Басан нахмурился, и Тэмучжин понял, что попал в точку. Семья Хорхуза не пережила бы зиму, это правда. Есугэй, наверное, приказал бы сделать то же самое, но с печалью в душе и понимая, что в суровых краях это почти милосердие. Тэмучжин хмыкнул, когда Толуй подъехал к ним. Жалкий человечишка, несмотря на свое огромное тело и силу. Он убил всю семью, чтобы утолить свое разочарование, и теперь улыбался тем, кто его ждал. Тэмучжин возненавидел его и в душе дал себе клятву поквитаться с ним, но с Басаном больше не разговаривал.

Толуй и Басан ехали по очереди на пегой кобыле, а Тэмучжин спотыкался и падал на бегу, по-прежнему привязанный веревкой позади них. Трупы оставили стервятникам, но Толуй вырвал из них свои стрелы. Повозка заинтересовала его, и он обшарил ее, но там оказалось лишь вяленое мясо и старое тряпье. Бродяги вроде Хорхуза сокровищ не держат. Толуй перерезал глотку козленку и с явным удовольствием напился крови, а после привязал тушку к седлу. Остальных коз погнали впереди. Теперь у них было достаточно мяса, чтобы добраться до юрт Волков.

Проходя мимо, Тэмучжин бросил прощальный взгляд на застывшие бледные лица Хорхуза и его семьи. Они оказывали ему гостеприимство, делились соленым чаем и мясом, когда он был голоден. Тэмучжин отупел и устал от пережитого за день, но, оставляя их, вдруг понял, что эти люди и были его племенем, его семьей. Не по крови, но по дружбе и по более крепким узам, связывающим тех, кто пережил вместе тяжелую пору. И он поклялся отомстить за них.



Оэлун схватила Тэмуге за плечи и встряхнула его. За годы, прожитые без Волков, он вытянулся, как вешняя травинка, и потерял щенячий жирок, но, когда доходило до дела, оказывался слаб. Помогал братьям в работе, но делал только то, что ему было сказано, а чаще всего уходил погулять и поплавать в реке. Или забирался на холм осматривать окрестности. Оэлун справлялась с его ленью, пока у нее был прут, чтобы отхлестать его. Как и прежде, Тэмуге был несчастным маленьким мальчиком, который мечтал вернуться домой к Волкам и всему, что они потеряли. Ему часто хотелось побыть одному, вне семьи, а если ему этого не позволяли, то злился и ходил мрачным, пока Оэлун, потеряв терпение, не отсылала его, чтобы ветер выдул, словно паутину, дурные мысли из его головы.

Наступил вечер. Тэмуге вдруг разрыдался и, размазывая сопли по лицу, стал бормотать что-то себе под нос. В конце концов Оэлун вышла из себя.

— Куда же мы пойдем? — сквозь слезы спрашивал мальчик.

Подавив раздражение, Оэлун погладила его по голове. Сын был слишком мягкотелым, но Есугэй ведь предупреждал ее. Наверное, она действительно избаловала его.

— С ним все будет в порядке, Тэмуге. Твоего брата поймать нелегко.

Она пыталась говорить спокойно, но сама уже начала думать о будущем без старшего сына. Тэмуге-то мог плакать сколько угодно, но Оэлун нужно было что-нибудь придумать, иначе она потеряет всех детей. Хасар и Хачиун были потрясены сегодняшним нападением. Благодаря Тэмучжину они начали бороться за жизнь и надеяться на будущее. Потеря старшего брата означала возвращение к полнейшему отчаянию первых одиноких дней. Темная лощина давила на них, как тяжкий камень.

Выйдя из юрты, Оэлун услышала, как поблизости тихо заржала лошадь. И она приняла решение, разрывавшее ей сердце. Пока Тэмуге всхлипывал в углу юрты и глядел в пустоту, она обратилась к детям:

— Если послезавтра на рассвете Тэмучжин не вернется, мы откочевываем.

Все слушали ее, даже маленькая Тэмулун перестала играть раскрашенными костями и уставилась на мать широко открытыми глазенками.

— Выбора у нас нет. Волки вернулись к красной скале. Илак обшарит всю местность и найдет наше убежище. Тогда нам конец.

Первым заговорил Хачиун, тщательно подбирая слова:

— Если мы уйдем, Тэмучжин не сможет нас найти, ты это и сама знаешь. Я могу остаться и подождать, а ты забирай коней. Только скажи, куда вы пойдете, и мы с Тэмучжином отыщем вас, когда он вернется.

— А если не вернется? — спросил Хасар.

Хачиун хмуро посмотрел на него:

— Буду ждать, сколько смогу. Если Волки начнут рыскать по ущелью, спрячусь или уйду следом за вами. Если же мы просто уйдем, то он может погибнуть. Мы больше не найдем друг друга.

Улыбнувшись, Оэлун потрепала Хачиуна по плечу, заставив себя стряхнуть отчаяние. Но в глазах ее светилась тревога.

— Ты хороший брат и прекрасный сын, — сказала она. — Твой отец гордился бы тобой. — Она наклонилась. Напряженность, звеневшая в ее голосе, пугала Хачиуна. — Но не рискуй жизнью, если его схватили. Ты понимаешь меня? Тэмучжин родился со сгустком крови в руке. Возможно, такова его судьба. — Лицо Оэлун вдруг сморщилось. — Я не могу потерять всех моих сыновей одного за другим.

Воспоминание о Бектере заставило ее разразиться внезапным плачем, испугавшим детей. Хачиун обнял мать за плечи, а в углу снова начал всхлипывать Тэмуге.

ГЛАВА 17

В юрте, в два раза большей, чем любая другая в улусе, на троне из дерева и гладкой кожи восседал Илак. Есугэй презирал такие знаки власти, но Илаку нравилось возвышаться над своими воинами. Пусть помнят, кто тут хан! Илак слушал треск факелов и отдаленные голоса соплеменников. Он снова здорово выпил и когда провел рукой перед глазами, очертания юрты расплылись. Подумал: не приказать ли принести еще арака, чтобы окончательно напиться и уснуть, но продолжал сидеть в мрачном молчании, уставившись в пол. Его стражи хорошо знали, что не стоит отвлекать хана, когда он думает о былых днях.

На деревянном насесте по правую руку от него неподвижно, словно бронзовое изваяние, сидел орел, голова которого была накрыта колпачком. Но вдруг птица дернула головой, как будто что-то увидела сквозь толстый слой кожи. Ее перья сохранили красноватый оттенок и блестели при свете факелов. Илак гордился его размерами и мощью. Как-то орел напал на козленка, убил его одним ударом клюва и поднял обмякшую тушу в небо. За это Илак позволил птице съесть кусок козлиного мяса. Славный был день! Орла, принадлежавшего Есугэю, Илак отдал другой семье, привязав ее к себе благодарностью за ханский дар. Ему очень хотелось показать этих птиц Бектеру и Тэмучжину, и он почти желал, чтобы они выжили, чтобы еще раз насладиться их яростью.

День, когда Есугэй собственной рукой отдал ему красную птицу, Илак помнил хорошо. На глаза против воли накатились слезы, хан выругался и проклял арак за печаль, которую тот пробудил в его сердце. Тогда он был моложе, а молодым все кажется лучше, чище и красивее, в отличие от тех, кто заматерел и напивается каждый вечер. Но Илак все еще был силен и сознавал это. Достаточно силен, чтобы сломить любого, кто посмеет выступить против него.

Пьяным взглядом Илак обвел юрту, высматривая Толуя, забыв на мгновение, что тот еще не вернулся. С тех пор как уехали Толуй, Басан и Унэген, Волки неспешно кочевали дальше на север. Задача узнать, живы ли дети Есугэя или найти их кости, была несложной. Илак вернулся к воспоминаниям о своей первой зиме на месте хана и содрогнулся. Та зима была суровой даже для тех, кто откочевал на юг. Для тех же, кто остался на севере, она была убийственно жестокой и для молодых, и для старых. Оэлун и ее дети, должно быть, недолго мучились. Илак был почти уверен в этом. И все же что-то терзало его. Что могло так задержать Толуя и остальных? Молодого борца всегда полезно иметь под рукой, хан это понимал. В его верности он не сомневался. Илак знал, что многие до сих пор не признают его права вести племя. Глупцы, не желающие принимать новый порядок. Он уж постарался, чтобы за ними присматривали, а когда настанет время, на рассвете в их юрты ворвутся молодцы вроде Толуя. Он, как и подобает хану, собственноручно отсечет строптивым головы. Илак никогда не забывал, что взял племя силой. Значит, силой его и удержит. Семена неверности брошены на жирную почву, и однажды людям достанет мужества бросить вызов хану. Разве не догадался он обо всем давным-давно, еще до убийства Есугэя? В глубине души Илак всегда это знал.

