В 10:15 утра детектив-констебль Эндрю Бакстер устанавливает флип-чарт в передней части зала при церкви на Банбери-роуд, реквизированного под штаб по координации деятельности поисковых групп, и вешает на стену большую карту Северного Оксфорда. Территория непосредственно возле дома Мэйсонов уже отработана, а следующая фаза, с растущим количеством звонков и посещений местных жителей с вопросами о том, чем они могут помочь, требует правильной организации.

Бедствующий город предстал перед потрепанными цзиньцами только во второй половине дня. Те, кто выжил в страшной бойне, шагали, опустив головы, их дух был сломлен после встречи со смертью. Несчастные издали вопль ужаса при виде еще одного тумена — им преградили дорогу десять тысяч воинов, вооруженных луками и длинными копьями. Колонна дрогнула, цзиньцы знали, что не смогут пробиться к городу. Они замерли, не дожидаясь сигнала. Хачиун жестом остановил своих людей, подъехавших слишком близко. В надвигающихся сумерках он ждал брата. Заметив, что Чингис отделился от своего тумена и скачет к нему, Хачиун обрадовался. Хорошо, что он не лишил брата победы!

Цзиньские воины, измученные долгой дорогой, смотрели на хана безжизненными глазами. Повозки с продовольствием откатили назад сквозь толпу монголов, и Хачиун послал людей исследовать груз.

– Отлично, – говорит Эндрю, стараясь перекрыть голосом грохот кружащегося над головами полицейского вертолета. – Слушаем все сюда. Мы должны четко знать, кто что делает, чтобы не сталкиваться лбами, гоняясь за собственными хвостами. Каждый может сам выбирать методы работы, если это не будет мешать общему делу. – С этими словами он берет красный маркер. – Новый район поисков мы разделили на три зоны. В каждой команде будет работать не меньше десяти офицеров и специально обученный консультант по розыску, который будет сортировать улики и следить за тем, чтобы какой-нибудь чересчур активный представитель общественности не навредил делу.

Чингис окинул колонну оценивающим взглядом и проехал по ее краю. Хачиун слышал, как перешептываются его люди, видя ханскую отвагу. Еще существовал риск, что выпущенная из арбалета стрела выбьет Чингиса из седла, но Чингис не смотрел на цзиньских воинов, не замечал тысяч людей, провожавших его хмурыми взглядами.

Констебль обводит красным маркером часть карты.

— Не так уж много врагов ты мне оставил, братец, — сказал Чингис.

– Команда номер один во главе с сержантом Эдом Мидом берет на себя школу Гриффин – всю чертову сотню акров ее территории. Основная ее часть – это, слава тебе господи, открытое пространство, но лесов и подлеска тоже хватает, не говоря уже о мелколесье вдоль западного берега канала. Школа выделила банду шестиклассников, готовых энергично взяться за поиски. Физкультурник там – бывший военный, так что я уверен, что он знает, как делаются такие вещи. И это не шутка. Команда номер два, старший – сержант Филип Манн, берет на себя бечевник вдоль канала и заповедник к востоку от него. Добровольцы из местного отделения Фонда охраны дикой природы встретят вас на месте – какие-то птицы все еще строят свои гнезда, так что эти люди будут под рукой, чтобы мы ничего там не натворили. Там же стоят баржи, на которых живут люди, и мы должны всех их допросить. – Бакстер рисует новые линии на карте. – Команда номер три под командованием сержанта Бена Робертса берет на себя площадку для отдыха, парковку возле пересечения шоссе с железной дорогой и спорткомплекс колледжа возле Вудсток-роуд. Там тоже хватает местных, желающих помочь.

Хачиун видел, что от езды верхом брат побледнел и покрылся испариной. Подчиняясь порыву, Хачиун слез с коня и приложился лбом к ноге Чингиса.

Тут констебль со щелчком закрывает маркер.

— Жаль, что ты не видел лица их командиров, брат. Мы настоящие волки в мире овец.

– Вопросы?.. Отлично. Будьте на созвоне, а мы соберем еще одно совещание, если надо будет расширить территорию поисков или что-то обнаружится с вертолета. Но будем надеяться, что оно не понадобится.

Чингис кивнул: он слишком устал, чтобы разделить радость брата.

***

— Я не вижу здесь запасов еды, — сказал хан.

— Их оставили сзади, включая стадо великолепных быков.

Я уже почти вышел из комнаты, в которой проходит пресс-конференция, когда звонит мой телефон. Это Алекс. Я смотрю на экран и размышляю, стоит ли отвечать. В качестве заставки у меня на экране одна из этих стандартных предустановленных картинок – деревья и трава на фоне неба. Я ее не выбирал – меня она вообще мало волнует, просто мне надо было избавиться от того, что было на экране раньше. Ту фотографию Джейка на плечах у Алекс я сделал прошлым летом – от яркого солнца, светившего им в спину, его темные волосы горели красным. В тот момент я как раз сказал ему, что он стал великоват для того, чтобы таскать его на закорках, – а он улыбался мне и продолжал делать по-своему. Каждый раз, глядя на это фото, я вспоминал стихотворение, которое мы когда-то читали в школе, – «Охваченный восторгом»[13]. Именно таким Джейк и выглядел на фотографии – охваченным восторгом. Как будто счастье захватило его врасплох.

Чингис оживился.

Я решаю ответить на звонок.

— Давно я не ел говядины. Мы зажарим быков под стенами Яньцзина, пусть ветер донесет до жителей запах мяса. Ты все сделал правильно, брат. Ну что, прикончим цзиньцев?

– Адам? – слышится в трубке женский голос. – Ты где?

Братья посмотрели на колонну понурившихся воинов. Их было вполовину меньше, чем в начале пути.

– В участке на пресс-конференции. Кое-что произошло – мне не хотелось тебя будить…

Хачиун пожал плечами.

– Я знаю – слышала в новостях. Сообщают, что пропал ребенок.

— Мы их не прокормим. Конечно, если ты не решишь отдать цзиньцам еду, которую они привезли. Позволь мне сначала их разоружить, иначе они будут сражаться.

Я с силой втягиваю воздух. Знаю, что рано или поздно нечто подобное должно было случиться, – всего лишь вопрос времени. Но знание того, что что-то должно случиться, не облегчает жизнь, когда оно случается.

— Думаешь, они сложат оружие? — спросил Чингис.

