Хотя никому из воинов не нравилось ходить в дозор по ночам, неудачное покушение на жизнь хана не прошло бесследно. Командиры настояли на том, чтобы стража стояла вокруг всего улуса, включая ту часть, где жили цзиньские перебежчики. Лазутчик вызвался караулить ночью, с полуночи до рассвета. Это означало, что он останется один на краю улуса. Конечно, лазутчик рисковал, отправляясь к стенам Яньцзина, но он должен был встретиться с хозяином, рассказать, что выведал. Именно за этим его и отправили к монголам. Шпиона не интересовало, как хозяева распорядятся добытыми им сведениями.

Севенна протянула руку к мужу. На лице Рэн Боуруна появилось удивление, на глаза навернулись слезы. «Севенна», — произнес он дрожащим голосом, силясь оторвать голову от подушки. Он высвободил свою трясущуюся руку из руки Гариона и потянулся к ней. На мгновение, казалось, их руки соприкоснулись, а потом Рэн Боурун глубоко вздохнул, откинулся на подушки и жизнь покинула его.

Цзинец бежал в темноте босиком, отгоняя мысль о монгольском сотнике, который может проверить, не спят ли его дозорные. Надеялся на удачу. Если в лагере поднимется тревога, он наверняка услышит. Лазутчик знал, что очень скоро ему сбросят со стены веревку и он окажется в безопасности, среди своих.

Сенедра еще долго сидела, держа руку отца, а запах леса и эхо маленьких золотых колокольчиков постепенно исчезали из комнаты. В окне забрезжил свет. Наконец она поднялась и обвела комнату безразличным взглядом.

Заметив, что кто-то приближается к нему справа, лазутчик упал и затаился, стараясь дышать как можно тише. С момента покушения на монгольского хана верховые дозорные наблюдали за Яньцзином ночи напролет. Конечно, уследить в темноте за огромным городом было невозможно, но лазутчик понимал: попадись он в руки бдительным всадникам, пощады не будет. Вжимаясь в землю, лазутчик прикидывал, подошлют ли к хану еще одного наемного убийцу.

— Здесь, конечно, надо проветрить, — рассеянно произнесла она. — Может, срезать цветы, чтобы в воздухе был сладкий запах. — Она расправила покрывало на кровати и печально поглядела на тело отца. Затем повернулась к мужу. — Ах, Гарион, — простонала она, бросаясь в его объятия.

Всадник ничего не заметил. Некоторое время цзинец слышал, как он причмокивает, погоняя лошадь, потом звуки затихли вдали. Лазутчик вскочил и со всех ног бросился к стенам города. «Лишь бы успеть!» — думал он.

Гарион обнимал ее, гладил по волосам, успокаивал, как умел, и все это время смотрел на умиротворенное лицо императора Толнедры. Может, это была игра света, но ему казалось, что губы Рэн Боуруна тронуты нежной улыбкой.

Крепостные стены чернели под бегущими по небу тучами. Чтобы найти нужное место, лазутчику пришлось поднапрячь память. Он отсчитал десять сторожевых башен от южного угла и поспешил ко рву. Лег животом на край, пошарил и улыбнулся, нащупав тростниковую лодку, которую здесь оставили специально для него. Лазутчик осторожно — чтобы не намокнуть — залез в лодку и переплыл на другой берег, где привязал утлое суденышко к камню. В темноте все приходилось делать на ощупь.

Вода не доходила до крепостных стен — между ними и рвом была довольно широкая, вымощенная камнем дорожка. Сырая и скользкая от плесени, она огибала весь город. Лазутчик сам видел, как в летние дни знать устраивала здесь скачки. На лошадей ставили огромные деньги. Лазутчик быстро пересек дорожку, потрогал стену — короткое прикосновение к родному городу, месту, где он всегда чувствовал себя в безопасности.

Глава 11

Лазутчик знал: за краем стены, прямо у него над головой, притаилось около десятка человек. Они поймут его, хотя сами будут молчать. Впервые за несколько дней он, пусть на короткое время, сможет расслабиться.

Церемония похорон императора Рэн Боуруна XXIII из третьей династии Боурунов началась несколько дней спустя в храме Недры, бога-льва империи. Главной святыней храма было золотое изображение львиной головы. Перед алтарем стоял простой мраморный гроб, в котором лежал отец Сенедры, завернутый в золотую ткань. Просторное помещение, разделенное на нефы рядами колонн, было переполнено, все великие семьи Толнедры, забыв на время про распри и соперничество, пришли сюда, но не столько затем, чтобы воздать последний долг Рэн Боуруну, сколько для того, чтобы выставить напоказ свои роскошные одежды и драгоценности.

Лазутчик пошарил по земле в поисках камешка. Нашел, посмотрел наверх. По темному небу стремительно бежали облака. Цзинец определил положение луны. Скоро она выглянет из-за пелены туч, и к тому времени он должен подняться наверх, иначе его заметят. Лазутчик постучал камешком по стене, в ночной тиши звук получился громкий. Услышал шорох спускаемой веревки раньше, чем увидел ее. Лазутчик стал подниматься, люди наверху изо всех сил тянули за веревку, и дело шло быстро.

Гарион и Сенедра, оба в глубоком трауре, сидели в конце просторного зала. По мнению Гариона, процедура была чрезмерно затянута. По решению толнедрийских политиков, по этому печальному поводу должен был выступить представитель каждого знатного семейства. Речи эти, как подозревал Гарион, заготавливались заранее, все они были излишне цветисты и крайне утомительны, и во всех прослеживалась одна и та же мысль: хотя Рэн Боуруна больше нет, великая Толнедрийская империя продолжает жить. Многие выступавшие старались подчеркнуть собственные заслуги перед покойным императором.

Уже через несколько мгновений лазутчик оказался на самом верху стен Яньцзина. Несколько лучников сворачивали веревку, готовились бросить ее обратно. Рядом стоял еще один человек, и лазутчик подошел к нему.

Когда надгробные речи наконец завершились, к алтарю вышел одетый в белый хитон Верховный Жрец Недры, тучный мужчина с большим чувственным ртом. Перебирая события из жизни Рэн Боуруна, он произнес пространное нравоучение о том, какие преимущества дает богатство, если его умело использовать. Сначала Гариона шокировало, что Верховный Жрец выбрал подобную тему, но лица завороженно слушавших людей, столпившихся в храме, свидетельствовали о том, что проповедь о деньгах трогала толнедрийцев до глубины души.

— Говори, — потребовал человек, глядя вдаль на монгольский улус.

Когда все эти бесконечные речи были закончены, императора положили рядом с его женой под мраморную плиту, в отведенной Боурунам части подземелья под храмом. Плакальщики возвратились в главный зал, чтобы выразить соболезнование семье умершего. Сенедра держалась хорошо, хотя была очень бледна. Один раз она слегка покачнулась, и Гарион протянул руку, чтобы поддержать ее.

— Хан ранен. Я не мог подойти поближе, но знаю, что он еще жив. По улусу распространяются слухи. Впрочем, неизвестно, к кому перейдет власть, если хан умрет.