Протрубил рог, и хан вскочил на ноги, схватил меч, прислоненный к трону. Красная птица закричала, но он не слушал ее. Тряхнул головой, разгоняя пьяный туман, и вышел на холодный воздух. Он уже ощущал кипение крови и волнение. Илак надеялся, что разведчики или Толуй вернутся с детьми бывшего хана. Его меч будет напоен кровью, и он наконец познает сон, сладкий и без сновидений, как всегда после убийства врага.

Подвели коня, и Илак осторожно сел в седло, стараясь не шататься. Арак здорово чувствовался, но лишь придавал сил. Хан посмотрел налитыми кровью пьяными глазами на собравшихся воинов, ударил коня пятками и послал его навстречу опасности.

Илак испустил боевой клич, когда воины построились вокруг него в совершенном порядке. Они — Волки, пусть их все боятся! Он никогда не ощущал себя таким живым, как в это мгновение, когда перед лицом врага забываются все раздоры. Вот чего он страстно желал, а не мелочных разборок и усобиц между семьями и родами. Что ему до них? Ханский меч и лук наготове, они защитят его племя. Пусть Волки плодятся и размножаются, как козы в стадах. Чего еще желать, пока воины скачут и он ведет их.

На полном скаку Илак положил меч между ушами коня и крикнул: «Чу!», чтобы конь еще прибавил скорости. Он ощущал, как выкипает арак. Он хотел встретиться с вражеским войском, хотел битвы, хотел испытать свою отвагу и снова ощутить восторг, пройдя перед лицом смерти. Но вместо этого он увидел две одинокие фигуры на бурых конях, слишком тяжело нагруженных, чтобы угрожать хоть чему-то. Разочарование наполнило рот горечью, но Илак справился с ним и принял холодный вид. Волки заберут у пришельцев все их пожитки, оставив им только жизнь, если только те не решат сражаться. Илак надеялся, что решат. Чужаки подъехали ближе, и воины окружили их.

С пьяной осторожностью Илак спешился и подошел к чужакам. К своему удивлению, он увидел, что оба вооружены, хотя и не настолько глупы, чтобы хвататься за мечи. Редко увидишь длинные мечи в руках бродяг. Искусство ковать металл высоко ценилось среди племен, и доброе оружие было ценной добычей. Но эти двое не казались богачами. Может, когда-то их одежда и была хорошей, но теперь она покрылась грязью и пылью. Несмотря на черный арак, бушующий в крови, Илак заинтересовался чужаками.

Подойдя поближе, он внимательно рассмотрел мужчин, помня науку Есугэя всегда правильно оценивать противников. Один был достаточно стар, чтобы быть отцом второму. Однако он казался могучим, невзирая на седину в намасленной и уложенной вдоль спины косе. Илак уловил щекочущее чувство опасности в его позе, а потому не обратил внимания на младшего, инстинктивно чуя, что присматривать надо за старшим.

И хотя чужаков окружали вооруженные всадники, эти двое не потупили взгляды. Илак нахмурился, удивляясь их сдержанности и уверенности. И прежде чем он успел заговорить, старший из двоих ахнул, увидев прыгающего волка на доспехах Илака, и что-то негромко сказал своему спутнику. Оба вздохнули с облегчением.

— Мое имя Арслан, — четко произнес старший, — а это мой сын Джелме. Мы дали обещание Волкам и наконец нашли вас. — Илак не ответил, и мужчина обвел взглядом лица воинов. — Где тот, чье имя Есугэй? Я выполнил обещание. Мы нашли Волков.



Илак мрачно смотрел на сидевших в его теплой юрте чужаков. Два воина стояли снаружи у двери, готовые ворваться по первому его зову. Внутри юрты вооруженным был только Илак. Однако в присутствии этих мужчин он постоянно ощущал какую-то неловкость. Возможно, потому, что в обоих не видел и намека на страх. Арслан не выказал ни удивления, ни восхищения огромной юртой Илака. Он отдал свой меч, даже не взглянув на того, кто забрал его. Взгляд Арслана скользнул по оружию на стене. Илак был готов поклясться, что заметил слабую усмешку, которую тот почти тотчас согнал с лица. Только красная птица привлекла внимание гостя, и, к досаде Илака, Арслан испустил гортанный клекот и провел по золотистым перьям на груди орла. Птица не шелохнулась, и в груди хана закипел гнев.

— Татары убили Есугэя почти пять лет назад, — сообщил Илак, когда все уселись и выпили по пиале чая. — Кто ты таков и почему пришел в эти дни?

Младший открыл было рот, но Арслан легонько тронул его за плечо, и тот повиновался.

— Останься вы на севере, я пришел бы раньше. Мы с сыном ехали больше тысячи дней, чтобы найти вас и выполнить клятву, которую я дал твоему отцу.

— Он не был мне отцом, — отрезал Илак. — Я был его первым воином.

Гости обменялись взглядами.

— Значит, слухи, что ты оставил в степи сыновей и жену Есугэя, — не пустые домыслы? — негромко спросил Арслан.

Под его спокойным вопросительным взглядом Илак принялся оправдываться.

— Я хан Волков, — начал он. — Я правил четыре года, и они стали сильнее, чем когда-либо. Если ты дал слово Волкам, то ты дал слово мне.

Он заметил, что Арслан с сыном снова быстро переглянулись, и разозлился.

— Смотри на меня, когда я говорю с тобой, — потребовал Илак.

Арслан послушно перевел взгляд на человека на деревянном троне, но не сказал ни слова.

— Как ты добыл свои мечи? — спросил Илак.

— Я обладаю искусством изготавливать их, господин, — негромко ответил Арслан. — Некогда я был оружейником у нейманов.

— И был изгнан? — тотчас отозвался Илак.

Он пожалел, что успел напиться до приезда чужаков. Мысли путались, а он по-прежнему ощущал исходящую от старшего опасность, хотя тот говорил очень спокойно. Арслан не спеша двигался по юрте, что указывало на знакомую Илаку твердость. Может, этот человек и правда кузнец, но он еще и воин. Его сын был гибок, как веревка, но в нем не было того, что делает человека опасным, поэтому Илак выбросил его из своих мыслей.

— Я покинул хана, когда он забрал себе мою жену, — ответил Арслан.

Илак вдруг подобрался, вспомнив историю, которую ему рассказывали много лет назад.

— Я слышал об этом, — начал он. — Так это ты вызвал на поединок хана найманов? Это ты клятвопреступник?

Арслан вздохнул, переживая боль старых воспоминаний.

— Это было давно, и я был моложе. Хан был жестоким человеком, и хотя он принял мой вызов, но сначала зашел в свою юрту. Мы бились, и я сразил его, но когда пришел за женой, она лежала с перерезанным горлом. Это трудная повесть, и я давно не вспоминал об этом.

Глаза Арслана потемнели от горя, но Илак не поверил ему.

— Я слышал об этом даже на юге, где воздух горячий и влажный. Если ты и правда тот человек, тогда ты искусный мечник. Так ли это?

— Сказители всегда преувеличивают, — пожал плечами Арслан. — Может, некогда так и было. Мой сын сейчас меня превосходит. Но при мне мои мехи, и я могу построить кузню. При мне мое мастерство, и я по-прежнему могу делать оружие. Я встретил Есугэя, когда он охотился со своим ястребом. Он решил, что мы можем пригодиться семьям, живущим под его рукой, и предложил нам нарушить обычай и принять нас в племя. — Арслан немного помолчал, вспоминая прошлое. — Когда мы с Есугэем встретились, я был одинок и полон отчаяния. Мою жену забрал другой, и я не хотел жить. Он предложил мне покровительство Волков, если я приведу жену и сына. Думаю, он был великим человеком.

— Я более велик, — ответил Илак, раздраженный тем, что в его собственной юрте кто-то посмел восхвалять Есугэя. — Если ты и правда так искусен, то Волки с честью примут тебя.

Долгое время Арслан не отвечал и не отводил взгляда. Илак ощутил, как в юрте нарастает напряжение, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не схватиться за меч. Он заметил, что красная птица тоже насторожилась.

— Я дал слово Есугэю и его наследникам, — заявил Арслан.

— Разве я здесь не хан? — фыркнул Илак. — Волки мои, а ты предложил себя Волкам. Я принимаю вас обоих, дам юрту, овец, соль и защиту.

Молчание снова затянулось и стало таким неуютным, что Илаку захотелось выругаться. Арслан кивнул и потупил голову.

— Ты оказываешь нам большую честь, — ответил он.

— Тогда дело улажено, — улыбнулся Илак. — Вы пришли как раз в то время, когда мне понадобится доброе оружие. Твой сын станет мне ближним воином, если он так сноровист с мечом, как ты говоришь. Мы поедем на войну с мечами из твоей кузни. Верь мне: настала пора Волкам возвыситься!



В дымном полумраке новой юрты Джелме повернулся к отцу и тихо-тихо спросил:

— Значит, мы остаемся здесь?

Отец покачал головой. Понимая, что их могут подслушивать, он понизил голос до еле слышного шепота.

