— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказала Оксана. — Сейчас, погоди… — Она взяла с туалетного столика салфетку, промокнула блестящий от жирного крема лоб, сняла полоску, растрепала рукой волосы. — Иди сюда, сядь поближе.
Денис сел рядом с ней на кровать, Оксана взяла его руку в свои.
— Да, Денис, мы абсолютно свободны. Но я тебе ни разу за это время не изменила и изменять не буду, потому что у меня нет сексуальных проблем. Мне хорошо с тобой, и… мне этого вполне достаточно. А у тебя, вероятно, есть какие-то проблемы — решаемые, нерешаемые… — Она заметила его вопросительный взгляд. — Не хочу знать — какие. Думаю даже, что это не твои лично проблемы, а просто несовершенство мужской природы. Но к любви нашей это не имеет никакого отношения. И к твоим, Денис, чувствам ко мне. Поверь мне и перестань волноваться. Потому что я — твоя жена и меня ты любишь по-настоящему. Я в это верю. Только в этом твое спасение, наше спасение. Мы едины перед Иисусом и в вечности.
— Оксан, а без Иисуса нельзя? — попробовал улыбнуться Денис. — Ну при чем тут он?..
— Нельзя, — строго сказала Оксана. — Я теперь понимаю то, что раньше было сокрыто от меня. Знаешь, когда я первый раз решила пойти и попробовать покаяться в церкви? Я хотела рассказать, что просыпаюсь ночью и думаю: как лучше тебя убить — задушить, отравить или бросить тебе фен в ванну. Понимаешь? Да, да! А утром я готовила тебе завтрак, как ни в чем не бывало… — Оксана крепче сжала его руку. — Когда ты стал приходить с радостными глазами, чуть позже, капельку, минут на сорок, и весь, от головы до пяток, был пропитан этими сорока минутами…
Денис смотрел на Оксану и не мог поверить. Она что-то знала про Алену? Или просто его проверяет: вот он сам сейчас все и расскажет…
— Я даже догадывалась, какая она — ярко-рыжая или смуглая брюнетка… В общем, какая-нибудь очень яркая… с сильно накрашенными губами… Липкая вишневая помада, плохо отстирывающаяся… и арбузные духи… — Оксана засмеялась. — Как мне хотелось иногда расколоть тебе голову, как арбуз, когда ты приходил от нее. Хрясть!..
Денис инстинктивно слегка отодвинулся от жены. Она притянула его обратно:
— Не беги, не беги… А ты говоришь «без Иисуса»… Теперь никак! Ты врал, а он помогал, ты убивал во мне все лучшее, а он терпеливо ждал, пока я приду и открою сама себе дверь… И это оказалось очень легко… Простить только было нелегко.
— Но… ты же простила, да, Оксанка? — Денис придвинулся еще ближе и взял жену за руку.
— Да, — легко, слишком легко, сказала она.
Денис вздохнул:
— Понятно. И?..
— Вот и выбирай теперь, Денис, пожалуйста, что тебе нужней.
— Я… я не хочу ничего выбирать, Оксанка. Я давно все выбрал.
Оксана кивнула:
— Правильно. Выбрал. И потом стал самостоятельно добавлять в нашу жизнь… измен, проблем… Что ты смотришь? Хочешь упрекнуть меня? Нет? И правильно. Я всегда любила только тебя. Ты знаешь.
— Я тоже.
— Вот и хорошо. Давай пока жить так. Если выбрал, то утвердись в своем выборе. Чтобы опять не побежать… Погуляй немножко… покрутись… Ты же не докрутился в юности. Это понятно. А там посмотрим.
— Но вообще-то это ненормальная жизнь, Оксан… — сказал Денис и почувствовал, как внутри противный тоненький голосок сказал: «И она мне нравится, такая жизнь…» — Патология, патологическая семья! Идиотская ситуация… — неуверенно продолжил Денис, заглушая этот мерзкий внутренний голос: «И очень даже удобная… приятная, сладкая…»
Как будто услышав его мысли, Оксана сказала, прищурясь:
— На самом деле это самый безболезненный способ решения твоих странных сексуальных фантазий, которые тебя временами посещают. Лично для меня — странных и неприемлемых. Даже если весь мир будет это делать, перед завтраком, вместо чистки зубов…
— Смешно, — вздохнул Денис.
