвинулся на север. Помпей направит войско туда, где Цезарь остановился на ночь, и сразу обнаружит отсутствие неприятеля. И тогда за ними погонятся люди, которые хорошо выспались и поели. Помпею не составит труда догадаться, куда направилась армия Цезаря, — след, оставляемый семью легионами, трудно не заметить. Подкованные сандалии легионеров протоптали широкую дорогу — ее и ребенок увидит.

— Н-не припомню в Греции т-таких холодов, — с трудом выговорил Юлий, обращаясь к закутанному Октавиану. На молодом человеке было намотано немало одежды, и лишь тонкая струйка пара от его дыхания выдавала присутствие в этом коконе кого-то живого.

— Ты же говорил, дух легионера должен быть сильнее плоти, — слабо улыбаясь, заметил Октавиан.

Юлий смотрел на него, довольный, — оказывается, младший родственник помнит все их разговоры.

— Давным-давно так говаривал Рений, — подтвердил он. — Рений рассказывал, как уже умирающие люди шагали целый день, а потом падали замертво. Чем меньше ты жалеешь свое тело, тем ты сильнее — так он считал. По духу был истинный спартанец, только пил много.

Юлий оглянулся на колонну легионеров, шагающих в мрачном молчании.

— Надеюсь, от погони мы уйдем.

Октавиан повернулся к Юлию — глаза молодого полководца едва виднелись из-под надвинутого капюшона.

— Люди все понимают, — сказал он. — Они тебя не подведут.

Юлий почувствовал комок в горле — но не от холода.

— Я знаю, парень, — мягко произнес он. — Я знаю.

И они ехали дальше, а ветер свирепо бросался на них, словно хотел о чем-то предостеречь. Юлий растрогался и не мог говорить. Заслуживает ли он столь безграничной веры со стороны своих воинов? Он один отвечает за их жизнь и хорошо знает, что значит для него их вера.