— Не прикасайся ко мне! — прошипела она.

— К одному из его братьев, — тихо заметил хозяин, и лазутчик удивленно замер. Интересно, сколько еще человек, кроме него, добывают сведения?

— Что? — удивился Гарион.

— Возможно. Или к старым ханам, если союз племен распадется. Сейчас самое время напасть на них.

— Мы не имеем права выказывать признаки слабости в присутствии наших врагов. Я не собираюсь падать в обморок на потеху Хонетам, Хорбитам или Вордам. Мой отец восстал бы из могилы, если бы я это сделала.

Хозяин прошипел что-то, рассердился.

Один за другим продолжали подходить члены всех знатных семей, чтобы выразить облаченной в черную соболиную мантию маленькой королеве Ривской свое глубокое и откровенно лживое сочувствие. Гариону все это казалось отвратительным. Его лицо становилось все более мрачным и суровым, что несколько подпортило радость великим герцогам, их женам и многочисленным подхалимам. Толнедрийцы боялись и уважали этого высокого, загадочного алорийского монарха, который, неизвестно откуда взявшись, прославился великими подвигами, занял Ривский престол и завоевал славу строгого, но справедливого правителя. Говорить дерзости в его присутствии представлялось им небезопасным.

— Мне не нужно твое мнение, говори только о том, что узнал. Неужели ты думаешь, что, если бы войско уцелело, наш правитель отсиживался бы за стенами?

Наконец Гариону все настолько опротивело, что он забыл даже про свое утонченное сендарийское воспитание и твердо взял жену за локоть.

— Прошу прощения, — ответил лазутчик. — Провизии у монголов хватит на несколько лет, особенно после того, как они захватили припасы нашего войска у перевала Барсучья Пасть. Я нашел несколько человек, недовольных тем, что хан пока не хочет атаковать городские стены, но таких мало, и они не имеют влияния среди монголов.

— Давай уйдем отсюда, — обратился он к ней голосом, донесшимся до всех уголков храма, — а то здесь запахло тухлятиной.

— Что еще? Скажи что-нибудь, о чем можно доложить правителю, — настаивал хозяин, крепко сжимая плечо лазутчика.

Сенедра бросила на него быстрый взгляд, с царственным величием подняла голову, взяла его под руку, и они вместе прошествовали к огромным бронзовым дверям. Толпа в гробовом молчании расступилась перед ними.

— Если хан умрет, монголы вернутся в свои горы. Все так говорят. А если выживет, они могут остаться здесь на несколько лет.

— У тебя очень хорошо получилось, дорогой, — похвалила его Сенедра, когда они ехали в золоченой императорской карете обратно во дворец.

Хозяин выругался, тихо проклиная лазутчика. Тот молчал, потупив взгляд. Знал, что задание выполнил. Было велено собирать правдивые сведения, вот он и собрал.

— Еще несколько минут, и я бы не сдержался, — ответил он. — Я либо должен был сказать, что обо всех них думаю, либо превратить всю эту свору в кротов.

— Найди человека, с которым можно договориться. Пообещай золото, напугай, в общем, что угодно. Лишь бы он смог заставить хана убрать черный шатер. Пока он стоит под стенами города, мы бессильны.

— Какая восхитительная мысль! — воскликнула она. — Если хочешь, можем вернуться.

— Хорошо, господин, — ответил лазутчик.

Когда через час во дворец прибыл генерал Вэрен, лицо его сияло откровенным злорадством.

Хозяин отвернулся, и шпион понял, что может идти. Веревку уже перекинули. Лазутчик спустился почти так же быстро, как поднялся, и через несколько минут уже привязывал тростниковую лодку на другой стороне рва. Затем изо всех сил побежал к улусу. Кто-нибудь из цзиньцев подтащит суденышко к городским стенам, и монголы ничего не заметят.

— Белгарион, — произнес он с широкой усмешкой, — ты все-таки великий человек. Одним словом ты сумел смертельно обидеть почти всю знать северной Толнедры.

— Каким это словом?

Следить за облаками и одновременно наблюдать за тем, что происходит вокруг, было трудно. Лазутчик считался мастером своего дела, иначе ему никогда бы не дали столь важное поручение. Он бежал без оглядки, однако стоило луне выглянуть из-за туч и осветить равнину, сразу же падал ничком или прятался в колючих кустах. Он думал о людях, которые окружают хана. Только не Хасар и не Хачиун. И никто из других темников. Больше всего на свете они хотят разрушить Яньцзин, чтобы камня на камне не осталось. Может, Тэмуге? По крайней мере, он не из воинов. Лазутчик мало знал о распорядителе торговлей. Облака вновь закрыли луну, вокруг потемнело, и лазутчик метнулся к внешней линии постов вокруг улуса. Встал на свое место, словно никуда и не уходил, поднял с земли лук и нож, надел пеньковые сандалии.

— Тухлятина.

Услышав шаги, лазутчик замер на миг и выпрямился, как положено стражнику.

— Я очень сожалею.

— Что-нибудь произошло, Ма Цинь? — спросил Субудай по-китайски.

— Не сожалей. Несколько грубовато, но зато в точку. Однако теперь у тебя появилось немало заклятых врагов.

Лазутчик, с трудом сдерживая тяжелое дыхание, ответил:

— Этого еще не хватало, — хмуро проговорил Гарион. — Еще несколько лет, и у меня во всех концах света будут враги.

— Ничего, господин. Все спокойно.

— Если у короля нет врагов, значит, он плохо делает свое дело, Белгарион. Только пустой человек может прожить жизнь, никого не обидев и не задев.

Лазутчик молча дышал носом, ждал. Знает ли Субудай о его отлучке?

— Спасибо.

Субудай что-то буркнул в ответ и пошел к следующему часовому. Только когда лазутчик остался один, его бросило в пот. Монгол назвал его по имени. Неужели его подозревают? Вряд ли. Скорее всего, молодой темник выяснил имена дозорных у сотника, командующего цзиньцами. Лазутчик подумал, что другие дозорные наверняка поразятся памяти темника, и улыбнулся. Слишком хорошо знал воинскую жизнь, чтобы попасться на уловки командиров.

Был не совсем понятен нынешний статус генерала Вэрена. Его «усыновление» последним императором не имело под собой никакой законодательной основы. Претенденты на трон, ослепленные жаждой завладеть императорской короной, убедили себя, что он будет просто выступать в качестве распорядителя, пока вопрос не разрешится обычным порядком.

Он ждал, когда успокоится сердце, размышлял о полученном приказе. Ясно как день, что Яньцзин хочет сдаться. Для чего еще генералу-регенту нужно, чтобы монголы убрали черный шатер? Чжи Чжун хочет предложить им дань. Если бы хан это услышал, он обрадовался бы. Вспомнив об осаде, лазутчик печально покачал головой. Цзиньское войско опустошило все кладовые в городе, а потом оставило все припасы врагу. Яньцзин голодал с самого начала осады, и командующий Чжи Чжун был в отчаянии.