— …я этого делать не смогу, извини. Попробуем вместе это решить вот таким образом. Живи пока один. Наверное, так будет правильней…
— Не знаю… — ответил Денис, прислушиваясь к тишине своих чресл.
Стоя босыми ногами на влажном, теплом песке и глядя на резвящуюся в воде Маргошу, Денис вспоминал этот разговор.
«Докрутился!.. — подумал он. — А море какое все-таки странное. То ли море, то ли не море. То ли вода и жизнь, то ли… не пойми что. Отсутствие жизни. Мертвая субстанция. Неизвестное жидкое пространство, с непонятными свойствами… вроде моей жизни…»
— Э-э-э, милый, что-то ты совсем, по-моему, перегрелся, — сказал Денис сам себе и попробовал вбежать в тугую, прохладную воду. Но на уровне колен остановился и стал потихоньку смачивать водой тело — ладони, плечи, грудь. Маргоша плавала уже где-то далеко и махала ему рукой:
— Пап, плыви сюда! Смотри! Я на спине лежу! Денис вернулся на берег, подошел к Оксане, сидевшей в шезлонге, и опустился рядом на песок, прислонившись к ее ноге. Он провел по ней щекой, и тонкие, незаметные глазу волосики привычно пощекотали ему кожу. Денис обнял одной рукой Оксану и вместе с ней стал смотреть на Маргошу, уверенно плывущую к берегу. Маргоша увидела, что они смотрят на нее, и опять помахала Денису:
— Пап, иди ко мне! Вместе полежим на воде, а мама нас сфотографирует!
— Сейчас! — крикнул Денис. — Мурашки прогоню и приду!.. Уже плыву-у! А ты, малыш, сама сюда заворачивай! — Он обернулся к Оксане. — В жизни так далеко не заплыву. Хоть здесь, говорят, и нельзя утонуть… в этом море…
Оксана вытянула ногу, к которой он прислонялся, и сказала:
— Маргошка становится все больше и больше на тебя похожа…
— Правда?
Оксана засмеялась:
— Ага, с затылка!
Денис заглянул снизу под переливающиеся стекла ее солнцезащитных очков, чтобы увидеть глаза жены.
— А на Гоги?
Оксана выпрямила обе руки над головой, потянулась.
— А на Гоги она никогда и ни в чем не была похожа. Она — просто моя дочь. И больше ничья.
— Как у вас всё… у миллионщиц…
Оксана пожала плечами:
— При чем тут мои деньги? Просто женщина — это настоящий родитель, а мужчина — носитель недостающего гена. Гениальная задумка Создателя… — Она внимательно посмотрела на мужа. — Я знаю, о чем ты подумал. Я тоже об этом думаю… Иногда. Но я не могу оставить работу, Денис! Ни на девять месяцев, ни на два. Разворуют все, так разведут, концов не найдешь. Нищими останемся. Или сядем.
Денис, собирая из серых камешков пирамидку, кивнул:
— Конечно, конечно… Оксанка, а вот если бы наше правительство разрешило двоеженство?
Оксана остро взглянула на него и улыбнулась:
— Я бы разрешила себе троемужество.
Денис удивленно посмотрел на жену:
— А кто третий, интересно?
Оксана засмеялась:
— А кто второй? — Она поцеловала его в шею и обняла за плечи. — А по поводу свечки ты зря сегодня утром обиделся. Это ненужная степень близости, понимаешь? Я тебе не мать, не медсестра, не секретарша.
— Ты не против, если свечки мне будет ставить секретарша?
— Попробуй, увидишь, — снова засмеялась жена.
Денис не успел ничего ответить — услышав звонок мобильного телефона, лежавшего рядом с ним на шезлонге, он взял трубку.
— Да!
— Денечка! Это я… Ты… когда приедешь? Ты с Маргошей, да?
Денис, крепко прижав трубку к уху, быстро взглянул на Оксану:
— Н-нет. То есть… да.
— А когда ты приедешь? Мне так без тебя сейчас плохо…
Денис увидел, как внимательно и спокойно смотрит на него Оксана. Он прочистил горло и официально ответил:
— Да-да, понял, спасибо за звонок.
Он сразу выключил телефон и положил его рядом с собой. Тот тут же зазвонил снова. Денис, вздрогнув, быстро взглянул на дисплей. Увидев, какой номер определился, успокоился и радостно заговорил:
— Да, Андрей, привет! Да все отлично! А-а… Это не ко мне, это тебе Оксанка лучше подскажет. — Он протянул жене телефон: — Оксанка! С тобой люди хотят побеседовать, не со мной…
Оксана, все время смотревшая на него после Алениного звонка, встала и молча пошла к морю. Денис проводил ее взглядом.