— Нет. Человек, который зовет себя ханом, — просто брехливый пес, и руки его в крови. Ты можешь себе представить, чтобы я служил человеку, похожему на хана найманов? Есугэй был человеком чести, за которым я бы пошел без сомнений. Он нашел меня, когда я жрал дикий лук и у меня ничего не было, кроме маленького ножа. Он мог забрать все, что было при мне, но не сделал этого.

— Ты убил бы его, если б он посмел, — улыбнулся Джелме во мраке.

Он видел, как сражается его отец, и знал, что он даже голыми руками одолеет многих воинов с мечами.

— Я мог напасть врасплох, — без всякой гордости ответил Арслан, — но он-то этого не знал. Он охотился один, я понимал, что ему не нужны собеседники, но он обошелся со мной почтительно, разделил мясо и соль. — Арслан вздохнул. — Он мне нравился. Печально слышать, что он покинул степи. Этот Илак слаб в том, в чем Есугэй был силен. Я не дам Илаку в руки моих прекрасных мечей.

— Это я понял, — отозвался Джелме. — Ты не дал клятвы, и я догадался. Он даже не слышал, что именно ты говорил. Этот человек глуп, но ты же знаешь, что просто так он нас не отпустит.

— Не отпустит, — кивнул Арслан. — Надо было слушать, что говорят о новом хане. Не надо было привозить тебя сюда, где так опасно.

— А куда мне еще идти, отец? — хмыкнул Джелме. — Мое место рядом с тобой. — Он на мгновение задумался. — Мне вызвать его на бой, отец?

— Нет! — гортанным шепотом ответил Арслан. — Человека, способного бросить детей вместе с их матерью замерзать в степи? Да он может лишить тебя головы, не обнажая меча. Мы ошиблись, придя к Волкам, но теперь остается только поджидать удобного момента для побега. Я буду строить горн из глиняных кирпичей, а это займет время. Буду посылать тебя за дровами и травами — за всем, для чего потребуется покидать улус. Узнай имена стражей, пусть привыкнут, что ты уходишь добывать нужные материалы для кузницы. Найди место, где мы сможем припрятать все необходимое, и когда настанет час, я приведу коней.

— Он будет посылать с нами стражу, — заметил Джелме.

— Пускай, — захихикал Арслан. — Я еще не встречал человека, которого не мог бы убить. Мы уедем отсюда еще до конца лета, и кузня, которую им оставлю, будет годиться только для переплавки железного лома.

Джелме вздохнул. Он давно уже не жил в юрте, и часть его души не радовалась тому, что придется возвращаться в холодные ночи и суровую зиму.

— Здесь хорошенькие женщины, — произнес он.

Отец выпрямился, услышав в голосе сына желание, но ответил не сразу:

— Я не подумал об этом. Возможно, я сделал глупость, но я не собираюсь снова жениться. Однако если ты желаешь остаться здесь и найти себе место среди Волков, то я останусь с тобой. Не станешь же ты таскаться за мной всю жизнь.

В темноте Джелме коснулся руки отца:

— Я пойду туда, куда пойдешь ты, и тебе это известно. Твое слово связывает меня, как тебя самого.

— Клятва мертвецу никого не связывает, — возразил Арслан. — Если бы Есугэй или его дети остались в живых, я бы пошел за ними с легким сердцем. А сейчас для нас нет иной жизни, кроме как в степи, среди настоящих волков. Не отвечай мне. Ложись спать, утром поговорим.



Илак проснулся на рассвете, чувствуя себя совсем разбитым. Голова его гудела, он весь покрылся потом. Он приказал принести еще арака, после того как Арслан и Джелме отправились в свою юрту. Пока он спал, звезды сдвинулись всего на ладонь. Илак вышел из юрты, прошелся по улусу и с изумлением увидел, что Арслан с сыном уже на ногах. Они упражнялись на мечах, двигаясь в неком подобии танца, — или так Илаку показалось спросонья.

Вокруг них уже собирались воины, некоторые смеялись и отпускали грубые шуточки. Но эти двое не обращали на них внимания, словно никого, кроме них, не существовало. Для тех, кто умел смотреть, их умение держать равновесие и ловкость выдавали высокое мастерство. Арслан был обнажен до пояса, и была видна его грудь, покрытая шрамами. Даже Илака поразили эти отметины — белая решетка шрамов на руках, бугры от ожогов, рубцы, оставленные стрелами на плечах и груди. Этот человек умел сражаться. Когда он резко повернулся, Илак увидел несколько шрамов на бледной спине. Хан неохотно признался себе, что эта пара производит впечатление. Арслан весь блестел от пота, но дышал по-прежнему легко. Илак зло посмотрел на них, вспоминая вчерашний разговор. Заметил, что воины замолкли, и хмыкнул себе под нос, когда отец с сыном закончили разминку. Он не верил чужакам. Стоя и почесываясь, он наблюдал, как двое его воинов подошли и заговорили с Арсланом, явно любопытствуя по поводу того, что сейчас видели. Илак подумал, не соглядатаи ли эти двое, а то еще и наемные убийцы. Старший был особенно похож на убийцу, и Илак понимал, что придется заставить Арслана повиноваться, иначе его власть в собственном улусе пошатнется.

Несмотря на дурные предчувствия, появление кузнецов для Илака было благословением Отца-неба, так как хан задумал набег на олхунутов. Волки умножились числом, а у него весна и кровь бурлили в груди, призывая к войне. Ему понадобятся мечи, чтобы вооружить молодых воинов. Возможно, Арслан их и выкует. Кузнец Волков был старым пьянчугой, и только его мастерство не позволяло бросить его зимой замерзать в снегу. Илак усмехнулся при мысли, что Арслан сделает ему кольчугу и клинок. И Волки станут еще сильнее.

Когда Илак предавался мечтам, то в них всегда присутствовала смерть. Самая старая женщина, бросив кости в его юрте, предрекла великое кровопролитие под его властью. А вдруг Арслан послан духами, как говорится в легендах. Илак потянулся, чувствуя, как сильно его тело. Кости захрустели, мышцы сладко заныли. После смерти Есугэя он дал волю своим честолюбивым устремлениям. Кто скажет, к чему это его приведет?



Спустя четыре дня после приезда Арслана с сыном вернулись Толуй и Басан, волоча за собой избитого человека. Илак вместе с воинами выехал им навстречу. Он воскликнул хриплым от волнения голосом, когда увидел, что его люди вернулись с живым пленником. Ему хотелось, чтобы это был Бектер, но почему-то приятнее оказалось увидеть Тэмучжина, который смотрел на него распухшими глазами.

Дорога далась пленнику тяжело, но он стоял, выпрямившись, насколько мог, когда Илак спешился и подошел к нему. Тэмучжин боялся этой встречи с той самой минуты, как его схватили, но теперь от усталости и боли ничего не почувствовал.

— Гость ли я в твоем улусе? — спросил он.

Илак хрюкнул и ударил его по лицу так, что тот рухнул на землю.

— Добро пожаловать домой, Тэмучжин, — произнес Илак, обнажая крепкие белые зубы. — Долго же я ждал того дня, когда увижу тебя на брюхе.

С этими словами он поставил ногу Тэмучжину на голову, вдавил лицо его в пыль. И надавливал все сильнее, а в глазах появился блеск, который заставлял его воинов молчать.

Но Басан нарушил молчание.

— Господин, Унэген мертв. Остальные сбежали.

Илак постепенно пришел в себя и убрал ногу.

— Они все живы? — с изумлением спросил он.

Басан покачал головой:

— Бектер мертв. Как я понял, остальные живы. Мы нашли их стоянку и сожгли ее.

Илаку не было дела до смерти Унэгена. Тот был еще воином Есугэя, одним из тех, что до сих пор не считают Илака ханом. Глава племени потихоньку разбавлял таких молодежью, жадной до крови и завоеваний.

— Ты хорошо потрудился, — сказал Илак, обращаясь к Толую, и тот выпятил грудь от гордости. — Выберешь себе коня из моих собственных и получишь дюжину бурдюков арака. Выпей вволю. Ты заслужил благодарность хана.

— Ты оказываешь мне честь, господин, — откликнулся Толуй, искоса глянув на Тэмучжина. — С радостью посмотрю на унижение этого мальчишки.

— Хорошо, Толуй. Оставайся здесь. Духам нужна кровь, чтобы утолить голод. Он останется лишь пятном на дороге, которая поведет нас к победе и величию. К нам пришел кузнец. Кровь ханского сына будет нашей жертвой богам. Отец-небо даст нам красивых женщин и бросит нам под копыта тысячи племен. Так говорит моя кровь.

Тэмучжин с трудом поднялся на колени. Тело его ныло после тяжелого пути, а запястья горели как в огне. Он плюнул на землю и, оглядевшись по сторонам, подумал об отце.

— Я всегда знал, что у дерьма больше чести, чем у тебя, — медленно произнес он, обращаясь к Илаку.