Сомнения сохранялись вплоть до дня официальной коронации, которая была назначена через два дня после похорон Рэн Боуруна. Когда генерал, прихрамывая, вошел в храм Недры, одетый в военную форму, а не в золотую мантию, которую разрешалось носить только императору, по толпе претендентов на престол прокатилось злорадное оживление. Казалось, что этот человек не собирается использовать свое временное возвышение. Возможно, придется потратиться на взятку, но титул императора Толнедры стоит того. Когда Вэрен, сверкая золотыми нагрудниками доспехов, приблизился к алтарю, его встретили широкими улыбками.

Лазутчика охватила гордость. Его выбрали для этого задания потому, что он так же искусен в своем ремесле, как наемный убийца или воин. Но он принесет больше пользы своему господину, чем любой из них. Еще есть время, чтобы найти человека, которому золото дороже своего повелителя. Таких людей всегда хватает. Всего за несколько дней лазутчик узнал о недовольных ханах, чью власть отобрал Чингис. Возможно, одного из них можно убедить, что выгоднее получать дань, чем уничтожать все подряд. Цзинец снова вспомнил о Тэмуге, задумался: может, чутье подсказывает правильно? Потом кивнул в темноте своим мыслям, радуясь сложному и опасному поручению.

Тучный Верховный Жрец на мгновение наклонился к нему и прошептал что-то на ухо. Вэрен ответил, и лицо толстяка в белом хитоне вдруг резко побледнело. Трясясь крупной дрожью, он открыл стоявшую на алтаре хрустальную с золотом шкатулку и вынул оттуда усыпанную драгоценными камнями корону. Коротко подстриженную голову Вэрена умастили благовониями, и Верховный Жрец трясущимися руками поднял корону.



— Коронуется, — провозгласил он голосом, который от испуга почти что перешел в писк, — коронуется император Рэн Боурун XXIV, повелитель Толнедры.

Когда Чингис проснулся на третий день, Оэлун не было в юрте — вышла за едой. Хан повторил вопросы, которые уже задавал раньше, но в этот раз не заснул. Переполненный мочевой пузырь болел, поэтому хан отбросил одеяла, опустил ноги на пол и с трудом встал. Чахэ и Бортэ подвели его к шесту в центре юрты, помогли взяться за него, следя, чтобы хан не упал. Затем пододвинули ведро для мочи и отошли.

На минуту в храме воцарилась тишина. Затем раздались протестующие вопли, по мере того как до собравшихся там людей доходил смысл происходящего. Но вопли быстро умолкли, когда толнедрийские легионы, построенные вдоль окаймлявших главное помещение храма колонн, с громким стальным скрежетом обнажили мечи. Сверкающие лезвия поднялись, салютуя новому императору.

Хан, прищурившись, глядел на жен. Было странно видеть их обеих вместе.

— Да здравствует Рэн Боурун! — прогремело приветствие. — Да здравствует император Толнедры.

— Что, так и будете смотреть? — хмуро спросил он.

И на этом все закончилось.

По непонятной ему причине обе женщины улыбнулись.

В тот же вечер, когда Гарион, Сенедра и только что коронованный император собрались в отделанном малиновой драпировкой кабинете, освещенном золотистым мерцанием десятков свечей, Вэрен воскликнул:

— Выйдите! — велел хан.

— Внезапность так же важна в политике, как и в военном деле, Белгарион. Если противник не знает, что ты собираешься предпринять, он не сможет подготовиться к ответным действиям. — Теперь генерал в открытую носил золотую императорскую мантию.

Он едва дождался, когда они выйдут. Поморщился от зловония. Моча была нездорового цвета.

— Да, разумно, — ответил Гарион, потягивая из кубка доброе толнедрийское вино. — Ты вместо мантии императора надел доспехи, и они до последней минуты ни о чем не догадывались.

— Все гораздо проще, — рассмеялся Вэрен. — Многие из этих дворян проходили !военную подготовку, а мы учим наших легионеров бросать кинжалы, и поскольку я стоял к ним спиной, то мне было спокойнее, когда мои лопатки защищал прочный стальной лист.

— Хачиун! — внезапно закричал Чингис. — Иди сюда!

— Беспокойное это дело — заниматься в Толнедре политикой, верно?

В ответ раздался радостный крик, и Чингис улыбнулся. Несомненно, бывшие ханы ждали его смерти. Он стоял, крепко схватившись за шест. Необходимо показать племенам, что он, Чингис, по-прежнему силен. Так много нужно сделать!

Вэрен кивнул в знак согласия.

Дверь распахнулась, и Хачиун, не слушая возмущенных голосов ханских жен, вошел в юрту.

— Зато не соскучишься, — добавил он.

— Чингис меня звал, — повторял он, осторожно протискиваясь между женщинами.

— Интересные у тебя понятия о забавах. В меня несколько раз бросали кинжалы, и что-то мне не было очень весело.

Увидев, что брат наконец встал с постели, Хачиун замолчал. На Чингисе были только грязные штаны. «До чего он худ и бледен», — подумал Хачиун.

— Мы, Анадилы, всегда отличались своеобразным чувством юмора.

— Помоги одеться, Хачиун, — попросил Чингис. — Сам не справлюсь — руки ослабли.

— Боуруны, дядя, — с достоинством поправила Сенедра.

Глаза Хачиуна наполнились слезами, и Чингис моргнул.

— Что, дорогая?

— Ты что, плачешь? — удивленно спросил он. — Похоже, вокруг меня одни женщины!

— Теперь ты Боурун, а не Анадил, пора тебе начать себя вести соответствующим образом.

Хачиун рассмеялся, вытер глаза, не желая, чтобы Бортэ или Чахэ заметили его слезы.

— Ты хочешь сказать, сделаться вспыльчивым? Это, право, не в моем характере.

— Рад, что ты поднялся, брат. Я уж было махнул на тебя рукой.

— Если хочешь, Сенедра может давать тебе уроки, — предложил Гарион, с ухмылкой и нежно поглядев на жену.

Чингис фыркнул. Его шатало от слабости, и он по-прежнему держался за шест, не хотел упасть и опозорить себя.

— Что? — возмущенно воскликнула Сенедра, и голос ее повысился на целую октаву.

— Пошли кого-нибудь за моими доспехами и едой. Мои жены едва не уморили меня голодом.

— Думаю, она могла бы меня этому обучить, — с улыбкой согласился Вэрен. — У нее всегда это хорошо получалось.

Братья слышали, как за войлочными стенами юрты люди передают друг другу новости, радостно кричат. Он проснулся. Он жив. Гул голосов становился все громче и громче, долетел до стен города, перебив на полуслове Чжи Чжуна, который проводил совет со своими министрами.

Сенедра, тоскливо вздохнув, поглядела на двух усмехающихся монархов. Затем изобразила на лице трагическое выражение.

Генерал-регент замер, услышав многоголосый рев, почувствовал тяжелый ледяной ком в груди.