— Гмм… Извини, Андрюш…
Он отключил телефон совсем и отшвырнул его.
— Ч-черт! «Без тебя мне плохо…» А мне без тебя просто… — Он выругался. — Подыхаю я просто без тебя, милая! — яростно бормотал Денис, расчищая рукой около себя мелкую гальку. — Вот дрянь, а! Вот дурак я!
— Пап, иди купайся! Вода — супер! — снова весело закричала Маргоша.
Отряхнув руки, Денис резко встал и быстро пошел за женой в море. Так же как она, войдя в воду, лег на спину, раскинув руки.
— Оксанка! Слышишь меня? Это не то, что ты подумала!
Оксана, вздохнув, отвернула голову и отплыла от него подальше. Денис чертыхнулся и тихо договорил:
— Это настолько не то, что ты даже себе не представляешь…
Полежав еще несколько минут в теплой целебной воде, он вышел из моря, захватил свое полотенце и один пошел в гостиницу.
В номере он долго стоял под душем, отфыркиваясь, откашливаясь, пытаясь отогнать навязчивые мысли.
Он потерял бдительность. Он попал в ловушку. В ловушку…
Ему некстати вспомнились эти дурацкие строчки на разлинованном листочке из школьной тетради — все ведь нарочно! наивная трепетная школьница! — который она изловчилась запихнуть ему в карман пиджака. И видел-то он ее когда? Недели три назад? Школьницу эту… с несколькими аккуратно состригаемыми седыми волосками в трогательном девичьем хвостике…
Ну да, три или около того, когда он привозил ей продукты, чтобы она не таскала тяжести. Ну и, естественно, не удержался, остался ночевать, хотя ведь зарекался… Значит, все это время листочек валялся у него в кармане. И только вчера ночью, когда со сна он искал мобильный, который дребезжал непонятно где, нашел в кармане этот идиотский сентиментальный бред:
…А встретит Вас — лишь улыбнется
Она (иль вовсе не она),
Что к Вам сейчас так жалко жмется,
Что так беспомощно верна…
«Улыбнется…» Она не улыбнется, она с ором и ревом будет нестись за ним, разбивая себе башку. А ему — его единственную жизнь.
Ведь был же какой-то момент, но он его упустил… Когда она споткнулась о его раздражение и равнодушие, сначала не поверив в них… Думала, он от радости завизжит, что ли? А потом все пыталась поговорить с ним, непонятно о чем, правда… О чем им было теперь говорить, когда и раньше-то, кроме шуток и каламбуров, он не мог ей ничего сказать… А теперь? О чем говорить родителям нежеланного ребенка? Он почувствовал ее отчаяние и еще подогрел его:
— Исправляй, исправляй ошибку! Считаешь, что я подонок? Так скажи прямо!
— Я не хочу с тобой ссориться, Денис…
— Так и я не хочу, Алена! Я просто советую тебе: ты забеременела от подонка — так исправь ошибку!
И она как-то вся сникла, затихла. И только раз позвонила, спросила:
— Ты разве не рад, Денис? Скажи мне? Совсем не рад? Ты же сам этого хотел…
Хотел… Мало ли чего кто хочет! Когда это было!.. В одиночестве опустевшей квартиры чего только не захочешь и не придумаешь! Ну да, сказал как-то: «Роди мне сына…» Что-то вроде того… Потом момент прошел. И что было делать? Отказываться от своих слов? Обидится, приходить не будет… А к тому же так иногда хотелось зазнавшейся, независимой Оксанке показать козью морду! Хоть как-то! Хоть чем-то!
Только вот ребенок у Алены почему-то сразу не получился, и Денис постепенно успокоился… Дурак! Легкомысленный идиот! Сразу не получился, а через год — получился! Если, конечно, это его ребенок… Денис попытался зацепиться за эту спасительную мысль, но она легко ускользнула. В этом у него сомнения почти не было. Надо было хоть раз видеть эти ее глаза, с нежностью смотрящие на него… Доверчивые, нежные, глупые глаза… Ох…
Денис пустил горячую воду и постоял под ней, чувствуя, как постепенно расслабляется его как будто окаменевшее тело.