А когда один из воинов бросился к нему и ударил его рукоятью меча, постарался не зажмуриться. Его ударили трижды, прежде чем он потерял сознание и упал на пыльную землю, но он так и не закрыл глаза.



Тэмучжин пришел в себя, когда на лицо и одежду хлынула какая-то теплая жидкость. Он задохнулся, с трудом поднялся на ноги, вскрикнув от боли, когда обнаружил, что один его палец сломан, а правый глаз так затек спекшейся кровью, что не открывается. Он надеялся, что его не ослепили, но все это уже не имело значения. Было так темно, что он не понимал, где находится. Над головой он разглядел решетку, через которую светили звезды, и вздрогнул. Его бросили в холодную яму. Решетка слишком высоко — до нее не допрыгнуть. Он прижал здоровую руку к стене — та была мокрой от влаги. Ноги находились по щиколотку в воде. Над головой слышалось тихое хихиканье.

К его ужасу, после еле сдерживаемого хрюканья ему на голову снова полилась вонючая жидкость. Воины Илака мочились в яму и хохотали.

Тэмучжин закрыл голову руками, стараясь не поддаваться черному отчаянию. Он знал, что может окончить жизнь в этой вонючей яме, придавленный камнями, которых набросают сюда, чтобы переломать ему руки и ноги. В мире нет справедливости, но это он знал еще со дня смерти отца. Духи не принимают участия в жизни людей с самого их рождения. Человек либо выносит все испытания, которые посылает ему на пути этот мир, либо ломается.

Люди с натугой положили тяжелый камень на решетку. Когда они ушли, Тэмучжин попытался молиться. К его изумлению, молитва придала ему сил, и до рассвета он просидел, прижавшись к холодной склизкой стене. Временами он погружался в чуткий сон. Его желудок был пуст, и опорожняться было нечем, но это не послужило ему утешением. Ощущение было таким, словно он всегда был голодным и избитым. Где-то там осталась жизнь, в которой он был счастлив и ездил с братьями к красной скале. Он цеплялся за эту мысль, словно за свет во тьме, но и она покинула его.

Перед рассветом Тэмучжин услышал шаги и увидел темную фигуру, склонившуюся к решетке и закрывшую звезды. Тэмучжин скривился в ожидании потока мочи, но вместо этого незнакомец заговорил.

— Кто ты? — послышался шепот.

Тэмучжин не поднимал головы, но гордость снова вспыхнула в нем, и он ответил:

— Я старший из оставшихся в живых сыновей Есугэя, хана Волков.

Перед глазами начали мелькать вспышки, и Тэмучжин подумал, что теряет сознание. Он вспомнил слова, что некогда говорил отец, и дерзко произнес:

— Я земля, я кости холмов. Я зима. Когда я умру, я приду к тебе в самую холодную ночь.

Он гордо поднял голову, решив не показывать своего унижения. Тень не шевелилась, но через некоторое время прошептала несколько слов и исчезла. Звезды опять заглянули в яму.

— Кто ты таков, чтобы советовать мне не отчаиваться? — спросил Тэмучжин.

ГЛАВА 18

Солнце проходило по небу прямо над головой Тэмучжина. Его сияние было приглушено густым облаком, и пленник мог, не жмурясь, смотреть на оранжевый диск. После холодной ночи тепло, хоть и слабое, всегда радостно. Утром, когда Тэмучжин пришел в себя, первым делом он вытащил ноги из замерзшей грязи, затем стал топать ногами и колотить рукой об руку до тех пор, пока кровь не побежала по жилам. Один уголок ямы он отвел под отхожее место, но нечистоты все равно были прямо под ногами, и к третьему дню вонь в яме стояла невыносимая. Через решетку залетали рои мух, и он убивал время, ловя их ради забавы живьем.

Пленнику кидали хлеб и баранину, хохоча над его усилиями поймать их прежде, чем они упадут в нечистоты. Когда ему в первый раз пришлось есть поднятое с земли, желудок болезненно свело, но выхода не было — иначе он бы умер от голода. Тэмучжин проглотил кусок, лишь пожав плечами. Каждый день он отмечал камешками время по перемещению тени, чтобы хоть так скрасить тупое времяпрепровождение и забыть об унижении.

Он не понимал, зачем Илак бросил его в эту яму, а не убил тотчас. Наедине с собой Тэмучжин воображал, что Илака заела совесть, что он не в силах убить сына Есугэя. Может, его поразила какая-то мерзкая болезнь в знак проклятия. Тэмучжин утешал себя такими картинами, а потом думал, что на самом деле Илак, наверное, уехал на охоту. Или придумывает для него ужасную смерть. Тэмучжин давно понял, что окружающий мир гораздо менее приятен, чем его собственный вымышленный мир.

Когда сняли камень и отбросили решетку в сторону, Тэмучжин почти с облегчением осознал, что смерть наконец пришла. Он протянул руки и позволил вытащить себя наружу. Услышал вокруг себя голоса собравшихся соплеменников и понял, что ожидается нечто из ряда вон выходящее. Тэмучжин даже не обратил внимания, когда вытаскивающий его человек схватился за сломанный палец и тот хрустнул.

Когда его поставили на землю, Тэмучжин рухнул на колени. Он видел вокруг лица более чем сотни людей и даже узнал некоторых. Кое-кто насмехался над ним, малышня бросала в него камни. Но у большинства в глазах стояла тревога, скрытая за маской равнодушия.

Тэмучжин приготовился к смерти, к концу. Годы, прожитые без племени, были подарком судьбы, какими бы трудными они ни были. Он видел и радости, и печали. И сейчас поклялся себе расстаться с жизнью достойно. Этого требовали его кровь и отец.

Илак сидел на троне, который вынесли на солнечный свет. Тэмучжин бросил на него взгляд и отвел глаза, предпочитая смотреть на соплеменников. Несмотря на то что ему многое пришлось из-за них пережить, душа успокаивалась от взгляда на эти лица. Не обращая внимания на Илака, Тэмучжин улыбался и кивал тем, кого хорошо знал. Они не осмеливались отвечать ему, но он видел, как выражение их глаз чуть смягчалось.

— Я бы привел его сюда с честью, — внезапно взревел Илак, обращаясь к толпе. Он опустил свою огромную голову и покачал ею с серьезным видом. — Но увидел, что он живет как зверь, лишенный людских добродетелей. Даже крыса может укусить. Но когда он убил моего воина, я приказал притащить сюда этого бродягу без роду-племени. Ради свершения правосудия. Должны ли мы его судить? Должны ли мы показать, что Волки не размякли?

Тэмучжин видел, что семьи ближних воинов Илака бездумно радуются. Некоторые даже выкрикивали что-то одобрительное. Но большинство стояли в молчании и глядели на грязного молодого человека, желтые глаза которого в упор смотрели на них. Тэмучжин медленно поднялся на ноги. Он провонял собственным дерьмом, весь был искусан мухами и покрыт ссадинами, но стоял, выпрямившись, и ждал удара меча.

Илак обнажил меч с волчьей головой, вырезанной на костяной рукояти.

— Духи оставили эту семью, Волки мои! Посмотрите же на его ничтожество, посмотрите сами. Где же удача Есугэя?

Ему не следовало упоминать имя прежнего хана. Он сделал ошибку. Многие потупили головы при этом имени, и Илак побагровел от злости. Ему вдруг показалось недостаточным просто снести Тэмучжину голову, и он убрал меч в ножны.

— Привяжите его к лошади, — буркнул он. — Проволоките, пока с него шкура не слезет, а после швырните в яму. Может, я убью его завтра.

И стал наблюдать за тем, как Толуй подводит карего жеребца и привязывает к седлу длинную веревку. Толпа расступилась и загалдела в возбуждении, предвкушая необычную забаву. Когда связанные руки захлестнули веревкой, Тэмучжин обратил на миг взгляд светло-желтых глаз в сторону Илака и плюнул. Тот расплылся в ухмылке.

Толуй обернулся, сидя в седле. На его лице смешались злоба и самодовольство.

— Ты быстро бегаешь? — спросил он.

— Посмотрим, — отозвался Тэмучжин, облизывая потрескавшиеся губы.

Подмышки взмокли от пота. Ему хватило мужества стоя ждать удара меча. Но мысль, что его разорвут в клочья, волоча за лошадью, была невыносима.

Тэмучжин попытался было собраться с духом, но Толуй уже ударил коня пятками и испустил дикий вопль. Веревка резко натянулась, и Тэмучжина рвануло вперед. Он был вынужден бежать, спотыкаясь на ослабевших ногах. Толуй же мчался, наслаждаясь властью. И вскоре сын Есугэя рухнул на землю.

Когда Толуй вернулся в улус, Тэмучжин бессильно волочился за конем. На нем живого места не было. Одежда превратилась в жалкие лохмотья, трепетавшие на ветру. Толуй обрезал веревку, и Тэмучжин без чувств повалился на землю. Руки его почернели, рот раскрылся, с губ сползала кровавая слюна — он прокусил язык. Тэмучжин увидел бледное окаменевшее лицо Басана, стоявшего на пороге юрты.