– Это маленькая девочка, – говорю я. – Ее зовут Дейзи.

Глаза хана блеснули, когда он услышал предложение Хачиуна, который явно гордился собой. Больше всего на свете монголы уважали военачальников, способных одержать победу при помощи хитрости, а не только силы.

Я почти слышу, как бьется ее сердце.

Хачиун еще раз пожал плечами.

– Бедные родители… И как они держатся?

— Посмотрим.

Прямой вопрос, на который у меня нет прямого ответа. И именно это, больше чем все остальное, с чем мне пришлось пока столкнуться, заставляет меня задуматься о странностях Мэйсонов.

Он позвал дюжину людей, знавших китайский язык, и приказал им проехать вдоль колонны и пообещать пощаду всем, кто сложит оружие. Цзиньцы были измучены, ведь целый день их преследовал жестокий враг. Их боевой дух упал, и Чингис только улыбнулся, услышав стук брошенного оружия.

– Сложно сказать. – Я выбираю правду. – Мне кажется, что пока они еще в шоке. Но сейчас только самое начало. И никаких свидетельств того, что девочке причинили вред, нет. И ничто не говорит за то, что мы не найдем ее живой и здоровой.

Уже почти стемнело, когда пики, арбалеты и мечи унесли подальше от притихших цзиньцев. Чингис прислал Хачиуну тысячи колчанов, полные стрел, и монголы замерли в предвкушении. Равнину золотили лучи заходящего солнца.

Когда померк последний луч, раздался трубный рев рога, и двадцать тысяч монголов натянули луки. Цзиньские воины в ужасе кричали, потрясенные предательством. С каждым залпом их вопли становились тише. Бойня продолжалась до тех пор, пока совсем не стемнело.

Какое-то время моя собеседница молчит.

Поднялась луна, монголы зарезали сотни быков и зажарили их на равнине перед Яньцзином. Генерал Чжи Чжун стоял на городских стенах, сглатывая горькую слюну. Его переполняло отчаяние. В Яньцзине уже ели мертвецов.

– Иногда я думаю, не хуже ли это? – наконец снова раздается ее голос.



– Хуже? – Я отворачиваюсь и понижаю голос: – Что ты имеешь в виду?

Пиршество было в самом разгаре, когда лазутчик увидел, как шаман поднялся и, пьяно спотыкаясь, куда-то побрел. Цзинец украдкой пошел за ним, оставив уснувшего Тэмуге переваривать огромный кусок полусырой говядины. Воины пели и плясали вокруг костров под громкий барабанный бой, который заглушил легкий шорох шагов лазутчика. Кокэчу остановился, чтобы помочиться на тропинку, неловко повозился с одеждой и тихо выругался — струя угодила ему на ноги. Затем отправился дальше и вдруг исчез в густой тени между повозок. «Наверное, завернул в свою юрту, к цзиньской рабыне», — решил лазутчик и не стал его искать. Цзинец шел по улусу, размышляя о том, что скажет шаману. Когда он в последний раз поднимался на стену, ему сообщили, что по велению генерала-регента в городе уже бросают смертельный жребий среди простолюдинов, и тех, кто вытащил из глубокого горшка белый камешек, убивают, чтобы накормить остальных. Каждый день разыгрываются душераздирающие сцены.

– Надеяться. Может быть, это хуже всего… Хуже, чем знать. По крайней мере, мы… – Ее голос затихает.

Погруженный в свои мысли, лазутчик обогнул юрту и едва успел заметить метнувшуюся тень — его с силой толкнули назад. Он ударился о стенку и вскрикнул от боли и неожиданности. Плетеный остов юрты скрипнул. Лазутчик почувствовал у горла холодное лезвие ножа.

Кокэчу заговорил низким, совершенно трезвым голосом — от недавнего опьянения не осталось и следа.

Раньше она никогда так об этом не говорила. Мы никогда так об этом не говорили. Притом что они этого хотели – говорили, что это необходимо. Но мы все откладывали. Откладывали, откладывали, откладывали до тех пор, пока подобный разговор не стал в принципе невозможен. Чтобы вернуться к нему сегодня. Как будто другого времени нет. Сейчас она плачет, но тихо – не хочет, чтобы я слышал. Не могу решить – это из гордости или потому, что не хочет меня расстраивать?

— Ты всю ночь не сводил с меня глаз, раб. А потом пошел за мной.

Я поднимаю глаза и вижу, как один из констеблей машет мне рукой.

Лазутчик в страхе поднял руки, и шаман громко шикнул.

— Тсс! Одно движение — и я перережу тебе глотку, — прошептал он в ухо цзиньца. — Стой смирно, раб, пока я буду тебя обыскивать.

– Прости Алекс, мне надо идти, – говорю я в трубку.

Ма Цинь неохотно подчинился, и костлявые руки шамана обшарили его тело. Шаман все еще держал нож у горла лазутчика и потому не мог дотянуться до его лодыжек. Нашел небольшой кинжал, отбросил, не глядя. Еще один, спрятанный в обуви, Кокэчу не заметил, и Ма Цинь облегченно вздохнул.

– Я знаю. Прости.

Они стояли между юрт в полной темноте — сюда не проникал ни лунный свет, ни случайные взоры пирующих воинов.

– Нет, это ты меня прости. Я позвоню позже. Обещаю.

— Интересно, зачем тебе понадобилось следить за мной? Всякий раз, приходя ко мне за снадобьем для хозяина, ты шаришь глазами по юрте и все выспрашиваешь. Чей ты лазутчик — Тэмуге? Или, может, тебя подослал наемный убийца? Кто бы ни был твой настоящий повелитель, он ошибся в выборе.

***

Слова шамана уязвили самолюбие лазутчика, он ничего не ответил, только стиснул зубы. Цзинец прекрасно помнил, что почти не смотрел в сторону шамана, и сейчас не мог понять: каким нужно обладать складом характера, чтобы постоянно быть начеку? Лезвие глубже впилось в кожу, и Ма Цинь выпалил первое, что пришло в голову:

19 июля 2016 года, 13:30

День исчезновения

— Если ты убьешь меня, то ничего не узнаешь.

Начальная школа Епископа Христофора, Оксфорд

Ему показалось, что шаман, обдумывая услышанное, молчит целую вечность. Цзинец скосил глаза, пытаясь рассмотреть его лицо. Оно выражало любопытство, смешанное со злобой.

— И что же ты можешь поведать, раб?