— Что же мне, бедной девочке, делать? — спросила она дрожащим голосом. — Все меня обижают: и муж мой, и брат.



Вэрен растерянно заморгал.

Когда Чингис наконец покинул юрту после ранения, все монголы собрались, чтобы поприветствовать хана, кричали, колотили луками по доспехам. Хачиун шагал рядом, чтобы подхватить брата, если тот споткнется, однако Чингис медленно дошел до большой юрты и поднялся на повозку, ничем не выказав своей слабости.

— Знаешь, я как-то об этом не подумал. Значит, ты мне теперь сестра?

Он вошел в юрту и почти упал, позволив силе воли ослабить власть над изнемогшим телом. Хачиун отправился за темниками. Чингис остался в одиночестве.

— Наверное, я переоценила твою сообразительность, дорогой братишка, — промурлыкала она. — Я знаю, что до Гариона все медленно доходит, но о тебе я думала лучше.

Пока все занимали свои места, Хачиун обратил внимание, что Чингис по-прежнему неестественно бледен, а его лоб, несмотря на холод, покрылся испариной. Шею хана обматывала свежая повязка, похожая на воротник. Чингис сильно похудел, его кожа плотно обтягивала череп, но глаза хана горели лихорадочным блеском, когда он приветствовал каждого темника.

Гарион и Вэрен обменялись печальными взглядами.

Хасар ухмыльнулся при виде ястребиного выражения на лице брата и сел рядом с Арсланом и Субудаем. Джелме вошел последним, и Чингис жестом велел ему приблизиться. Он не знал, сможет ли встать. Джелме опустился перед ханом на колени, и Чингис положил руку ему на плечо.

— Ну что, господа, еще поиграем? — спросила Сенедра, в глазах ее сверкал огонек, а по губам блуждала лукавая улыбка.

— Хачиун сказал, что ты сильно отравился ядом, который высосал из моей раны, — сказал хан.

В дверь легонько постучали.

Джелме покачал головой.

— Да? — откликнулся Вэрен.

— Ничего страшного.

— Вас желает видеть господин Морин, ваше величество, — объявил стоявший снаружи стражник.

Хасар улыбнулся, Чингис был серьезен.

— Пусть войдет.

— У нас с тобой теперь одна кровь, Джелме, — сказал он. — Ты стал моим братом, как Хасар, Хачиун и Тэмуге.

Появился императорский камергер, лицо его было отмечено печалью о кончине человека, которому он так долго и преданно служил, но он продолжал исполнять свои обязанности с той спокойной добросовестностью, которая всегда была его отличительной чертой.

Джелме ничего не ответил. Рука хана дрожала на его плече, он видел, как глубоко запали глаза Чингиса. Ничего, главное — хан выжил.

— Да, Морин? — вопросительно произнес Вэрен.

— Жалую тебе пятую часть своих стад, сто рулонов шелка и по дюжине самых лучших мечей и луков. Я воздам тебе почести перед всеми племенами, Джелме, за то, что ты сделал для меня.

— Там вас кое-кто поджидает, ваше величество. Эта особа пользуется скандальной известностью, так что, перед тем как ее вам представить, я решил переговорить с вами наедине.

Джелме склонил голову, чувствуя на себе гордый взгляд Арслана. Чингис снял руку с плеча воина, окинул взором людей, которые собрались по его зову.

— Скандальной известностью?

— А если бы я умер, кто бы стал править племенами? Все взгляды обратились к Хачиуну, тот кивнул. Чингис улыбнулся, думая о том, сколько разговоров он пропустил, пока спал как убитый. Ему казалось, что его приемником станет Хасар, но в глазах брата не было ни злости, ни обиды. Хачиун сумел с ним совладать.

— Это куртизанка Берта, ваше величество, — сказал Морин и, слегка смутившись, взглянул на Сенедру. — Она приносила — скажем так — государству огромную пользу. В силу своей профессии эта дама имеет возможность добраться до самой секретной и конфиденциальной информации, она долгое время была другом Рэн Боуруна. Обычно Берта сообщала ему о деятельности некоторых враждебно настроенных лиц. Покойный император устроил так, чтобы она могла незаметно проникать во дворец и они имели возможность — м-м — побеседовать, помимо всего прочего.

— Зря мы не обсудили этот вопрос загодя, — сказал Чингис. — Считайте это предупреждением. Любой может погибнуть, и тогда Цзинь почувствует нашу слабость и нанесет удар. Каждый из вас должен назвать человека, который, по вашему мнению, сможет занять ваше место, если вы умрете. Он в свою очередь должен сделать то же самое. И следующий тоже. Пусть все, до последнего воина, знают, что у них есть командир, и неважно, сколько людей гибнет. Таких промахов, как со мной, больше не будет.

— Ну и хитрый же он, старый лис!

— Я не помню случая, чтобы ее информация оказалась недостоверной, ваше величество, — продолжал Морин. — Так вот, сейчас она говорит, что у нее для вас важное сообщение.

Чингис замолчал, борясь с приступом слабости, охватившей все тело. Подумал, что в этот раз беседа с темниками будет недолгой.

— Позови-ка ее сюда, Морин, — сказал Вэрен. — С твоего позволения, разумеется, дорогая сестричка, — добавил он, обращаясь к Сенедре.

— Что касается меня, я согласен с вашим выбором и назначаю своим преемником Хачиуна. За ним последует Хасар. Если мы погибнем, племенами будет править Джелме, он отомстит за нас.

— Разумеется, — согласилась Сенедра, при этом глаза ее зажглись любопытством.

Те, кого называл Чингис, по очереди кивали, соглашаясь с новым порядком и находя в нем успокоение. Хан и не подозревал, как близко племена были к раздору, пока он лежал раненый. Старые ханы собрали вокруг себя своих соплеменников, прежние родовые связи оказались сильнее страха перед темниками. Одним-единственным ударом наемный убийца вернул монголов в прошлое, где все решали узы крови.

Морин ввел в комнату женщину в легкой накидке, но когда она откинула капюшон и открыла лицо, Гарион вздрогнул от неожиданности. Он знал ее. Эта женщина приставала на улице к Шелку, когда он, тетушка Пол и все остальные проезжали через Тол-Хонет в погоне за Зедаром-Отступником и украденным Шаром. Гарион увидел, что по прошествии почти десяти лет она нисколько не изменилась. В ее блестящих, иссиня-черных волосах не было и намека на седину. Поразительной красоты лицо оставалось гладким и нежным, как у девушки, а глаза под тяжелыми веками смотрели демоническим взглядом. Ее нежно-лилового цвета платье было скроено таким образом, что скорее подчеркивало, чем скрывало ее пышное, немного полноватое тело. Уже само это тело было вызовом любому мужчине, который встречался ей на пути. Гарион не мог оторвать от нее взгляда, пока не заметил, что если он немедленно не отвернется, то Сенедра выцарапает ему глаза.