Илак вышел приветствовать Толуя, бросив довольный взгляд на жалкое подобие человека, которого когда-то считал значительным. Он был рад, что все не закончилось слишком быстро. От принятого решения даже шаг его стал легче, словно с плеч упала тяжесть. Он и правда был в лучшем расположении духа, даже сдавил Толуя в подобии борцовской хватки прежде, чем тот швырнул Тэмучжина в яму и опустил решетку.



Едва осознавая, где он и почему здесь, Тэмучжин сидел в ледяной грязи. Он нашел в нечистотах зуб, похожий на человеческий, взял его и стал рассматривать. Он не знал, сколько просидел, глядя на него. Может, он уснул, но не был в этом уверен. Боль и отчаяние иссушили его до той степени, когда человек уже не может понять, спит он или бодрствует. Ныли кости, лицо так распухло, что он с трудом мог приоткрыть один глаз. Второй был закрыт спекшейся кровью, и Тэмучжин боялся прикоснуться к нему. Он вообще не хотел шевелиться, чтобы снова не почувствовать боль от бесчисленных порезов и ушибов. Никогда в жизни он не ощущал себя таким разбитым, и единственное, на что его хватало, — не расплакаться и не завыть. Тэмучжин молчал, обнаружив в себе такую силу воли, о которой прежде и не подозревал. Она закалилась в горниле ненависти, и он был рад, что его внутренний стержень не согнулся. Он укреплял его, поняв, что только так может остаться в живых.

— Где отец мой? Где племя мое? — шептал Тэмучжин с искаженным от горя лицом.

Он жаждал вернуться к Волкам, но им нет до него дела. Трудно отбросить последние лохмотья детства, трудно отказаться от общей, связующей их истории. Он вспомнил простую доброту Хорхуза и его семьи, когда сыновья Есугэя были так одиноки. Бесконечно долго просидел Тэмучжин, привалившись к земляной стене, и мысли его ползли медленно, как плывущий по реке лед.

Что-то заскрежетало у него над головой, и он в страхе поднял голову, очнувшись, словно ото сна. Недремлющая часть его сознания уловила тень на дне ямы. Тэмучжин поднял затуманенный взгляд и с тупым изумлением увидел, что решетки нет. Звезды свободно светили ему, а он мог только смотреть на них, не в силах понять, что происходит. Не будь он так изранен, то попытался бы выбраться наружу, но едва мог шевелиться. Мучительно было видеть путь к спасению и не мочь им воспользоваться. Тэмучжин постарался, чтобы тело пострадало как можно меньше, но правую ногу словно в клочья порвали. Она до сих пор кровоточила, и он не мог прыгать точно так же, как и летать, словно птица.

Тэмучжин поймал себя на том, что хихикает как безумец от мысли, что неведомый избавитель ушел, предоставив ему выбираться самому. Утром этот глупец найдет его в этой же самой яме, и больше Илак не оставит его без охраны.

По стене что-то поползло, и Тэмучжин отпрянул в страхе, думая, что это змея. Разум отказывался верить ощущениям. Когда он почувствовал грубую плетеную веревку, в нем затеплилась надежда. Какая-то тень заслонила звезды над головой. Тэмучжин постарался говорить как можно тише.

— Мне не выбраться, — прошептал он.

— Обвяжись, — послышался голос, памятный по прошлой ночи, — и помогай мне, когда я буду тянуть.

Тэмучжин обмотал веревку вокруг пояса и завязал ее непослушными пальцами, гадая, кто же осмелился рискнуть навлечь на себя гнев Илака. Он не сомневался, что если их застанут здесь, то его спаситель попадет в ту же яму и его будет ждать та же судьба.

Веревка врезалась в спину, Тэмучжин заскреб ногами по стенам ямы, но безуспешно. Однако он понял, что может упираться руками, хоть от этого его кожа горела словно огнем. В горле заклокотало, из глаз против воли брызнули слезы. Но он не издал ни звука, пока наконец не оказался на земле посреди притихшего улуса.

— Уходи как можно дальше, — прошептал спаситель. — Вымажись в речном иле, чтобы отбить запах. Если останешься в живых, я приду к тебе и уведу еще дальше.

В звездном свете Тэмучжин разглядел волосы с проседью и широкие плечи, но, к своему удивлению, не узнал этого человека. Не успел Тэмучжин ответить, как незнакомец сунул ему в руки мешок, и от запаха лука и баранины рот Тэмучжина наполнился слюной. Мешок был теплый, и он вцепился в него, как в последнюю свою надежду.

— Кто ты такой и почему спасаешь меня?

Какая-то часть его сознания вопила, что это не имеет значения, что надо бежать, но он не мог уйти, не узнав имени этого человека.

— Когда-то я дал слово твоему отцу, Есугэю, — ответил Арслан. — А теперь ступай. Когда тебя станут искать и начнется неразбериха, я в суматохе последую за тобой.

Тэмучжин медлил в нерешительности. А вдруг Илак все это подстроил, чтобы найти его братьев? Он не мог рисковать, рассказав чужаку о лощине в холмах.

— Когда уйдешь, — начал Тэмучжин, — езжай пять дней на север, от заката до заката. Найди высокий холм и жди меня. Если смогу, приду и отведу тебя к моей семье. Я вечный твой должник, человек без имени.

Арслан улыбнулся отваге сына Есугэя. Он во многом напоминал кузнецу Джелме, хотя в этом юноше горел огонь, который не так-то просто потушить. Он не хотел называть своего имени на случай, если вдруг Тэмучжина схватят и заставят говорить. Но под его взглядом он кивнул, приняв решение.

— Мое имя Арслан. Странствую вдвоем с сыном Джелме. Если останешься в живых, мы еще встретимся, — сказал он, слегка сжав руку Тэмучжина, и тот чуть не вскрикнул от боли.

Арслан положил на место решетку и камень и ушел прочь, передвигаясь в ледяном свете звезд, словно кот. А Тэмучжин еле-еле волочил ноги. Он направился в другую сторону, сосредоточившись на желании выжить и уйти как можно дальше до того, как начнется охота.



В серо-голубых предрассветных сумерках двое мальчишек осмелились подобраться к краю ямы, чтобы посмотреть на пленника. Когда же они наконец набрались отваги и заглянули вниз, никто не ответил им взглядом, и они кинулись к родителям, оглашая воплями весь улус.

Лицо вышедшего из юрты Илака горело от возбуждения. Могучая красная птица сидела на руке, вцепившись в кожаный рукав. Орел время от времени приоткрывал темный клюв и показывал язык, темную полоску. Вокруг прыгали и бешено лаяли две охотничьи собаки, почуявшие настроение хозяина.

— Едем к деревьям, — крикнул Илак воинам, когда те собрались. — Я к восточному краю. Кто притащит его, получит от меня новый халат и пару ножей с костяными рукоятями! Толуй, будешь при мне. В седло, братья мои! Поохотимся нынче!

Он смотрел, как его личная охрана и простые воины разбиваются по отрядам, проверяют снаряжение и припасы, а затем вскакивают в седла. Илака порадовало, что настроение у них хорошее, и он похвалил себя за решение привезти Тэмучжина в улус. Может быть, увидев, как волочат пленника на веревке за конем, воины окончательно уверились, что Отец-небо любит нового хана. И молния не поразила Илака. Даже самые дряхлые старики и старухи должны быть довольны его деяниями.

В голове мелькнула мысль: как Тэмучжин вообще сумел сбежать? Но с этим Илак разберется по возвращении. С такими ранами мальчишка далеко не уйдет. Когда его приведут назад, Илак узнает, как тот выбрался по скользким стенам и кто помог ему. Он нахмурился. Видимо, среди подвластных ему родов нашлись предатели. Если так, он вырвет предательство с корнем.

Радуясь своей силе, Илак намотал повод на кулак и взгромоздился в седло. Красная птица раскинула крылья, чтобы не потерять равновесия, пока он устраивался в седле. Хан натянуто улыбнулся, ощутив, что сердце забилось быстрее. Обычно ему требовалось время, чтобы встряхнуться после крепкого сна, но предвкушение охоты на израненного человека горячило кровь, и он был готов сразу пуститься галопом. Красная птица уловила настрой хозяина и наклонила голову, срывая колпачок когтем. Илак развязал кожаный шнур, и орел, раскинув крылья, слетел с его руки и с криком набрал высоту. Освободившись от веса орла, рука хана поднялась, словно он приветствовал кого-то или прощался. В такое утро он ощущал эту землю всем своим существом. Окинул улус взглядом и кивнул Толую:

— Едем. Посмотрим, далеко ли он успел убежать.