Но не пошла она «исправлять ошибку». Да и глупо было на это надеяться: в ее-то не очень уже юном возрасте — первая беременность… Почему-то в это он верил. И все-таки продолжал надеяться, что как-то все само утрясется, рассосется… Может, слабая, тонкая Алена не выдержит своей собственной боли, слез, и не прикрепится у нее там ничего, выйдет наружу… это… которое может испортить всю его жизнь и о котором она уже говорит как о живом ребенке…
Однажды она позвонила ему и растерянным, испуганным голосом попросила его купить какое-то лекарство, по возможности срочно. У него замерло сердце.
Он поехал в аптеку, прочитал по бумажке название, и фармацевт сочувственно взглянула на него:
— Угроза?
Денис не понял:
— Что-что?
— Угроза выкидыша у жены?
Денис судорожно сглотнул и кивнул:
— Д-да, то есть вроде нет… Не знаю, для чего это, наверное, сама придумала, любит всякие таблетки… — забормотал он. — Ничего такого нет…
Он купил лекарство, но Алене звонить не стал. «Как бог даст… — отгонял он весь вечер свои сомнения. — Не помогать и не мешать… Что мы можем? Ничего, только все запутываем своей суетой… Суетись — не суетись, а от судьбы не уйдешь… Еще неизвестно, что лучше? Плодят бедных, несчастных, никому не нужных детей… Эти мамы-одиночки с высушенными тоской и бедностью лицами и ненавистью ко всему миру… И вообще… Сколько голодных брошенных детей… В общем — сама позвонит, если нужно, а то придумывает вечно себе какие-то болячки…»
Ночью он кряхтел, ворочался, вставал пить то воду, то выдохшееся пиво, уснул только под утро. А придя на работу, сразу позвонил Алене. Она, не слушая его оправданий, радостно сообщила:
— Ты знаешь, а это у меня, оказывается, никакая не угроза! Просто… ну, тебе это неинтересно. И не надо никакое лекарство покупать. Ты не купил еще?
— Н-нет… То есть я узнал, где оно продается, сейчас поеду…
— Не надо, Денис, спасибо, все у меня хорошо…
— Ага, ну, давай, я позвоню… Я побегу, ладно?
— Да, беги. Конечно.
Наверное, она что-то поняла. Или почувствовала, она так всегда все чувствовала… Больше ничего не сказала и не спросила, но затаилась и совсем перестала ему звонить. И сама не подходила к телефону. Денис знал, что она, конечно, дома — куда ей пойти-то? У матери в квартире вечный дурдом со студентами и этими ее безумными фигурами и корягами… К подруге тоже вряд ли… Скорей всего, она со своим дурацким определителем просто не берет трубку, видя его номер. Но что она там делает? Ревет? А может быть — уже избавилась? Сама… Как там говорил сердечный друг Дениса, верный Эмиль? Надуманная проблема, ведь все проще простого: в горячую ванну и водки с перцем — у нее же стоит в баре та бутылка, которую он, Денис, не допил в прошлый раз… Или попрыгать с аквариумом…
Но у Алены нет аквариума… У нее нет мозгов, нет гордости… И нет денег. А это значит вот что: она перечеркнет всю его жизнь. Денис вдруг понял отчетливо и ясно, что будет через три, четыре месяца. А может быть, раньше или чуть позже… — ничего больше не будет. Жизнь, его жизнь кончена. Оксана никогда ему этого не простит. Как она ничего никому не прощает, а уж ему-то, обязанному ей так многим, — тем более не простит.
И у него не останется никого и ничего. Ни веселой Маргоши с тугими щечками, родной, ни на кого не похожей, но все равно любимой и единственной. Ни гордой Оксанки, рядом с которой можно лечь и пролежать всю жизнь, читая «Науку и жизнь» и смотря канал «Культура»… Не будет прекрасной работы, которую ему устроила Оксана, с молодыми хамоватыми сотрудниками, впятером тянущими всю фирму, напролом, лишь бы заработать, лишь бы прорваться, не важно, какими средствами, лишь бы не вернуться к себе в тмутаракань с дырявым карманом…
Не будет машин, которые у него бьются, как старые чашки: чпок! — и еще одной машины нет, чпок — и у другой капот на бок свернут… А под окном уже новая стоит… И записка, матом — как это Оксанка так лихо научилась за последние годы и ругаться, и шутить матом? «Это — последняя, Деня. Разобьешь, за новую придется тебе самому покорячиться».