Хотя тело Чингиса ослабло, он не утратил ясность мысли и прекрасно знал племена. Мог с ходу назвать человек пятьдесят нойонов, которые были бы рады избавиться от его власти. Все темники молчали, пока Чингис рассуждал о будущем, — понимали, что нужно восстановить деление войска на тумены, иначе союз племен распадется и их всех постепенно уничтожат.

— Ваше величество, — произнесла Берта глубоким контральто, грациозно присев в реверансе перед новым императором, — я не стала бы так срочно искать встречи с вами, если бы не кое-какие новости, которые, по моему мнению, вам надлежит немедленно узнать.

— Мы с Хачиуном много раз говорили о том, чтобы отправить вас в набеги на другие цзиньские города. Раньше я считал, что время еще не пришло, но сейчас необходимо разделить племена. Кое-кто их них забыл клятву верности, которую они принесли мне и своим темникам. Нужно им напомнить.

— Я ценю ваше дружеское расположение, госпожа Берта, — с изысканной вежливостью ответил Вэрен. Она рассмеялась недобрым смехом.

Чингис обвел взглядом военачальников. Они сильные, хотя по-прежнему нуждаются в нем, в его поддержке. Возможно, Хачиун сумел бы удержать их вместе, а там кто знает?

— Я не госпожа, ваше величество, — поправила она. — Вот уж точно, не госпожа. — Она повернулась к Сенедре. — Принцесса, — тихо проговорила она.

— Матрона, — ответила Сенедра с холодом в голосе и едва заметно наклонила голову.

— Прежде чем отправиться в путь, выстройте тумены на равнине, перед стенами города. Пусть цзиньцы увидят нашу силу, а когда вы уйдете — наше презрение. Пусть трепещут при мысли о том, что вы сделаете с их городами.

— Ах, — печальным тоном произнесла Берта. Затем снова обратилась к Вэрену: — Сегодня вечером я развлекала в своем заведении графа Эргона и барона Келбора.

Чингис повернулся к Субудаю, увидел в его глазах радостное волнение.

— Два знатных хонетских дворянина, — объяснил Гариону Вэрен.

— Возьмешь с собой Джучи, Субудай. Он тебя уважает, — сказал Чингис, затем, немного подумав, добавил: — Не хочу, чтобы с ним обращались как с принцем. Он дерзок и самонадеян, и это нужно из него выбить. Не бойся наказывать Джучи от моего имени.

— Как прикажешь, повелитель.

— Нельзя сказать, что эти господа из Хонета очень довольны решением вашего величества принять имя Рэн Боуруна и взвалить на себя бремя забот о судьбе Толнедры, — продолжала Берта. — По-моему, вам следует серьезно отнестись к тому, что они сказали. Эргон — полнейший осел, к тому же — хвастун и забияка, но барон Келбор не так прост. Ну, в общем, они сошлись на том, что дворец со всех сторон окружен войсками, так что вряд ли наемному убийце удастся до вас добраться, но потом Келбор сказал: «Если хочешь убить змею, отрежь ей хвост — прямо у головы. Мы не можем добраться до Вэрена, но можем добраться до его сына. Без наследника род Вэрена умрет вместе с ним.

— Куда отправишься? — спросил Чингис.

— Мой сын? — вскрикнул Вэрен.

Субудай ответил сразу. Он много раз думал об этом после битвы у перевала Барсучья Пасть.

— Его жизнь в опасности, ваше величество. Я решила, что вам следует это знать.

— На север, повелитель. Через охотничьи угодья моего старого племени, урянхай, и еще дальше.

— Благодарю тебя, Берта, — серьезно ответил император. Потом повернулся к Морину. — Пошлите солдат в дом моего сына, — сказал он. — Не впускайте и не выпускайте никого до моего особого распоряжения.

— Хорошо. А ты, Хачиун?

— Тотчас же будет исполнено, ваше величество.

— Я останусь, брат. Хочу увидеть, как падет этот город, — отозвался Хачиун.

— Я бы также желал побеседовать с этими двумя господами из дома Хонетов. Пошлите воинов, чтобы пригласить их во дворец. Пускай немного подождут в комнате рядом с камерой пыток в подземелье, пока у меня найдется время с ними поговорить.

Чингис усмехнулся — уж очень безжалостное было у брата лицо.

— Ты этого не сделаешь, — взволнованно произнесла Сенедра.

— Буду рад. А ты, Джелме?

— Скорее всего нет, — признался Вэрен, — но им этого не следует знать. Пускай часок-другой понервничают.

— На восток, повелитель, — ответил темник. — Я никогда не видел океана, и мы ничего не знаем о тех землях.

— Я немедленно отдам распоряжение, ваше величество, — сказал Морин. Он поклонился и быстро вышел из комнаты.

Чингис вздохнул. Он родился среди моря трав, и ему тоже захотелось увидеть бескрайние морские просторы. Только сначала нужно было покорить Яньцзин.

— Мне сказали, что ты знала моего отца, — обратилась Сенедра к стоявшей на середине комнаты пышнотелой женщине.

— Возьми с собой Чагатая, моего сына. Может, он станет ханом, когда вырастет.

— Да, принцесса, — ответила Берта. — Ах нет, простите, королева. Мы были дружны с ним долгие годы.

Воин молча кивнул, все еще ошеломленный от той чести, которую ему оказал Чингис. Всего лишь днем раньше он вместе с другими темниками с тревогой ждал, что произойдет с племенами, если придет известие о смерти Чингиса. Теперь, когда Джелме слушал ханские приказы, к нему возвращалась былая уверенность. Правильно говорят монголы — Чингис и в самом деле любим духами. Джелме переполнила гордость, и он не сдержал улыбку.

Сенедра прищурила глаза.

— Я хочу, чтобы ты, Арслан, остался со мной. Подождем, пока голод не заставит жителей Яньцзина сдаться, — продолжил Чингис. — А потом, возможно, мы с тобой потихоньку поедем домой и еще несколько лет проведем в тишине и покое на родных просторах.

— Ваш отец был мужчина хоть куда, принцесса, — спокойно сказала ей Берта. — Конечно, многие предпочитают не верить, когда слышат подобное о своих родителях, но это иногда случается. Я была к нему сильно привязана, и вероятно, мне его будет очень не хватать.

Хасар неодобрительно поцокал языком.

— Я не верю тебе, — резко ответила Сенедра.

— Ты так говоришь потому, что еще не выздоровел, брат. А когда поправишься, наверняка захочешь поехать со мной на юг и брать цзиньские города один за другим, словно спелые фрукты. Помнишь посла, Вэня Чао? Хочу посмотреть на его лицо. Я пойду на Кайфын.

— Это, конечно, ваше дело.

— Пусть будет юг, Хасар. Моему сыну Угэдэю всего десять лет, но он научится в походе тому, чего никогда не узнает под стенами города. Оставлю только Толуя. Он в восторге от буддийского монаха, которого привели вы с Хо Са и Тэмуге.

— Мой отец был не способен на это.