Толуй ухмыльнулся господину, ударил коня пятками и послал его вперед. Охотничьи псы перестали завывать и помчались рядом, томясь в ожидании охоты. Воздух был прохладен, но воины надели стеганые халаты, да и солнце уже поднималось.



Тэмучжин лежал неподвижно, наблюдая, как перед самым его носом по грязи ползет муха. Он обмазался речным илом, чтобы отбить свой запах, но не был уверен, что это поможет. Под покровом темноты он ушел так далеко, насколько это было в его силах, и к рассвету уже сильно хромал и всхлипывал при каждом шаге. Удивительно, как слабость овладевает человеком, когда тот наедине с самим собой. Ему было наплевать, что по щекам, обжигая ободранную кожу, текут слезы — ведь никто их не видел. Каждый шаг отдавался мучительной болью, но он заставлял себя идти вперед, постоянно повторяя слова, сказанные Оэлун в их первую ночь в холмах. Чуда не будет, страданиям не будет конца, если они сами не справятся с ними. И он продолжал идти, надеясь, что мрак скроет его от наблюдателей на холмах.

Перед наступлением рассвета Тэмучжин ковылял как раненое животное, согнувшись пополам от боли и слабости. Наконец он упал на берегу речушки, обратив лицо к светлеющему небу и тяжело дыша. Он понимал, что Волки обнаружат его исчезновение при первых проблесках зари. Как далеко удалось ему уйти? Он увидел первый золотой луч на горизонте, показавшийся слишком ярким его усталым глазам. Тэмучжин начал копать ил распухшими руками, вскрикивая каждый раз, когда задевал сломанный палец.

Некоторое время он ни о чем не думал, и это принесло облегчение. Ил густой жижей тек между пальцев, и Тэмучжин намазался им с ног до головы, поверх одежды тоже. Ил был холодным, но, высыхая, вызывал отвратительный зуд.

Тэмучжин вдруг встряхнулся и понял, что уже долго смотрит на сломанный палец, на распухший сустав и багровую кожу, просвечивающую из-под ила. Испугался, что от усталости теряет ощущение времени. Он был на пределе сил, и ему хотелось только упасть и потерять сознание. Но в самой глубине души еще горела искра, которая жаждала жить. Однако и она потухла, залитая грязным прибрежным илом, и Тэмучжин едва нашел в себе силы повернуть голову и посмотреть, высоко ли поднялось солнце.



Вдалеке послышался собачий лай. Тэмучжин очнулся, терзаемый холодом и усталостью. Он давно уже проглотил еду, что дал ему Арслан, и теперь его снова мучил голод. Собаки лаяли где-то поблизости, и он вдруг испугался, что вонючий речной ил не перебил его запах. Он сполз по склону к поросшему травой берегу. Двигался рывками, неуклюже, бессильно. Собачий вой все приближался, и сердце Тэмучжина запрыгало от мысли, что сейчас на него накинутся псы и будут рвать его. Он не слышал конского топота, но знал, что всадники недалеко.

Со стонами он заполз в обжигающе ледяную воду, в самую гущу тростника. Часть его сознания, еще способная мыслить, приказывала ему отойти как можно дальше от места, где он прятался вначале. Если преследователи найдут место, где он лежал, то обшарят все вокруг.

Холодная вода приглушила острую боль. И хотя речка была мелкой, течение помогало ему ползти дальше, опираясь на дно руками и ногами, поднимая мягкий ил. Сквозь пальцы проползало что-то живое, но холод оставил ему только основные ощущения, не имевшие связи с внешним миром. Они увидят взбаламученную воду. Конечно, все безнадежно, но Тэмучжин продолжал упорно продвигаться, ища более глубокое место.

Река делала поворот, огибая старое дерево, наклонившееся к самой воде. На другой стороне берег был покрыт голубым льдом, пролежавшим в глубокой тени с зимы. Вода вымыла подо льдом небольшое пространство, и Тэмучжин без колебаний нырнул под кромку льда, хотя и страшился лютого холода.

Он вяло думал, долго ли протянет в обжигающе холодной воде. Заставил себя пролезть под ледяной навес и встал коленями на дно. Над водой оставались лишь нос и глаза. Чтобы найти его, охотникам придется залезть в воду, но Тэмучжин не сомневался, что они пошлют вдоль реки собак.

От холода все его тело онемело, и он решил, что, наверное, умирает, но крепко стиснул челюсти, чтобы зубы не стучали, и на время забыл обо всем. Он просто ждал, как рыба, замерзший и находящийся на грани сознания. Он увидел облачко своего дыхания над поверхностью воды, когда поднятая со дна муть вокруг него осела.

До Тэмучжина доносился возбужденный лай собак, но мысли его текли слишком медленно, чтобы он успел почувствовать страх. Кричат? Похоже на то. Наверное, нашли след в прибрежном иле. И конечно, решили, что такой след может оставить только человек, ползущий на брюхе, как животное. Ему было все равно. Холод добрался до него и стиснул сердце, оно билось все медленнее. Каждое биение ощущалось вспышкой тепла в груди, но с каждым мгновением эти вспышки становились все слабее.

Через некоторое время собачий лай стал тише. Тэмучжин пошевелился — это был зов тела, которое упорно не желало умирать. Он чуть не утонул, накрытый волной слабости, и с трудом удержал голову над водой. Медленно перебрался на более глубокое место и сел там. Руки и ноги настолько отяжелели, что он едва мог ими пошевелить.

Наконец Тэмучжин выполз на дальний берег и снова лег на темный ил, нарушая его совершенную гладкость, а затем заполз в высокие заросли травы и потерял сознание.

Когда он пришел в себя, было еще светло, но вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь журчанием реки, стекавшей с заснеженных гор. Он очнулся от боли, когда кровь снова побежала по его жилам и стала сочиться из всех его ран и ссадин. Тэмучжин выбросил вперед руку и, подтянувшись, отполз подальше от воды, постанывая от вернувшейся в тело боли. Ему еще хватило сил приподняться, чтобы всмотреться сквозь деревья и понять, что вокруг никого нет.

Илак не оставит его в покое. В этом Тэмучжин был уверен. Если первая погоня ничего не даст, он отправит на поиски все племя, обшарит все вокруг улуса на день пути. Они знали, что далеко ему не уйти, и будут разыскивать его неустанно. Тэмучжин лежал, глядя в небо. Он понимал, что сейчас может спрятаться только в одном месте.



Солнце село. Тэмучжин с трудом поднялся на ноги. Его била сильная дрожь. Казалось, что он сейчас развалится на части. Ноги подкосились, и он пополз по траве. Горящие факелы улуса были хорошо видны, и он понял, что ушел недалеко. Наверняка большинство охотников разъехались в поисках его намного дальше.

Он подождал, пока погаснут последние отблески заката и вокруг воцарятся тишина, мрак и холод. Оказалось, тело еще способно двигаться, и Тэмучжин давно уже перестал задумываться, как далеко сможет уйти на своих разбитых ногах. В воде его заплывший глаз раскрылся, и он с облегчением обнаружил, что может видеть, хотя перед глазами все было размыто и колыхалось, как сквозь слезы.

Тэмучжин опасался собак, но надеялся, что речной ил отбил его запах. Страх попасться в зубы одной из этих злобных тварей не отпускал его, однако выбора не было. Если он не уйдет, то его поймают поутру, во время второй облавы. И он продолжал брести, а оглянувшись, даже удивился тому, что смог пройти такое значительное расстояние.

Тэмучжин знал, к какой юрте направляться, и поблагодарил Отца-небо, что она стояла на краю улуса. Он лег на живот и пролежал так довольно долго, наблюдая и высматривая любое движение. Илак выставил часовых, но им нужно было обладать совиным зрением, чтобы увидеть вымазанную илом фигуру, ползущую по темной земле.

Казалось, прошла целая вечность до того момента, когда Тэмучжин коснулся войлочной стены юрты, сухой и грубой на ощупь. Все его чувства обострились, вернулась и боль, но теперь он чувствовал себя живым и мыслил ясно. Сначала он решил проползти под стеной, но была опасность, что он свалит ее. А ему совсем не хотелось, чтобы кто-нибудь заорал от страха, решив, что это волк. Тэмучжин усмехнулся при этой мысли. Очень драный волк, тайком пришедший к людям с холмов в поисках тепла и молока. Облака заволокли небо, и в темноте Тэмучжин добрался до маленькой двери юрты, открыл ее и нырнул внутрь, в еще более глубокий мрак.

— Кто тут? — послышался женский голос.

Слева зашуршало покрывало, и другой, более низкий, голос спросил:

— Кто здесь?

Это был Басан. Тэмучжин знал, что воин уже схватился за нож.

— Это Тэмучжин, — прошептал он.

Воцарилось молчание. Он ждал, понимая, что его жизнь висит на волоске. Услышал чирканье кремня по стали. Вспышка на мгновение осветила лица. Жена и дети Басана проснулись, и Тэмучжин мог только тупо ждать, пока Басан зажжет жир в светильнике и приглушит пламя, чтобы фитилек едва тлел.