— То, что не предназначено для посторонних ушей, — ответил лазутчик.

Ма Цинь отбросил привычную осторожность, понимая, что жизнь его висит на волоске. Кокэчу вполне способен на убийство. Заодно и Тэмуге насолит.

Раздавшийся звонок возвещает о том, что можно расходиться по домам, и дети с шумом и гамом выбегают из своих классов на яркий свет и летят в сторону перегретых на солнце машин возле ворот, в которых их ждут родители. Некоторые бегут, другие скачут вприпрыжку, один или двое дерутся, а старшие собираются в группки и беседуют, обмениваясь новостями на своих «Айфонах». Две учительницы стоят на крыльце и наблюдают за ними.

— Выслушай меня — не пожалеешь.

– Слава тебе господи, семестр почти закончился, – говорит та, что постарше, и, подхватив летящий в ее сторону свитер, возвращает его владельцу. – Не могу дождаться конца. Этот год оказался тяжелее, чем все остальные.

От сильного толчка в спину лазутчик чуть не упал. Шаман стоял над ним, лазутчик чувствовал его даже в кромешной темноте. Он подумал было о том, чтобы разоружить шамана, не убивая его, однако сдержался, положил руки на голову и побрел к юрте, подгоняемый Кокэчу.

– И не говори. – Стоящая рядом женщина печально улыбается.

Лазутчик собрал все свое мужество, чтобы пригнуться перед входом в юрту, — нож шамана упирался ему в спину. Цзинец понимал: притворяться, что пошутил, и все отрицать — поздно. Он должен выполнить приказ. Генерал-регент лично говорил с лазутчиком, когда тот в последний раз поднимался на стены города. Со вздохом он толкнул низенькую дверь.

Мимо нее пробегают ученики ее класса, и одна из девочек останавливается, чтобы попрощаться. Глаза у нее на мокром месте, потому что завтра она с семьей уезжает на каникулы, а когда вернется в школу осенью, то учительница будет уже другая. А эта ей нравится.

У самого входа стояла на коленях девушка изумительной красоты. Она подняла голову, и на ее лицо упал свет лампы. Сердце лазутчика дрогнуло при мысли, что изысканная красавица должна ждать шамана, подобно собаке. Когда Кокэчу жестом велел ей оставить их одних, цзинец с трудом подавил гнев. Девушка бросила прощальный взгляд на соотечественника и вышла из юрты.

– Хороших тебе каникул в Южной Африке, Милли, – говорит женщина добрым голосом и слегка касается плеча девочки. – Надеюсь, тебе удастся увидеть маленьких львят.

Одноклассники Милли подхватывают ее и выносят во двор. Пара мальчиков, высокая девочка с косичками и еще одна девочка, похожая на китаянку. И вот наконец из школы поспешно вылетает светловолосая ученица в розовом кардигане, повязанном на плечах; на сумке в ее руках одна из диснеевских принцесс.

— Думаю, ты ей понравился, раб, — усмехнулся шаман. — Мне она уже поднадоела. Возможно, я отдам ее цзиньским наемникам. Ты тоже мог бы воспользоваться девчонкой, когда они научат ее покорности.

– Не так быстро, Дейзи! – кричит младшая учительница, когда та скатывается вниз по ступенькам. – Ты же не хочешь упасть и удариться…

Лазутчик ничего не ответил. Он сел на невысокое ложе, свесив руки. Если что-либо пойдет не так, он успеет выхватить нож, убить шамана и добраться до стен города прежде, чем в улусе поднимут тревогу. Эта мысль придала ему уверенности, которая не ускользнула от внимания Кокэчу. Шаман нахмурился:

— Теперь мы одни, раб. Имей в виду: мне не нужен ни ты, ни твои сведения. Говори быстрее, иначе завтра я скормлю тебя собакам.

– Сегодня она в приподнятом настроении, – замечает ее старшая коллега, пока они наблюдают за тем, как девочка бегом догоняет двух подружек.

Лазутчик медленно вздохнул, подбирая слова. Малейшая ошибка — и он умрет мучительной смертью еще до рассвета. Он не сам выбрал время для разговора, за него это сделали яньцзинские мертвецы. Или Ма Цинь окажется прав насчет шамана, или погибнет, третьего не дано.

– У нее дома сегодня устраивают барбекю. Сдается мне, что она немного перевозбуждена.

Цзинец выпрямился, положил руку на колено и окинул Кокэчу суровым, чуть недовольным взглядом. Шаман злобно отметил, что испуганный раб в одно мгновение превратился в гордого воина.

– Хотелось бы мне быть достаточно юной, чтобы возбуждаться от предвкушения мокрого салата и пережаренных бургеров, – с гримасой говорит старшая учительница.

— Я пришел из Яньцзина, — тихо произнес лазутчик. — Меня послал император. — Глаза Кокэчу удивленно расширились. Лазутчик кивнул: — Теперь моя жизнь на самом деле в твоих руках.

– Но там будет еще и салют, – смеется младшая. – Для салюта-то возраста не существует…

Повинуясь внезапному порыву, цзинец вытащил из гутула кинжал и положил его на пол. Кокэчу кивнул, однако свой нож опускать не стал.

– Тут ты меня подловила. Я все еще балдею от пиротехники. Даже в своем возрасте.

— Похоже, ваш император в отчаянии или сошел с ума от голода, — негромко заметил Кокэчу.

Две женщины обмениваются улыбками, и более молодая возвращается в школу, в то время как ее коллега задерживается на несколько минут, наблюдая за тем, что происходит на площадке.

— Императору всего семь лет. Городом правит генерал, которого победил ваш хан.

В течение ближайших недель эта сцена будет постоянно преследовать ее – маленькая девочка со светлыми волосами, залитая солнечным светом в школьных воротах, счастливо щебечущая с одной из подружек.

— Это он тебя послал? Зачем? — с неподдельным интересом спросил шаман и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Потому что наемному убийце не удалось завершить свое дело. Генерал хочет, чтобы племена ушли от Яньцзина, пока его жители не умерли с голоду или не сожгли город дотла.

***

— Ты прав, — согласился лазутчик. — Но даже если бы генерал захотел откупиться — под стенами раскинут черный шатер. Разве у нас есть выбор? Нам осталось только защищать город еще два года, а может, и дольше.

– И кто же, твою мать, общался с прессой?