— Хо Са я возьму с собой, — ответил Хасар. — Вообще-то я бы мог забрать и Тэмуге, увезти куда-нибудь подальше, где от него не будет неприятностей.

— Как скажете, принцесса, — с легкой улыбкой произнесла Берта.

Чингис задумался. Он был в курсе поведения младшего брата, хотя и делал вид, что не слышит жалоб.

— Ты лжешь! — выпалила Сенедра.

— Нет. Тэмуге мне нужен. Он подобен стене между мной и тысячами вопросов, которые задают глупцы, а это дорогого стоит.

В глазах Берты на мгновение вспыхнула искорка.

Хасар лишь презрительно фыркнул. Чингис вновь заговорил, неторопливо, пробуя новые идеи, словно болезнь освободила его разум, сделала более гибким.

— Нет, принцесса. Я не лгу. Я иногда скрываю правду, но никогда не лгу. Ложь слишком легко обнаружить. Мы с Рэн Боуруном были близкими друзьями и во многих отношениях наслаждались обществом друг друга. — Она подняла брови. — Вы жили во дворце и не знали подлинной жизни, принцесса Сенедра. Тол-Хонет насквозь продажный город, и я себя здесь чувствую в своей тарелке. Давайте посмотрим правде в глаза. Я торгую своим телом и не стыжусь этого. Работа эта простая — подчас даже приятная, и платят неплохо. Я в прекрасных отношениях со многими из самых богатых и могущественных мужчин в мире. Они ценят мое умение вести беседу, но ко мне в дом они приходят не поговорить. Беседуем мы потом. Точно так же было, когда я посещала вашего отца. Мы и вправду беседовали с ним, принцесса, но обычно уже потом.

Лицо Сенедры пылало, а глаза расширились от возмущения.

— Тэмуге давно хотел послать небольшие отряды людей изучать новые земли. Возможно, он прав, и добытые сведения нам пригодятся. По крайней мере, ожидание скрасит скуку этого проклятого места. — Он кивнул своим мыслям. — Я сам подберу людей, они поедут вместе с вами. Мы будем двигаться во всех направлениях.

— Со мной еще никто так не разговаривал, — задыхаясь, произнесла она.

Силы оставили Чингиса так же неожиданно, как и появились, он закрыл глаза, борясь с головокружением.

— Тогда, наверное, я опоздала, — спокойно ответила Берта. — Вы теперь гораздо мудрее — навряд ли счастливее, но мудрее. Жизнь — сложная штука. Вы уж меня простите, но я, пожалуй, пойду. У Хонетов повсюду шпионы, и не хочется, чтобы они узнали об этом визите.

— А теперь уходите все, кроме Хачиуна. Собирайте свои тумены, прощайтесь с женами и наложницами. Со мной они будут в безопасности, конечно, если они не слишком соблазнительны.

— Спасибо тебе за информацию, Берта, — поблагодарил ее Вэрен. — Позволь предложить тебе какое-нибудь вознаграждение.

Чингис слабо улыбнулся, довольный, что сейчас его люди куда увереннее в себе, чем в начале разговора. Когда в юрте остался только Хачиун, хан словно постарел, перестал притворяться, что снова крепок и силен.

— В этом нет необходимости, ваше величество, — с хитрой улыбкой ответила она. — Я продаю не информацию. Пожалуй, я пойду — если вы, конечно, не желаете поговорить о деле. — Она на мгновение перестала застегивать накидку и очень откровенно поглядела ему в глаза.

— Мне нужно отдохнуть, Хачиун, но не хочу возвращаться в юрту, где пахнет болезнью. Поставь у дверей стражу, чтобы я мог есть и спать здесь. Меня не должны видеть таким.

— M-м… сейчас не очень подходящий момент, Берта, — ответил Вэрен с едва заметной ноткой сожаления в голосе и искоса бросил взгляд на Сенедру.

— Конечно, брат. Может, прислать Бортэ, чтобы она раздела тебя и покормила? Худшее она уже видела.

— Может, как-нибудь в другой раз. — Она снова сделала реверанс и вышла из комнаты, оставив за собой в воздухе запах мускуса.

Чингис пожал плечами, его голос звучал еле слышно.

Лицо Сенедры пылало гневным румянцем. Она резко повернулась к Вэрену и Гариону.

— Тогда уж присылай обеих жен. Не знаю, как они поладили, но если я предпочту одну другой, перемирие долго не протянется.

— Не смейте ничего говорить, — приказала она. — Ни единого слова.

Его взгляд потускнел. Встреча с темниками сильно утомила Чингиса, он в изнеможении опустил трясущиеся руки. Хачиун повернулся к двери.

Через несколько дней Гарион и Сенедра покинули Тол-Хонет и поплыли обратно к Острову Ветров. И хотя Сенедра ничем внешне не выказывала своего горя, Гарион достаточно хорошо ее знал, чтобы понять, какой тяжелой утратой явилась для нее смерть отца. Он любил ее и щадил ее чувства, поэтому старался быть с ней особенно нежным и внимательным.

— Как тебе удалось заставить Хасара согласиться, что моим преемником будешь ты? — тихо спросил Чингис.

В середине осени в Риву приехали алорийские монархи на традиционную встречу Алорийского Совета. Эта встреча отличалась от предыдущих. Политическую ситуацию можно было назвать стабильной. Торак мертв, ангараканцы воевали между собой, а на Ривском престоле сидел законный король. Встреча носила чисто светский характер, хотя короли и изображали подобие деловых бесед в Голубой комнате Совета, находившейся на самом верху южной башни цитадели. Они обсуждали затянувшуюся войну в Хтол-Мургосе и неприятности, которые доставляла Вэрену семья Вордов в северной Толнедре.

— Сказал ему, что, если хочет, пусть сам будет ханом, — ответил Хачиун. — Думаю, он испугался.

Учитывая опыт неудачной попытки покушения на жизнь сына нового императора, предпринятой Хонетами, Ворды решили действовать напролом. Вскоре после наречения Вэрена Рэн Боуруном XXIV Ворды объявили, что их Великое герцогство не входит более в состав Толнедры, но является самостоятельным, независимым королевством, хотя они еще не решили, кто именно из их многочисленного семейства взойдет на престол.

— Вэрену нужно двинуть против них свои легионы, — заявил Анхег, вытирая с губ рукавом пивную пену. — Иначе и другие семьи захотят отделиться, и Толнедра разлетится на части, как сломанная пружина.

ГЛАВА 29

— Не так-то все это просто, Анхег, — легко возразила Поренн, отворачиваясь от окна, из которого она наблюдала за расположенной далеко внизу оживленной гаванью. Драснийская королева продолжала носить глубокий траур, и ее черная одежда оттеняла прелесть ее бледного лица и светлых волос. — Легионы с готовностью выступят против внешнего врага, но Вэрен не может заставить их сражаться с собственным народом.