— Тебе нельзя здесь оставаться, — сказала жена Басана.

Тэмучжин увидел на ее лице страх, но в немой мольбе повернулся к воину отца и стал ждать его решения. Басан покачал головой, пораженный видом оборванного человека, который, ссутулившись, стоял перед ним.

— Тебя ищут, — произнес Басан.

— Тогда спрячь меня на день, пока облава не закончится, — попросил Тэмучжин. — Прошу твоего гостеприимства.

Он не услышал ответа. Внезапно пошатнувшись и утратив последние силы, он рухнул на колени и упал головой вперед.

— Мы не можем выгнать его, — услышал Тэмучжин слова Басана. — Иначе его убьют.

— Он всех нас погубит! — чуть ли не крикнула женщина.

Тэмучжин смутно видел, как Басан подходит к жене и берет ее лицо в ладони.

— Приготовь чаю и дай ему что-нибудь поесть, — попросил он. — Я помогу ему ради его отца.

Жена ничего не ответила, но с недовольным лицом подошла к котелку и начала раздувать огонь под железным треножником. Тэмучжин почувствовал, как сильные руки Басана поднимают его, а затем провалился во тьму.



Илаку не пришло в голову обыскать юрты племени. Прошел второй день, третий, но никаких следов беглеца не нашлось, и хан был не в духе. На исходе четвертого дня Басан сообщил Тэмучжину, что Арслан с сыном тоже исчезли. Поутру вместе с одним воином они поехали на север, но к закату никто из них не вернулся. Илак от бешенства вышел из себя. Он отправил людей в юрту, которую выделил кузнецу. Те обнаружили, что самые ценные орудия Арслан забрал с собой. Никто и не надеялся, что воин, уехавший с ним, вернется живым, и долго еще слышался плач семьи пропавшего. Волки помрачнели. Илак избил до потери памяти человека, который осмелился спросить, пойдут ли они облавой и на следующий день.

Тэмучжин едва помнил два первых дня. Его била лихорадка, которую он, судя по всему, подхватил в вонючей яме. Ледяная река очистила его кожу. Скорее всего, это и спасло его. Жена Басана с угрюмым видом ухаживала за ним. Она вычистила остатки грязи, а потом промокала кровь и гной тряпкой, смоченной в горячем араке. Тэмучжин стонал от прикосновений. Потом смутно припоминал, как женщина зажимала ему рот, чтобы заглушить стон.

Каждое утро Басан покидал юрту, чтобы вместе с другими воинами идти облавой на беглеца. Он строго-настрого наказал двум своим сыновьям не говорить никому ни слова. Те смотрели на Тэмучжина с глуповатым любопытством, побаиваясь чужака, который все время молчал и был так страшно изранен. Но мальчики были достаточно взрослыми и понимали, что жизнь отца зависит от их молчания.

Каждый раз, когда воины возвращались ни с чем, Илак напивался все сильнее. К концу недели он спьяну отдал приказ сниматься и готовиться к откочевке на север. Видимо, хотел оставить позади и яму, и свою неудачу. В ту ночь он удалился в свою юрту с двумя самыми молоденькими девушками племени, и их родители не посмели и слова ему сказать. Басан вызывался нести охрану в самое позднее время — от полуночи до рассвета, полагая, что в это время сможет помочь Тэмучжину покинуть улус. Люди чувствовали себя неуютно, напряженно, и Басан знал, что кто-нибудь вполне может заметить уход сына Есугэя. Это было опасно. Но еще опаснее было оставлять Тэмучжина до того дня, когда юрты начнут разбирать. Тогда его непременно обнаружат.

Трудно скрывать что-нибудь от соседей в таком сплоченном племени. Басан ждал почти до полуночи, не закрывая дымового отверстия и наблюдая за ходом звезд. Когда он решил, что племя уже улеглось, все его домочадцы дрожали от холода. Те, кому не спится, думал Басан, не обратят внимания на проверенного воина, отправляющегося заступить на стражу. Ему мучительно не хотелось отдавать Тэмучжину одного из своих коней. У него их было одиннадцать, но он любил их как своих детей. После долгих размышлений Басан выбрал вороную кобылку, подвел ее ко входу в юрту и привязал ей на спину переметные сумы с провизией, которой Тэмучжину должно было хватить на дорогу.

Сын Есугэя стоял в глубокой тени и не находил слов, чтобы выразить свою благодарность. Ему нечего было дать детишкам, и он стыдился, что так долго был для них опасным бременем. Жена Басана не стала к нему добрее, а вот старший сын воина успокоился и даже преисполнился восторга, когда узнал, кто таков этот чужак. Младший же, когда Басан сообщил семье, что гость уходит нынешней ночью, собрался с духом и подошел к Тэмучжину с самоуверенностью двенадцатилетнего подростка. К общему изумлению, он опустился вдруг на колено и, поймав руку сына Есугэя, положил ее себе на голову, где среди жесткой щетины на темени был чуб длинных волос.

У Тэмучжина перехватило дыхание от этого простого мальчишеского жеста.

— Твой отец отважный человек, — прошептал он. — Иди же по его стопам.

— Да, мой хан, — откликнулся мальчик.

Тэмучжин посмотрел на него. Жена Басана выдохнула сквозь зубы. Муж ее, стоявший у дверей, услышал разговор и покачал головой. Не успел Тэмучжин что-нибудь сказать, как он шагнул к сыну и поднял его.

— Малыш, ты не можешь дать клятву этому человеку. Когда придет время, ты отдашь свой меч и верность Илаку, как и я. — У него не хватило мужества посмотреть в глаза Тэмучжину, но мальчик затих. Он бросился к матери, вырвавшись из сильных отцовских рук, и спрятался в ее объятиях, поглядывая из-под ее руки то на Басана, то на Тэмучжина.

— Дух моего отца видит нас, — прошептал Тэмучжин. — Выручив меня, ты почтил его.

— Иди за мной, — произнес ошеломленный Басан. — Не разговаривай ни с кем, и все подумают, что ты тоже идешь стоять на страже в холмах.

Он вышел наружу, и Тэмучжин, пригнувшись, последовал за ним, морщась от боли в едва подживших ранах. Ему дали чистые штаны и рубаху, а также зимний стеганый халат Басана. Самые тяжелые раны туго перевязали, но до полного выздоровления было еще далеко. И все равно Тэмучжину не терпелось оказаться в седле. Его племя — степные бродяги, он найдет среди них свое место, а Волки больше его не поймают.

Басан шел по улусу нарочито медленно, надеясь, что темнота скроет лицо его спутника, если вообще найдется, конечно, какой-нибудь дурак, пожелавший выбраться на холод. Может быть, кто-то и заметит, что он вернется без кобылы, но выхода не было. Вскоре они оставили улус позади, и никто не окликнул их. Басан в полном молчании вел лошадь в поводу. Когда они оказались в тени холма, воин вложил поводья Тэмучжину в руки.

— Я завернул и положил сюда свой второй лук. — Басан похлопал по привязанному к седлу свертку. — Тут немного еды, но оставляю тебе пару стрел, чтобы ты мог охотиться. Веди лошадь, пока не уйдешь достаточно далеко, чтобы часовые не услышали стука копыт. Держись в тени холмов как можно дольше.

Кивнув, Тэмучжин пожал воину руку. Этот человек преследовал его, повинуясь Толую, но после спас ему жизнь, рискуя жизнями всей семьи. Тэмучжин не понимал его, но был ему благодарен.

— Жди моего появления, Басан, — сказал он. — У меня есть счеты к Волкам.

Басан посмотрел на него, видя в нем решимость, которая пронзительно напоминала ему Есугэя в молодости.

— Это речи твоего отца, — вдруг содрогнувшись, сказал воин.

Тэмучжин ответил ему долгим взглядом и ударил по плечу:

— Когда мы встретимся снова, даю слово — твоей семье ничто не будет угрожать.

Затем он издал гортанный звук, подгоняя кобылу. Басан долго смотрел ему вслед, пока не вспомнил, что опаздывает на стражу, и пустился бегом. Когда Тэмучжин выйдет из тени холма, только Басан увидит его с вершины, но его рог будет молчать.

ГЛАВА 19

Утоляя голод последним, уже черствым хлебцем и последним куском острой баранины, Хачиун одиноко сидел на пологом склоне. Они с Хасаром сумели собрать большую часть разогнанного Толуем стада, и Оэлун заготовила ему с собой мяса на много дней, которые он провел в ожидании брата. Припасы истощались, несмотря на все старания Хачиуна есть понемногу. Он понимал: если не хочет голодать, завтра придется охотиться на сурков и птиц.

Мальчик тосковал по семье. Медленно жуя вяленое мясо, он думал, живы ли Оэлун, сестренка, братья. Бродячие семьи — легкая добыча на равнинах, даже если они передвигаются только по ночам. Однажды сыновья Есугэя застали врасплох пастухов. И на них могут напасть из-за жалкого скота и лошадей. Он не сомневался, что Хасар себя в обиду не даст, но против двоих или троих выехавших на грабеж воинов ему не выстоять. Тут исход ясен.