Не будет роскошной Оксаниной дачи, двухэтажного особняка, с камином, медвежьими шкурами и сторожевыми ротвейлерами. Она купила ее целиком, со всем содержимым, у проигравшегося вчистую депутата. Конечно, что ему камины и шкуры — суета сует. Но там, наверху, есть комнатка, куда надо подниматься по скрипучей лестнице и где можно запереться на маленький медный навесной крючок… И если сесть за стол в этой комнате, включить компьютер и смотреть в окно, на громадные ели, на прекрасный закат — в голове иногда рождаются такие мысли… такие прозрения… Только записывай, твори, его неоконченная диссертация еще ведь удивит всех… Но ничего этого не будет. Ни елей, ни закатов, ни ежемесячной надежной зарплаты, которая растворяется у него в руках за две недели, ни строгой и любящей Оксанки, ни сопящей умненькой Маргоши, ни шкур, ни машин с шоферами, ни даже квартиры — не оставит же его жена в этой квартире… Не будет ничего.
А будет — глупая пузатая Алена, инфантильная, беспомощная, со своей навязчивой любовью и покорными ласками. А потом — орущий ребенок в вонючих пеленках из старых простынь, с диатезом и зеленым поносом.
Будет однокомнатная Аленина хрущоба с фотографиями ее чванливых родственников без копейки за душой и нелепыми игрушками ее покойного папаши — бутафорскими пистолетами, деревянными слонами и серебряными ложками, обгрызенными поколениями таких же восторженных дур.
Будет нищета, будет голод.
В шесть утра — на молочную кухню, за бесплатным питанием, чтобы сэкономить двенадцать рублей на кефире. И бегом обратно, дрожа от холода в залатанных ботинках и перешитом пальто, к ней, к этой дуре, у которой отвиснут груди и живот, расплывутся бедра и вздуются от стирки вены…
Это будет конец всему. Зря он столько лет старался и скребся и столько раз начинал все сначала, терпел и надеялся… Это будет конец, конец…
Денис вышел из душа, включил в своей комнате кондиционер на самый холодный режим, жадно выпил целую бутылку крепкого ледяного пива и лег на кровать.
Начал было проваливаться в сон, но сердце тут же стало убыстрять свой ритм, едкая тошнота подкатила к горлу, в ногах запульсировала тяжелая горячая кровь, И сон ушел. Денис услышал, как вернулись с пляжа Оксана с Маргошей. «Сейчас команды начнутся: вставай, одевайся, пошли… не так оделся… не ковыряй в носу…» Денис сглотнул кислый комок, застрявший в горле… «Да пошла ты тоже к черту, Оксанка, хозяйка… мамочка! Все пошли к черту!.. Что же мне покоя-то нет…»
Он маялся-маялся, пытаясь догнать ускользающий сон, несколько раз вставал, пил из мини-бара холодное горьковатое пиво, запер дверь к себе в комнату. Лег обратно и вдруг понял, что не уснет.
Надо вставать. Надо вставать и разгребать весь этот ужас. Дурдом… Ну как можно было в такое крошечное пространство втолкнуть столько вещей!..
Денис попытался подняться и не смог, на лицо ему свалилась тяжелая пыльная подушка. Он с трудом отбросил ее и увидел, что подушку кинула в него Алена. Чудовищно толстая, в грязном халате, нечесаная, с опухшим лицом, она качала на руках орущего ребенка, и огромная грудь с сухим потрескавшимся соском то и дело вываливалась у нее из распахивающегося халата. Почему не пришить пуговицу, она болтается на длинной нитке туда-сюда, царапая Дениса по лицу… И как же мерзко орут некоторые дети… Истошно, пронзительно… Как бы заставить его замолчать? «Заткнись!» — заорала Алена, тряся ребенка так, что у него из стороны в сторону беспомощно замоталась голова. Но от этого он закричал еще сильнее, срываясь на визг, а она стала яростно мешать в большой кастрюле макароны.
Денис увидел, как лицо ее стало краснеть и набухать от подступающих слез. Алена зарыдала, подскочила к нему с половником в руке и стала бить его по голове. Склизкие, липкие макароны… пахнущие плесенью и сырой землёй… «Ешь! Ешь, сволочь!» — орала Алена, и Денис ел, давился и ел, выплевывая изо рта какие-то волосы, червяков, тараканов… Алена склонилась над ним рыдая, и Денис увидел, какой у нее огромный рот, в котором почти нет зубов. Черный, вонючий… Она ловко поддела качающийся передний гнилой зуб, выдернула его и бросила в тарелку Дениса.