Лицо Ма Циня ничего не выражало, хотя он лгал шаману. Яньцзин протянет еще месяц, в лучшем случае — три.

Без двадцати пяти одиннадцать утра. В помещении штаба жарко. Окна открыты, и кто-то притащил из какого-то чулана антикварный вентилятор. Он медленно поворачивается слева направо и справа налево, издавая при этом зверское жужжание. Кто-то примостился за столами, кто-то стоит возле них. Я медленно осматриваю всех – слева направо и справа налево. Большинство спокойно выдерживают мой взгляд. Один или двое выглядят сконфуженными. И это всё. Если десять лет допросов и научили меня чему-то, так это тому, что не стоит давить, когда упираешься в стену.

Кокэчу наконец убрал нож. Как расценить его поступок, цзинец не знал. Его словно послали на переговоры к волкам. Он мог рассчитывать только на собственное чутье, которое подсказывало: хотя Кокэчу и с племенами, но к ним не принадлежит, держится особняком. Лазутчик искал именно такого человека, однако сейчас почувствовал страх, понимая, что может умереть в любую минуту. Стоит Кокэчу вспомнить о верности хану, закричать — и все закончится. Чингис узнает, что сопротивление Яньцзина сломлено, и жемчужина империи будет потеряна навсегда. Хотя в юрте было холодно, лазутчик вспотел от волнения. Не давая Кокэчу ответить, он продолжил:

– Я строго-настрого запретил говорить кому бы то ни было о том, что мы нашли колготки и что на них обнаружили. А теперь семья услышит об этом в гребаных новостях. И как, по-вашему, они будут себя ощущать? Информацию слил один из находящихся в этой комнате, и я обязательно выясню кто. Но сейчас я не буду тратить на это наше драгоценное время. Сейчас, когда Дейзи Мэйсон все еще не найдена.

— Если снова поставят белый шатер, мой император заплатит такую огромную дань, которая посрамит сокровищницы сотни правителей. Столько шелка, что хватит выстлать всю дорогу до вашей страны, драгоценные каменья, рабов, рукописи великих чародеев, ученых и целителей, слоновую кость, железо, лес… — Он увидел, что глаза Кокэчу вспыхнули при упоминании о магии, но решительно продолжил: — Бумагу, нефрит — тысячи тысяч повозок, нагруженных сокровищами. Добра хватит, чтобы хан построил собственную империю, если захочет. Возвел новые города.

— Все добро и так достанется Чингису, — пробормотал Кокэчу.

Я вновь поворачиваюсь к доске. Карта на ней истыкана цветными булавками, а рядом с ней находится несколько смазанных фотографий – скорее всего, из телефонов, – которые расположены на некоем подобии шкалы времени. На большинстве фото написаны имена, на двух или трех поставлены вопросительные знаки. Над ними расположена фотография самой Дейзи. Сейчас, когда я в первый раз смотрю на это фото, мне бросается в глаза, насколько она похожа на свою мать. Похожа и в то же время не похожа. А потом задумываюсь, почему я так в этом уверен – ведь я же никогда с ней живой не встречался.

— Если поражение станет неминуемым, Яньцзин сожгут. Увидишь, что я говорил правду, когда после двухлетнего ожидания твой хан не получит ничего, кроме золы и пепла, — уверенно возразил цзинец.

– Что там с этим наружным наблюдением?

Он замолчал, тщетно пытаясь понять, что думает Кокэчу. Тот замер, словно изваяние, даже дышал чуть слышно. Потом спросил:

Кто-то у меня за спиной прочищает горло, прежде чем ответить:

— А почему ты не говорил об этом с самим ханом?

– Мы получили записи со всех камер наружного наблюдения в радиусе двух миль.

Ма Цинь покачал головой, на него внезапно навалилась усталость.

Это голос Гарета Куинна. Вы сами наверняка знаете этот тип. Роскошный костюм и тупое лезвие для бритья. Сейчас он исполняет обязанности детектива-сержанта, пока Джилл Мерфи в декретном отпуске, и намерен использовать это свое положение по полной. Лично меня Куинн раздражает, но он далеко не дурак, а его внешний вид сильно помогает, когда нужен кто-то, кто не слишком похож на «фараона». Вы не сильно удивитесь, когда узнаете, что наши остряки прозвали его «GQ»[14]. Это прозвище Куинн – немного слишком наигранно – осуждает.

— Шаман, мы с тобой давно уже не дети. Давай начистоту. Чингис поставил у стен города черный шатер, и все монголы знают, что это означает только одно — смерть. Гордость хана будет уязвлена, если он согласится принять дань от императора. Насколько я могу судить, Чингис скорее спалит Яньцзин, чем пойдет на это. Вот если бы человек из тех, кого хан уважает, поговорил с ним о предложении императора наедине! Сказал бы, что, согласившись принять дань, хан явит милосердие ко всем безвинно страдающим жителям города.

Я слышу, как он встает у меня за спиной.

К его удивлению, шаман громко рассмеялся:

— Милосердие? Чингис счел бы его слабостью. Ты не найдешь никого, кто лучше моего хана понимает, что такое страх во время войны. Чингису жалость неведома.

– Канал находится вот здесь, к востоку от поселка, – говорит Гарет, – поэтому, чтобы скрыться, надо перейти через один из этих двух мостов, и ни на одном из них нет камер. Но камера есть на Вудсток-роуд, которая вот здесь идет на север. – Он указывает на булавку с красной головкой. – И еще одна расположена на участке с круговым движением на кольцевой дороге. Если он хотел быстро покинуть место, то должен был пойти вот сюда, а не на юг, через город.

От насмешливого тона собеседника цзинец невольно разозлился.

— Тогда сам посоветуй, как заставить хана пощадить Яньцзин, или убей меня на корм для своих псов. Я сказал все, что знал.

Я смотрю на карту и на простор открытого пространства, раскинувшийся на западе, – три сотни акров земли, которую не обрабатывали вот уже тысячу лет и которая даже в такую погоду наполовину покрыта водой. Эта земля находится всего в пяти минутах ходьбы от поселка «Поместье на канале», но чтобы на нее выйти, надо пересечь железнодорожные пути.

— Я бы мог уговорить его, — мягко произнес шаман. — Хан знает, каковы мои умения.

– А что по поводу Порт-Мидоу[15] – на переезде есть какие-нибудь камеры? – интересуюсь я. – Не помню, чтобы видел их там.