Хачиун вздохнул: он так устал от несправедливости мира к семье Есугэя. Когда с ними был Тэмучжин, они еще осмеливались надеяться на что-то большее, чем просто жизнь в страхе перед появлением любого чужака на горизонте. Старший брат неведомо как заставлял всех высоко держать голову и помнить, как они жили до гибели Есугэя. Теперь же Хачиун боялся за семью, и в его воображении вставали кровавые картины.

Быть одному нелегко. Хачиун ощутил непривычность своего положения, когда Оэлун увела оставшихся троих детей на запад. Мальчиком он не раз стоял на страже целую ночь, но рядом всегда были взрослые воины, которые следили, чтобы он не заснул. Но даже эти долгие часы не подготовили его к жуткому одиночеству среди пустынных степей. Он осознавал, что вполне может больше не увидеть свою семью, мать, Тэмучжина. Перед ним простиралось бескрайнее море травы, и трудно было даже вообразить, какое оно огромное. Если его родные погибли, то он даже и костей их не сыщет.

Осматривая далекие холмы, Хачиун начал разговаривать сам с собой, и звук собственного голоса успокаивал его. Место, выбранное им для наблюдения, находилось высоко над ущельем, довольно близко к тому месту, где они с Тэмучжином убили Бектера. Как же давно это было! Он до сих пор вздрагивал, возвращаясь на закате к своей наблюдательной точке. Хачиун убеждал себя, что дух Бектера не задержался здесь, но обряды знал плохо и смутно представлял себе, что происходит с человеком после смерти. Мальчик помнил, что старый Чагатай всегда обращался не к одному духу. Дух летает высоко, среди небесных ветров, но разве часть его не привязана к земле? Утром или днем Хачиун спокойно проходил мимо страшного места, но, когда задерживался и возвращался в темноте, легко представлял себе Бектера, стоящего в тени деревьев, бледного и ужасного. От этой мысли Хачиун содрогнулся. Воспоминания о старшем брате будто замерли на том самом мгновении, когда он выпустил стрелу ему в спину. Все, что было до того, тонуло в тумане. Это была иная жизнь. Он помнил ужас, охвативший его при мысли, что Бектер сейчас вырвет стрелу и в ярости набросится на него. Мир перевернулся в тот миг, когда старший брат упал на прелые листья, и Хачиун порой думал, что теперь расплачивается за тот день. Тэмучжин говорил, что духи дают ум и силы, чтобы человек появился на свет и начал жить, но потом им нет до него дела. Но в душе Хачиун побаивался, что за любую жестокость грядет расплата. Он был тогда ребенком, но ведь мог отказаться идти за Тэмучжином?

Хачиун хмыкнул и призадумался. Никто из братьев не мог отказать Тэмучжину. От отца он унаследовал больше, чем думал Хачиун поначалу. И это проявлялось все сильнее и сильнее, когда Хачиун видел, как Тэмучжин торговался с бродячими семьями вроде старого Хорхуза и его жены. Несмотря на свою юность, он никогда не уступал легко. Если бы Тэмучжина убили, Хачиун почтил бы его, следуя в жизни по его стопам. Он нашел бы мать и устроил бы где-нибудь безопасное убежище. Рядом с чистой водой и хорошим пастбищем. Может, они даже нашли бы небольшое племя, которое захотело бы принять к себе новую семью. Оэлун снова могла бы выйти замуж, и они опять зажили бы в тепле и безопасности.

Но все это были мечты. И хотя Хачиун хорошо это понимал, все равно грезил долгие часы, представляя себе жизнь, очень похожую на ту, что знал с детства в юртах Волков, среди коней, на которых так чудесно скакать под лучами солнца. Не каждый день он думал о будущем. Да и уверенность в прошлом стала покидать Хачиуна, он начал терять твердую почву под ногами. На высоком холме лишь ветер играл его волосами, и он тосковал по родным, горевал по Тэмучжину. Рана в бедре еще ныла, но Оэлун зашила ее, и теперь Хачиун, сидя на холме и слушая ветер, лишь изредка почесывал шрам.

В том, что Тэмучжин не сумел убежать от преследователей, Хачиун был уверен. Он помнил Толуя как злобного задиру, который щипался и дразнился, когда не видели взрослые. От мысли, что старший брат попал ему в руки, кулаки младшего сжимались сами собой. Семья Есугэя жила трудно. Изо дня в день это была борьба за существование. Но бывали дни — вроде того, в который явился Толуй, — когда у семьи зарождалась надежда на хорошую жизнь. Теперь у них отняли все надежды. Хачиун все еще ждал брата, но уже не верил, что увидит его здесь, в лощине среди холмов. Если бы Отец-небо был справедлив, он подверг бы страданиям не семью Есугэя, а Илака и его воинов. Но все это мечты. Справедливости нет, злодеи благоденствуют. Хачиун боролся с отчаянием. Порой его переполняла ненависть, как и Тэмучжина. Должна быть справедливость. Должно быть отмщение.

Мальчик доел мясо, порылся в мешке в поисках еще чего-нибудь съестного. Он устал, тело затекло от долгого сидения, но холод был хуже ветра. Где-то в западной стороне шла навстречу опасности Оэлун, а Хачиуна не было рядом, чтобы убивать ради нее или самому умереть за нее. Лишь упорство держало его на месте.



Тэмучжин заметил на горизонте двоих людей. Высоко на холме. Сердце горячо забилось от мысли, что это может быть Арслан с сыном. Впрочем, лук он положил так, чтобы тот был под рукой. Если это разбойники, то он поклялся, что сожжет их сердца на медленном огне. Раны не помешают метко выстрелить из лука Басана. После всего, что ему пришлось вытерпеть, он был настроен весьма мрачно.

Он ехал пять дней, от заката до заката, как и сказал Арслану. С едва заживших ран то и дело сдиралась корка, вновь сочилась кровь. Убежище в холмах, где жила его семья, располагалось далеко от уединенного места, где он договорился встретиться с кузнецом. Зато он узнает, можно ли доверять людям, покинувшим Илака. Новый хан Волков был не настолько хитроумен, чтобы подсылать своего человека. А вот Есугэй мог бы. Тэмучжин, прикрывая глаза от лучей садящегося солнца, смотрел, как эти двое направляют коней вниз по пологому склону, откидываясь назад для равновесия. Он хмыкнул, разглядев, что один из них спешился и в одиночку пошел к нему с поднятыми руками. Знак был понятен, и Тэмучжин в ответ поднял лук. Это мог быть только Арслан.

Тэмучжин послал коня рысью вперед, все еще держа лук наготове. Хотя этот человек и вытащил его из ямы, но Тэмучжин еще не скоро сможет доверять кому бы то ни было. Он остановился, предоставив Арслану пройти до него еще несколько шагов. Этот человек шагал по весенней траве так уверенно, как некогда ходил Есугэй, и сердце Тэмучжина заболело от воспоминаний. Однако на лице его ничего не отразилось.

— Я знал, что ты от них сбежишь, — крикнул Арслан и, подойдя поближе, улыбнулся. — Думал, ты еще долго не появишься, но вижу, ты нашел хорошую лошадь.

— Это подарок человека, который помнит моего отца, — коротко ответил Тэмучжин. — Но скажи мне, как думаешь, что будет дальше?

— Я думаю, ты позовешь моего сына, мы сядем и разделим трапезу, — сказал Арслан. — Поскольку стоянка тут моя, будь моим гостем.

Тэмучжин кашлянул. Он был перед этим человеком в огромном долгу, и это его тяготило.

— Почему ты помог мне? — спросил он.

Арслан поднял взгляд, увидел едва зажившие раны, подметил, как сутулится в седле молодой воин. Есугэй гордился бы таким сыном, подумал он.

— В свое время я дал клятву твоему отцу. А ты старший из его оставшихся в живых сыновей.

Глаза Тэмучжина блеснули — он вспомнил о Бектере. Помог бы этот человек старшему брату? Тэмучжин мог только дивиться поворотам судьбы.

— Но ты не знаешь меня, — заявил он.

Арслан замолк и стоял неподвижно.

— Не знаю. Сначала решил не вмешиваться, но ты гнил в яме, а я не из тех, кто остается в стороне. Даже если бы я не был знаком с твоим отцом, то все равно вытащил бы тебя.

Тэмучжин вспыхнул.

— Я… я благодарен тебе, — сказал он, глядя на холмы.

— Не будем говорить об этом, — отозвался Арслан. — Все позади. Пока я могу сказать только то, что ты меня не знаешь, но скоро поймешь, что слово мое — железо.

Тэмучжин резко перевел взгляд на Арслана, выискивая насмешку на его лице. Но ее не было — только суровая сдержанность.