Шесть дней темники собирали свои тумены, готовились. По сути, каждый тумен представлял собой отряд воинов, только очень большой, в десять тысяч человек. Такой размах требовал четкой организации, и потому Тэмуге и его помощники-калеки с утра до вечера занимались съестными припасами, племенными лошадьми, оружием — все заносили в списки. В кои-то веки командиры не возражали. Впереди их ждали земли, где никто из монголов не бывал. Воины смотрели в сторону, выбранную их темником, мечтали скорее отправиться в путь.

Анхег пожал плечами.

Настроение у тех, кто оставался у стен Яньцзина, было не столь радужное. Пока Чингис болел, Хачиуну пришлось наводить порядок среди племен. Его тактика оказалась на удивление действенной: стоило Хачиуну посмотреть в сторону ханской юрты, как спорщики умолкали. Никто не хотел тревожить Чингиса, мешать ему набираться сил. Он выжил, одного этого было достаточно, чтобы старые ханы растеряли начавшее возвращаться влияние. Тем не менее старый хан олетов потребовал встречи с Чингисом, не думая о последствиях. Хачиун пришел к нему в юрту, и после этой встречи хан олетов больше ни с кем не разговаривал. Его сыновья должны были отправиться на юг с Хасаром, старика ждало одиночество.

— Он может привести легионы с юга. Они там все Боуруны, Анадилы или Раниты. Они с удовольствием скрестят копья с Вордами.

Всю предыдущую ночь шел снег, но утром перестал, и небо над Яньцзином было ослепительно синее. Воины выстроились на замерзшей равнине огромными прямоугольниками, ожидая приказов, а их лошади щипали добытую из-под снега траву. Командиры проверяли снаряжение, хотя забывчивых оказалось немного — от того, что воины брали с собой в поход, зачастую зависела их жизнь. Люди смеялись и перешучивались. Они привыкли к кочевой жизни — задержка у Яньцзина изрядно всем надоела. Впереди были другие города, не такие неприступные, как этот, и с каждым туменом ехала дюжина повозок с катапультами. Из-за повозок воины передвигались медленнее, чем могли бы. Впрочем, все помнили осаду Иньчуаня в Западном Ся. Им больше не придется бессильно кричать под крепостными стенами. Нет, теперь они прорвутся через городские ворота и сбросят мелких властителей со сторожевых башен. Повсюду царило веселье, словно в летний праздничный день.

Напоследок Тэмуге выдал каждому темнику по белому, красному и черному шатру. Монголы возликовали, увидев, как свернутые, обвязанные длинными веревками полотнища грузят на повозки. Шатры были свидетельством того, что их войско намерено покорить всех, кто встанет на пути. По праву сильного.

— Но тогда в борьбу вступят северные легионы. А уж если войска начнут сражаться друг с другом, империя и в самом деле развалится на кусочки.

Вместе с туменами Чингис отправил десять групп по двадцать воинов — разведывать новые земли. Поначалу он думал, что эти подразделения будут чем-то вроде дозорных отрядов, однако Тэмуге убедил брата снабдить их повозками с золотом и дорогими дарами. Тэмуге лично поговорил с командирами, объяснил, что их задача — наблюдать, изучать, возможно, подкупать. Тэмуге назвал своих людей посланниками, используя слово, которое услышал много лет назад от Вэня Чао. Брат Чингиса понимал преимущества своего очередного нововведения, хотя мало кто из монголов мог его оценить. Люди, которых он выбрал для этого задания, веселились гораздо меньше своих соплеменников, мечтавших о сокрушительных победах.

— Признаться, я об этом не подумал, — согласился Анхег. — Знаешь, Поренн, ты на редкость умна — для женщины.

Чингис снял повязку. На затянувшейся ране остались желто-черный синяк и толстый струп. Хан глубоко вдохнул холодный воздух, закашлялся, закрыл рот рукой. Его одолевала слабость, но он жалел, что не может отправиться в поход вместе с другими воинами, хотя бы с теми, кому предстояло вести переговоры и шпионить. Он бросил сердитый взгляд в сторону Яньцзина — город расположился на равнине, словно огромная жаба. Цзиньский император сейчас наверняка стоит на крепостной стене, смотрит на странные перемещения людей и лошадей. Хан сплюнул в сторону города. Его жители прятались за спинами воинов, когда те погибали у перевала Барсучья Пасть, а теперь прячутся за высокими стенами. Кто знает, сколько времени они продержатся? У Чингиса испортилось настроение.

— Люди готовы, — сообщил Хачиун, подъехал к хану и спешился. — Тэмуге больше ничего не придумал, чтобы их разозлить, спасибо духам. Ты сам протрубишь в рог?

— А ты на редкость тактичен — для мужчины, — парировала она, сладко улыбнувшись.

Чингис посмотрел на отполированный рог, висевший на шее брата, и покачал головой.

— Вначале я попрощаюсь со своими сыновьями, — сказал он. — Приведи их ко мне.

— Один — ноль в ее пользу, — тихо сказал Хо-Хэг.

Он показал на расстеленное одеяло, на котором стоял жбан с араком и четыре чаши.

— Мы что — ведем счет? — спросил Гарион.

Хачиун кивнул, прыгнул в седло и пустил коня в галоп, через ряды воинов. Ехать за племянниками было довольно далеко — каждый монгол брал с собой по паре запасных лошадей, и в утреннем воздухе разносились храп и ржание огромного табуна.

Чингис терпеливо ждал, когда Хачиун вернется с Джучи, Чагатаем и Угэдэем. Брат подвел к нему сыновей, сам отошел в сторону. Краем глаза Хачиун смотрел на Чингиса, сидевшего на грубом одеяле, скрестив ноги, и троих мальчишек, стоявших перед ним. Хан молча налил каждому сыну огненного напитка, и мальчики взяли чаши в правую руку, по обычаю придерживая локоть левой — чтобы было видно: они не прячут оружие.

— Нам это помогает следить за ходом дела, — с непроницаемым лицом ответил Верховный предводитель алгарийских кланов.

Хан окинул сыновей придирчивым взглядом, отметил, как хорошо они держатся. На Джучи были новые доспехи, немного ему великоватые. Чагатай был в старых, тех, которые Чингис подарил ему несколько месяцев назад. Только Угэдэй надел традиционный стеганый халат — дээл. Для десятилетнего мальчика не нашлось кольчуги по размерам даже среди доспехов, которые достались монголам после битвы в ущелье. Младший сын взял чашу арака неохотно, но сделал глоток вместе с братьями, и ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Мои волчата, — произнес Чингис, улыбаясь. — К тому времени как я вновь вас увижу, вы станете взрослыми мужчинами. Вы попрощались с матерью?

Через несколько дней до них дошли сведения о довольно неординарном подходе Вэрена к решению проблемы с Вордами. Однажды утром в гавань вошел драснийский корабль, и агент драснийской разведки передал королеве Поренн пачку донесений. Ознакомившись с ними, она вошла в комнату с лукавой усмешкой на губах.

— Да, — ответил Джучи.

Хан посмотрел на сына и удивился враждебности в его глазах. Разве он, Чингис, заслужил ее?