— В улусе тебя боятся! — Ма Цинь схватил Кокэчу за костлявую руку. — Скажи, ты ведь тот человек, который мне нужен?

– Нет. – Куинн качает головой. – Но в любом случае переезд закрыт последние два месяца, пока там строят новый надземный пешеходный переход и перекладывают часть путей. Работают по ночам, и прошлой ночью там была целая бригада рабочих. Старый переход давно закрыли перед полным демонтажем, так что в Порт-Мидоу таким образом не попадешь.

— Да, — подтвердил шаман и поморщился, увидев облегчение на лице лазутчика. — Теперь тебе осталось только назвать плату за мою помощь. Интересно, как высоко ценит император свою столицу? Какую цену я должен запросить за его собственную жизнь?

– Но если это пустышка, то какие у нас еще варианты?

— В дани для хана будет все, что пожелаешь, — ответил цзинец.

Гарет показывает на булавку с зеленой головкой:

Думать, что шаман играет с ним, Ма Циню не хотелось. Впрочем, разве у него был выбор?

– Если учесть, что колготки мы нашли вот здесь, подозреваемый, скорее всего, шел по Бич-драйв, а потом – по окружной дороге, как я уже говорил. Это совпадает и с тем, где старушенция, по ее мнению, видела Дейзи.

Кокэчу помолчал, взвешивая слова человека, который неестественно прямо сидел на его постели.

Он делает шаг назад и засовывает ручку себе за ухо. У Куинна это подобие тика, и я вижу, как пара парней на задних рядах повторяют его движение – передразнивают его, но беззлобно. Во-первых, он – один из них, а во-вторых, Гарет сейчас выступает в роли детектива-сержанта, пусть и временно, так что им сам бог велел.

— В мире есть настоящая магия, раб. Я сам ее чувствовал и пользовался ею. Если ваши люди знакомы с этим искусством, его тайны наверняка хранятся в бесценном городе юного императора, — наконец произнес он. — Человеку всегда не хватает знаний, даже если он будет учиться сотню жизней подряд. Я хочу узнать все секреты твоего народа.

— У нас много секретов, шаман: от выделки бумаги и шелка до горючего порошка, компаса и фарфора. Что именно тебя интересует?

– Мы просмотрели записи со всех камер на его пути, – продолжает Куинн, – но ни черта не обнаружили. В то время на дороге было не так уж много машин, и все водители, с которыми нам пока удалось переговорить, вне подозрений. Одного или двух мы все еще не разыскали, но ни один из них не был в машине в одиночестве. Да и одинокого пешехода с маленьким ребенком на руках или с чем-то, что хоть отдаленно напоминало бы маленького ребенка, на записях нет. А это значит одно из двух: или эта старая кошелка не видела того, о чем рассказывает, или…

— Не торгуйся, — фыркнул Кокэчу. — Мне нужно все. В городах есть люди, владеющие этими ремеслами?

– …Дейзи все еще находится в «Поместье на канале».

Лазутчик кивнул.

Думаю, что я не единственный, кому в этот момент вспоминается история Шеннон Мэтьюз. Ее спрятала собственная мать, дабы слупить денежек с сочувствующих, пока полиция роет землю носом, чтобы найти девочку, которая с самого начала никуда не терялась. А разве кто-то из соседей не говорил, что у Мэйсонов проблемы с наличностью? Но на этом мои подозрения заканчиваются. И не потому, что Мэйсоны не выглядят идиотами, а потому, что если они и идиоты, время не совпадает.

— Заставь их открыть мне свои секреты в знак доброй воли. И пусть ничего не утаивают, иначе я скажу хану, что у меня было кровавое видение, он вернется и сожжет ваши земли до самого моря. Ты понял?

– Ладно, – глубоко вздыхаю я. – Давайте обыщем бечевник и другие места в поселке, где можно спрятать тело. Но только – умоляю – осторожно. Для прессы речь все еще идет о похищении, а не об убийстве. Пока всё. Если ничего не случится, собираемся в шесть.

Неподалеку раздались голоса, и лазутчик, ослабевший, как после тяжелой работы, поспешил ответить:

— Да, я все сделаю. Когда поставят белый шатер, император сдастся.

***

На миг он задумался, потом вновь заговорил. Голоса снаружи стали громче.

– Мне кажется, мы выяснили, кто это был, сэр.

— Если ты предашь, шаман, то все, что ты хочешь узнать, погибнет в пламени. У нас достаточно горючего порошка, чтобы не оставить от Яньцзина камня на камне.

Три часа дня, и я нахожусь в своем кабинете, собираясь в поселок, весь просветленный – если так можно сказать – после выволочки, которую мне устроил суперинтендант[16] по поводу того, что произошло на пресс-конференции. В дверях стоит Анна Филлипс, стажерка из какого-то старт-апа в бизнес-парке, исследования которой по вовлечению населения в деятельность полиции должны катапультировать нас, туповатых копов, прямо в двадцать первый век. В отличие от всех остальных, Анна носит туфли на очень высоких каблуках. И очень короткие юбки. В участке она пользуется повышенным вниманием, что никого не удивляет. У Алекс, когда мы с ней впервые встретились, была такая же стрижка – она придавала ей озорной вид. И игривый. Но за последние несколько месяцев Алекс все это растеряла. С момента появления Анны я пару раз даже впадал в ступор от этого сходства, но, увидев ее улыбку, понял, что ошибаюсь. Не могу вспомнить, когда моя жена улыбалась в последний раз.

— Смелые слова, — усмехнулся Кокэчу. — Интересно, хватит ли у ваших людей духу решиться на такое? Я слышал твои слова, раб. Ты сделал свое дело, теперь возвращайся в город и вместе со своим императором жди белого шатра. Его возведут, когда придет время.

– Простите, я отвлекся. Так о ком речь? – уточняю я.

Лазутчик хотел было поторопить шамана, попросить, чтобы он начал действовать как можно быстрее. Из осторожности он промолчал. Какое шаману дело до того, что с каждым днем все больше жителей города умирает от голода?

Если я немного резок с Филлипс, то это потому, что в ушах у меня все еще звучат слова «некомпетентность» и «последствия». И потому, что я не могу найти ключи от своей машины. Но ее это, кажется, мало волнует.

— Что там происходит? — неожиданно воскликнул Кокэчу, встревоженный криками, которые раздавались за стенами юрты.

– Я об утечке информации. Гарет – детектив-сержант Куинн – попросил меня выяснить, где течет.

Я поднимаю глаза. «Значит, все-таки Гарет?» Анна слегка краснеет, и я задумываюсь, сообщил ли он ей о том, что у него есть постоянная девушка? Если нет, то это уже не первый случай такой амнезии.

Он жестом велел цзиньцу выйти и последовал за ним. Все смотрели в сторону города. Шаман и Ма Цинь тоже уставились на крепостные стены.

– И?..



По каменным ступеням медленно поднимались молодые женщины в одеждах белого цвета — цвета смерти. Болезненно исхудавшие, босые, они не дрожали от ночного холода. Похоже, совсем его не чувствовали. Воины на стене расступились перед ними в суеверном страхе, и никто не осмелился преградить им дорогу. Тысячи девушек собрались над городом. Десятки тысяч. Воцарилась полная тишина, умолк даже ветер над Яньцзином.

Стажерка обходит стол и встает сбоку от меня. Выходит в Сеть. Вводит адрес и делает шаг назад, чтобы мне был виден экран. Передо мной страница «Фейсбука». Самый последний пост – стоп-кадр из видео с Дейзи, которое мы выложили для публики. Это меня не волнует – чем больше людей это увидит, тем лучше. А вот все остальное заставляет меня напрячься. Фото полицейских на крыльце. Несколько сотрудников Чаллоу, входящих в дом Мэйсонов. Моя собственная фотография, где я затягиваюсь сигаретой, которая суперу наверняка не понравится. Судя по углам съемки, фото были сделаны из одного из домов, расположенных по соседству. А когда Анна прокручивает экран, я вижу пост, размещенный несколько часов назад и сообщающий о том, что полиция обнаружила испачканные кровью зеленые колготки, которые, по ее, полиции, мнению, были на Дейзи в момент исчезновения.

Далеко внизу под ногами женщин белела замерзшая каменная дорожка. Почти одновременно все молодые жительницы Яньцзина подошли к самому краю стены. Некоторые держались за руки, другие стояли поодиночке, смотрели в лунную ночь.

– Страница принадлежит Тоби Вебстеру, – говорит девушка еще до того, как я успеваю задать вопрос.



– Кому?

Лазутчик затаил дыхание, стал шептать молитву, которую не вспоминал уже много лет, с тех пор, как забыл свое настоящее имя. Его сердце разрывалось от боли за свой народ и родной город.

– Сыну Фионы Вебстер. Соседки, которую констебль Эверетт допрашивала сегодня утром. Мне кажется, она спросила ее о колготках. Именно тогда он о них и услышал. Ему пятнадцать.

Как будто возраст что-то объясняет… Хотя в каком-то смысле да.

Вдоль всей стены стояли белые, почти призрачные фигуры. Увидев, что там одни женщины, монгольские воины окликали их грубо, смеялись и глумились над несчастными. Лазутчик помотал головой, чтобы отогнать хриплые голоса, в его глазах блестели слезы. Многие девушки держались за руки, глядя на врагов, которые подошли к стенам императорского города.

Застыв от горя, Ма Цинь смотрел на девушек. Они сделали шаг вперед. Потрясенные воины замолчали в благоговейном страхе. Издали казалось, что падают белые лепестки, и даже Кокэчу изумленно покачал головой. Тысячи других девушек заняли их место на краю стены и без единого крика шагнули навстречу смерти, разбились о камни.

– Раскопать это было не так уж трудно, – продолжает Анна. – Меня вообще удивляет, что большинство журналистов об этом ничего не знали.

— Если ты предашь, шаман, город сожгут дотла, — прошептал лазутчик, в его голосе звучала скорбь.

Закодированное сообщение: «Думаю, вы должны извиниться перед своими людьми». Что абсолютно правильно.

Кокэчу больше не сомневался.

– Но есть еще кое-что… – продолжает Филлипс.

В этот момент звонит телефон, и я снимаю трубку. Это Чаллоу.

– Ты хотел, чтобы мы побыстрее проверили эти колготки?

ГЛАВА 31

– И что?

– Она не ее. Я о крови. Никакого сходства с ДНК на щетке.

Зима продолжалась, в юртах рождались дети, у многих отцы были в походах с темниками или посольскими группами, снаряженными Тэмуге. Теперь, когда монголы захватили колонну с продовольствием для осажденной столицы, еды было вдоволь, и огромный улус наслаждался невиданным ранее миром и благоденствием. Хачиун не давал воинам заплывать жиром, заставлял их практиковаться в боевых искусствах на равнине. Все понимали: спокойствие — ненадолго, и каждый монгол по нескольку раз на дню бросал взгляды в сторону Яньцзина.

– То есть ты уверен, что это не Дейзи Мэйсон?

Впервые в жизни Чингис страдал от холода. У хана почти не было аппетита, но он через силу ел говядину с рисом и немного поправился. Он уже не напоминал обтянутый кожей скелет, однако все еще сильно кашлял. Приступы жестокого кашля душили его, вызывали ярость. Раньше хан никогда не болел и теперь злился, ведь его предало собственное тело. Чингис чаще других смотрел на город, больше других мечтал о его падении.

– ДНК не лжет. И ты это прекрасно знаешь.

– Твою мать…

В одну из холодных вьюжных ночей к нему пришел Кокэчу. Кашель почему-то усиливался перед рассветом, и Чингис уже привык, что шаман приносит ему горячее питье. Юрты в улусе располагались близко друг от друга — ханский лающий кашель многих будил по ночам.

Но Алан уже положил трубку. Анна смотрит на меня со странным выражением на лице. Если эта девушка настолько не привыкла к ругательствам, то долго она у нас не продержится.

Услышав, как бдительные кебтеулы расспрашивают Кокэчу, Чингис сел на постели. После неудачного покушения на жизнь хана каждую ночь его юрту охраняли шестеро крепких воинов. Кокэчу вошел и зажег светильник под потолком. Чингис хотел было заговорить с шаманом, но не смог — помешал сильный кашель. Спазмы сотрясали грудь хана, к лицу прилила кровь. Потом приступ прошел, как обычно, оставив Чингиса задыхаться и хватать ртом воздух.

– Я еще раз просмотрела фото, – начинает Филлипс. – Те, с вечеринки.

— Добро пожаловать, Кокэчу, — прохрипел хан. — Какие травы ты принес сегодня?

– Простите, но мне пора. Я уже опаздываю.