— Кажется, мы можем исключить все сомнения по поводу способностей Вэрена, — сообщила она алорийским королям. — Он, по-видимому, нашел блестящее решение вопроса с Вордами.

Бросив на Джучи хмурый взгляд, Чингис обратился ко всем троим:

— С вами не будут обращаться как с ханскими сыновьями. Я попросил об этом ваших темников. Мои сыновья не должны выделяться. Будете скакать вместе с остальными воинами, а когда настанет час битвы, никто не бросится вас спасать только потому, что вы дети хана. Понятно?

— Да? — громовым голосом спросил Бренд. — И какое же?

Радостное настроение, похоже, покинуло мальчиков, улыбки исчезли с их лиц. Сыновья по очереди кивнули отцу. Джучи осушил чашу, поставил ее на одеяло.

— Вас сделают командирами, только когда докажете, что вы сообразительнее, сильнее и отважнее других воинов, — продолжал Чингис. — Никто не захочет быть под началом у дурака, даже если этот дурак — мой сын. — Он замолчал, дав сыновьям обдумать его слова, посмотрел на Чагатая. — И все же вы мои дети. Я надеюсь, что вы это докажете. Другие воины будут думать о предстоящем сражении или о прошедшем. А вы должны думать о племенах, которые поведете за собой. Надеюсь, что вы отыщете людей, достойных доверия, и завоюете их преданность; что вы будете добиваться повышения, не жалея себя. Если испугаетесь — прячьте свой страх. Его причина со временем исчезнет, и никто не узнает, что вы боитесь. Вас запомнят по тому, как вы себя держите. — Чингису нужно было многое сказать сыновьям. Он радовался, видя, что даже Джучи внимает каждому его слову. Кто научит их править людьми, если не отец? Это его последний долг перед сыновьями, пока они еще не стали взрослыми. — Когда устанете — никому не говорите об этом, и люди подумают, что вы выкованы из железа. Не позволяйте другим воинам высмеивать вас, даже в шутку. Люди часто задирают друг друга, чтобы увидеть, у кого хватит сил противостоять насмешкам. Покажите, что вы не из пугливых. А если вам придется вступить в драку — деритесь.

— Мои осведомители сообщили мне, что он заключил тайный договор с арендийским королем Кородуллином, так называемое Вордское королевство вдруг наводнили арендийские бандиты — что самое странное, в полном боевом облачении.

— А если насмехаться будет командир? — тихо спросил Джучи.

Чингис строго посмотрел на сына:

— Погоди минутку, Поренн, — прервал ее Анхег. — Если это тайный договор, то как тебе о нем стало известно?

— Я видел, как люди в ответ улыбаются, или опускают голову, или начинают дурачиться, вызывая смех других. Вы никогда не сможете командовать, если будете поступать как они. Выполняйте приказы, сохраняя достоинство. — Он на миг задумался. — С этого дня вы уже не дети. Ты тоже, Угэдэй. Если вам придется драться — даже с другом, — постарайтесь свалить его с ног как можно быстрее и бейте изо всех сил. Убейте, если потребуется, или пощадите, однако опасайтесь сделать человека своим должником. Люди ненавидят тех, кому должны. Тот, кто осмелится поднять на вас руку, должен помнить, что ставит на кон свою жизнь, — и проиграет. Если не сумеете победить сразу — отомстите позже, даже если это будет последним делом в вашей жизни. Вы идете в поход с людьми, которые уважают только тех, кто сильнее и выносливее их. А больше всего они уважают успех. Помните об этом. — Взгляд хана перебегал с одного сына на другого. Угэдэй вздрогнул, ощутив в словах отца холод. Чингис продолжил напутственную речь: — Никогда не позволяйте себе слабость, иначе в один прекрасный день найдется человек, который отнимет у вас все. Слушайте тех, кто мудрее вас, а в беседе говорите последними, если только окружающие не ждут ваших слов. Опасайтесь слабых людей, которые хотят примкнуть к вам из-за вашего имени. Выбирайте сподвижников не менее тщательно, чем жен. Именно это умение привело меня к власти. Я вижу разницу между хвастливыми воинами и людьми, подобными Субудаю, Джелме или Хасару.

Тень насмешки пробежала по губам Джучи, прежде чем он отвел взгляд, и Чингис не стал скрывать недовольства.

Маленькая светловолосая драснийская королева с притворной скромностью опустила веки.

— И еще кое-что, пока вы не отправились в поход. Не изливайте зря свое семя.

Джучи покраснел, а Чагатай удивленно открыл рот. Только Угэдэй, похоже, ничего не понял. Чингис продолжил:

— Ну что ты, Анхег, дорогой, разве ты не знаешь, что мне известно все?

— Молодые люди, которые каждую ночь занимаются рукоблудием, становятся слабыми и одержимыми телесными потребностями. Не трогайте свое тело, относитесь к вожделению как к любой другой слабости. Воздержание укрепит ваш дух. У вас будут и жены, и наложницы — всему свое время.

— Еще очко в ее пользу, — сказал Хо-Хэг Гариону.

Мальчики смущенно молчали. Чингис снял с пояса меч и ножны. Он не собирался этого делать, но вдруг понял, что сейчас подходящая минута. Сыновья запомнят ее на всю жизнь.

— Возьми, Чагатай, — сказал он, вручая меч сыну.

— Согласен, — ответил тот.

Радостный Чагатай взял меч почти с благоговейным восторгом. Поднял повыше — чтобы солнце заиграло на рукояти в виде волчьей головы, медленно вытащил из ножен. Отец носил этот меч почти всю жизнь. Джучи и Угэдэй завистливо смотрели на сверкающее лезвие.

— Мой отец Есугэй не расставался с ним до самой смерти, — тихо произнес Чингис. — Его отец получил этот меч в те времена, когда племя Волков было врагом всех других племен. Этот меч забирал жизни и видел рождение монгольского народа. Не посрами его.

Чагатай кивнул, чувства переполняли мальчика.

— В общем, — продолжала драснийская королева, — теперь по землям Вордов разгуливают целые полчища лихих арендийских рыцарей, изображающих из себя бандитов, которые грабят и жгут что хотят. У Вордов нет того, что можно было бы назвать армией, поэтому они возопили о помощи со стороны легионов. Моим людям удалось раздобыть копию ответа Вэрена. — Она развернула документ. — «Приветствуем правительство Вордского королевства. Ваш недавний призыв о помощи удивил меня безмерно. Безусловно, достопочтенные господа в Тол-Ворде не захотят, чтобы я нарушил суверенитет их вновь образованного королевства, посылая к ним через границу толнедрийские легионы, чтобы справиться с несколькими арендийскими головорезами. Поддержание общественного порядка является наиважнейшей задачей любого правительства, и я со своими войсками не смею вмешиваться в столь основополагающую область вашей деятельности. Подобные действия с моей стороны вызвали бы у здравомыслящих людей во всем мире сомнения в жизнеспособности вашего молодого государства. Искренне желаю вам, однако, поскорее разобраться в этом сугубо внутреннем деле».