Ему показалось, что шаман сильно волнуется. Глядя на покрытый испариной лоб Кокэчу, Чингис решил, что шаман, должно быть, тоже болен.

– Подождите, это не займет больше минуты.

Стажерка наклоняется к компьютеру и открывает файл с фотографиями на общем сервере. Выбирает три из них, а потом открывает стоп-кадр Дейзи с видео и аккуратно помещает его рядом с другими.

— Повелитель, у меня нет новых снадобий, я испробовал все, что мог, — ответил шаман. — Похоже, что-то мешает выздоровлению.

– Мне понадобилось какое-то время, чтобы обнаружить это. Впрочем, постфактум кажется, что это очевидно.

— Что-то мешает? — переспросил Чингис.

В горле у него неприятно свербело, и он привычно сглотнул. Теперь ему приходилось сглатывать очень часто.

— Император подослал к тебе убийц, повелитель. Возможно, он нашел другой способ избавиться от тебя — нечто такое, чего нельзя увидеть и уничтожить.

Чингис задумался.

— Намекаешь, что в городе есть колдуны? Если они не способны наслать ничего тяжелее кашля, я их не боюсь.

Кокэчу покачал головой.

— Проклятие может убить тебя, повелитель. Я должен был догадаться раньше.

Чингис устало откинулся на постели.

— Что ты задумал?

Кокэчу жестом велел хану встать, а сам отвернулся — не хотел смотреть на его усилия.

— Если ты пойдешь в мою юрту, повелитель, я призову духов и увижу, стал ли ты жертвой черной магии.

Чингис прищурился, но кивнул.

— Хорошо. Отправь кого-нибудь из воинов за Тэмуге, пусть идет с нами.

— В этом нет необходимости, повелитель. Твой брат не слишком сведущ в подобных делах.

Чингис разразился долгим кашлем, который перешел в свирепое рычание от злости на ослабевшее тело.

— Делай, что я сказал, шаман, или убирайся прочь.

Кокэчу поджал губы и коротко кивнул.

Он привел хана к маленькой юрте, нырнул внутрь, а хан остался ждать на ветру, под снегом. Вскоре подошел Тэмуге в сопровождении разбудившего его воина. Чингис отвел брата в сторону, чтобы Кокэчу не услышал их разговор.

— Похоже, он собирается камлать и окуривать меня дымом. Ты ему доверяешь, Тэмуге?

— Нет, — буркнул Тэмуге, недовольный, что его разбудили.

Чингис усмехнулся, глядя на сердитое лицо брата.

— Я так и думал, потому и велел послать за тобой. Ты пойдешь со мной, брат, проследишь за шаманом, пока я буду у него в юрте.

Хан махнул стоявшему неподалеку воину, тот поспешил на зов.

— Сторожи юрту, Куюк, пусть нам никто не мешает.

— Будет исполнено, повелитель, — ответил воин, склонив голову.

— Если я или Тэмуге не выйдем, убей шамана. — Чингис почувствовал взгляд Тэмуге и пожал плечами. — Ты же знаешь, брат, я не слишком доверчивый человек.

Вдохнув напоследок морозного воздуха и с трудом сдерживая кашель, он вошел в юрту. Тэмуге последовал за ним. Братья сели на выстланный шелком пол, задевая друг друга коленями, и стали смотреть на Кокэчу.

Шаман поставил на пол золотые плошки с каким-то порошком и поджег его. Порошок искрил и шипел, юрта наполнилась густым дурманящим дымом. Едва Чингис вдохнул первые струйки, его скрутил жестокий приступ кашля. С каждым вдохом он усиливался, и Тэмуге испугался, что хан потеряет сознание. Наконец Чингису удалось вдохнуть без помех, и он улыбнулся, почувствовав в горле приятную прохладу, словно родниковой воды в жаркий день глотнул. Он сделал новый вдох, еще один, и еще. Хан наслаждался охватившим его онемением.

— Так лучше, — признал хан, глядя на Кокэчу налитыми кровью глазами.

Шаман был в своей стихии и даже не обращал внимания на сердитый взгляд Тэмуге. Достал сосуд с темной пастой, протянул руку ко рту Чингиса и вздрогнул от неожиданности — тяжелая ладонь легла на его запястье.

— Что это? — подозрительно спросил хан.

Кокэчу сглотнул.

— Зелье поможет тебе освободиться от оков плоти, повелитель. Без него я не сумею показать тебе путь.

— Я его пробовал, — внезапно вмешался Тэмуге. — Оно не причиняет вреда.

— Сегодня ты ничего не будешь пробовать, — ответил Чингис, проигнорировав разочарование Тэмуге. — Я хочу, чтобы ты наблюдал за нами, и только.

Хан открыл рот, и шаман пальцами с почерневшими ногтями втер в его десны зелье. Поначалу Чингис ничего не почувствовал, но не успел он об этом сказать, как тусклая шаманская лампа вспыхнула ярче. На глазах у изумленного хана золотистый свет заливал маленькую юрту.

— Возьми меня за руку, — прошептал Кокэчу, — и следуй за мной.

Тэмуге подозрительно смотрел на брата. Глаза Чингиса закатились, он обмяк. Кокэчу опустил веки, и Тэмуге вдруг почувствовал себя на удивление одиноко. Он поморщился при взгляде на распахнутый рот Чингиса, потемневший от снадобья. Молчание затянулось, и Тэмуге немного расслабился, вспомнив собственные видения в этой крошечной юрте. Он покосился на сосуд с черной массой, затем взял его, закрыл крышкой и спрятал под халат. Никто не заметил — Чингис с шаманом были в глубоком наркотическом оцепенении. Слуга Тэмуге, Ма Цинь, бесперебойно снабжал хозяина опиумом, пока не исчез. Тэмуге давно уже не думал о том, куда он мог деться, но подозревал, что к его исчезновению приложил руку шаман. Тэмуге особо не расстраивался — среди цзиньских пленных хватало хороших слуг, хотя и не столь искусных, как Ма Цинь.

Тэмуге потерял счет времени. Казалось, в полной тишине прошла целая вечность, когда хриплый голос Кокэчу вырвал ханского брата из грез. Юрту наполнила бессвязная речь, и Тэмуге отпрянул от потока бессмысленных звуков. Чингис, потревоженный шумом, открыл глаза и остекленевшим взглядом уставился на шамана, который говорил все громче и быстрее.

Внезапно шаман упал, отпустив руку Чингиса. Тот почувствовал, как разжались костлявые пальцы, и медленно моргнул, все еще под воздействием опиума.

Кокэчу лежал на боку, с его губ капала слюна. Тэмуге неприязненно посмотрел на шамана. Внезапно бессмысленное бормотание прекратилось, и Кокэчу, не открывая глаз, заговорил уверенным низким голосом:

— Я вижу у стен города белый шатер. Вижу, как император обращается к своим воинам. Люди показывают на него, о чем-то просят. Император — маленький мальчик, в его глазах стоят слезы.

Шаман замолчал. Тэмуге придвинулся к нему, опасаясь, что сердце Кокэчу не выдержало. Тэмуге тронул шамана за плечо, и тот дернулся от прикосновения, забился в судорогах, бормоча всякую бессмыслицу. Снова замолчал, а после заговорил низким голосом:

— Я вижу несметные богатства — дань нашему повелителю. Тысячи повозок и рабов. Шелк, оружие, слоновая кость. Горы нефрита, достающие до неба. Как сверкают эти сокровища! Их хватит, чтобы построить целую империю!

Тэмуге немного подождал, однако больше ничего не последовало. Его брат прислонился к плетеному остову юрты и тихо похрапывал. Дыхание Кокэчу стало спокойнее, кулаки разжались, он тоже спал. Один Тэмуге бодрствовал в благоговейном трепете. Вспомнят ли Кокэчу с Чингисом эти слова, когда проснутся? Обычно он помнил свои видения лишь обрывками, но в этот раз Кокэчу сам не пробовал черное зелье. Несомненно, он расскажет хану обо всем, что ему привиделось.

Брата теперь не добудишься, подумал Тэмуге. Будет спать еще очень долго, даже после того, как поднимется весь улус. Тэмуге покачал головой. Чингис устал от осады, которая длится уже почти два года. Наверняка хан ухватится за любую возможность с ней покончить. Тэмуге поморщился. Если видение Кокэчу окажется правдой, Чингис будет слушать его во всем.

Не худо бы перерезать шаману глотку, пока он спит, подумал Тэмуге. Смерть человека, занимающегося черной магией, не вызовет особых подозрений. Он представил, как рассказывает Чингису о том, что на горле шамана внезапно появилась красная линия, а он, Тэмуге, ничего не мог сделать, только смотрел с ужасом. А потом сам поведает хану о видении Кокэчу.

Стараясь не шуметь, Тэмуге вытащил нож. Рука слегка дрожала. Он склонился над шаманом, и в тот же миг Кокэчу открыл глаза, почувствовав неладное. Резким движением руки шаман отвел нож, и лезвие застряло в складках его одежды.

— Так ты жив, Кокэчу? — торопливо спросил Тэмуге. — А я испугался, что тобой завладел злой дух, и хотел его убить.

Кокэчу сел, окинул Тэмуге пронзительным и настороженным взглядом. Легкая насмешка тронула его губы.

— Ты слишком боязлив, Тэмуге. Ни один дух не может причинить мне вреда.

Оба знали правду. У обоих были причины ее скрывать. Они враждебно смотрели друг на друга, наконец Тэмуге кивнул:

— Прикажу охране отнести хана обратно в его юрту. Думаешь, он перестанет кашлять?

Кокэчу покачал головой.

— Я не нашел на нем проклятия. Поступай, как решил. Я должен в одиночестве подумать над тем, что поведали духи.

Тэмуге хотел уязвить самолюбие шамана ехидным замечанием, но в голову не пришло ни единой удачной фразы. Он кликнул телохранителя. Дюжий воин взвалил Чингиса на плечи под недовольным взглядом Тэмуге. Ничего хорошего ждать от возвышения Кокэчу не приходилось, в этом ханский брат был уверен.



Генерал Чжи Чжун проснулся от звука шагов по твердому полу. Потряс головой, чтобы отогнать сон, стараясь не обращать внимания на чувство голода, которое стало уже привычным. Даже императорский двор страдал от недостатка еды. За весь предыдущий день генерал съел одну-единственную миску водянистого супа, убедив себя, что плавающие в нем кусочки — остатки мяса императорских лошадей, заколотых несколько месяцев назад. Тяготы военной жизни научили генерала не отказываться от пищи, даже протухшей.

Он откинул одеяла, встал и схватился за меч, глядя на вошедшего слугу.

— Кто ты такой, что посмел потревожить меня в этот час? — мрачно спросил генерал.

Еще не рассвело, и генерал никак не мог прийти в себя после беспокойного, изнурительного сна. Увидев, что слуга бросился на колени и коснулся лбом каменного пола, Чжи Чжун опустил меч.

— Сын Неба хочет видеть господина регента, — ответил посыльный, не поднимая взгляда.

Генерал удивленно нахмурился. Раньше юный император не осмеливался приглашать его к себе. Чжи Чжун решил сдержать гнев, пока не узнает причину, и кликнул слуг, чтобы те помогли ему принять ванну и одеться.

Слуга вздрогнул от волнения, услышав зов.

— Повелитель, император велел не медлить.

— Сюань будет ждать, сколько понадобится! — сердито сказал Чжи Чжун, еще сильнее испугав несчастного. — Выйди вон!

Слуга встал, и Чжи Чжун едва сдержался, чтобы не дать ему пинка.

Вошли слуги, и Чжи Чжун, несмотря на резкий ответ посыльному императора, приказал им торопиться. Он решил не принимать ванну, а его волосы просто собрали сзади под бронзовой застежкой. Длинные пряди свешивались на доспехи. Генерал чувствовал залах собственного пота. Настроение испортилось, едва он подумал, что за вызовом к императору могут стоять министры.

Он вышел из своих покоев, императорский слуга семенил перед ним. За открытыми окнами уже серел рассвет — любимое время генерала. Желудок снова скрутили голодные спазмы.

Император ждал в том самом зале, где Чжи Чжун убил его отца. Проходя мимо стражников, генерал задался вопросом: сказал ли кто-нибудь мальчику, что он сидит на троне, где отец его нашел смерть?

Министры толпились в зале, словно стая птиц с ярким оперением. Первый министр стоял по правую руку от юного императора, который казался крошечным по сравнению с массивным троном. Рюн Чу смотрел с тревогой и вызовом одновременно. Любопытно, подумал Чжи Чжун, приблизился к трону и опустился на одно колено.