— Пумс! — истерически захохотала Алена.
Денис выпрыгнул в окно на траву, сел на землю и попытался снять с лица опутавшие его тонкие длинные спагетти. Внезапно он услышал звонкий смех и увидел невдалеке на крыльце прекрасного дома похудевшую красивую Оксану. Она весело помахала ему рукой и закричала ласково, как собачке:
— Ко мне! Иди сюда быстро, безобразник какой, а ну, иди ко мне!
Денис со всех ног побежал к ней, спотыкаясь и падая во влажную траву. Оксана протянула к нему руку, унизанную сверкающими колечками:
— Сейчас я тебе лапки помою! Ты какой гря-я-яз-ный!.. — Она брезгливо отдернула руку. — Фу! Отойди от меня! Отойди, грязнуля!.. В чем у тебя вся морда? Гадость какая… — Она ударила его по носу, оттолкнула ножкой, обутой в чистый белый ботиночек на небольшом изящном каблучке. — Гадость, гадость…
Денис с трудом разлепил глаза. Его тут же замутило. Тяжелым давящим мешочком внутри лежал собственный желудок. Все тело его ломило и чесалось, во рту было кисло и сухо, он ощущал какой-то тошнотворный приторный запах моллюсков, тины, в голове еле слышно, но настойчиво гудело.
«Да, Господи, что такое?!» — подумал Денис, привстал на кровати, огляделся и все вспомнил.
Он увидел записку рядом с кроватью: «Ты ведешь себя неправильно. Ты не для этого приехал с нами на отдых. Увидимся вечером…» Аккуратно сложив записку вдвое, потом вчетверо, он разорвал ее и разложил клочки в ровный кружочек на шероховатом светлом покрывале, на котором почему-то лежал поперек. Сел, спустил ноги на пол. Выпил едкой минеральной воды из бутылки, поморщился. Тяжело. Болит голова. Плохо. Все очень плохо.
И странная мысль пришла ему в голову.
Эта девушка сама избрала свою судьбу. Никто ей ничего не обещал. Не надо было шляться к нему в квартиру. Хотя она однажды и сказала: «Денис, мы так с тобой неосторожны, а ты ко мне стал плохо относиться…» Ну и что? Он никогда по-другому и не относился. Она, что, не понимала этого, нося с собой туда-сюда туфли и помаду в пакете? Кто, кстати, к тебе, потаскушке, жалкой и безропотной, по-другому относиться будет?
Она его просто спровоцировала… Дрянь, провокаторша! Она должна за все заплатить. Она должна заплатить за то, что так его напугала. За то, что он сейчас сидит как описавшийся при всех мальчишка, прея в собственных штанах… Зря она полезла в его жизнь. И не время разбираться, кто в чью жизнь полез.
Почему он должен платить своей жизнью за ее удовольствия? Она же к нему за удовольствиями ходила. А зачем еще женщины ноги свои раздвигают? Еще ведь хотят получить что-то за это. Ничего она не получит. А пусть платит за свою распущенность. Его мама не бегала к мужчинам с пакетом в руке и не делала того, что уже несколько лет подряд делает Алена, не зная, увидит ли она его когда-нибудь еще или нет. У всего есть своя цена. У таких Ален — тоже. И пусть платит. Ведь не он же должен платить, в конце-то концов, за дурь этой московской неприспособленной дуры, которая хочет уволочь его на свое дурацкое дно с романтическими бреднями и зарплатой семьдесят три доллара в месяц.
Денис почувствовал, что его опять подташнивает. Он встал и пошел в ванную умыться, прислушиваясь, ушла ли Оксана. Да, кажется, в смежном номере никого нет. Как удобно все-таки: вместе и отдельно…
Денис пустил струю ледяной воды, слегка намочил голову и, сделав воду потеплее, прополоскал горло. Мерзкая отрыжка… Все-таки не для его желудка эта псевдо-еврейская кухня. Да еще сдобренная мыслями об Алене. Вот тебе и «безболезненное решение сексуальных проблем» и «воплощение тайных фантазий» — в виде брюхатой беспомощной идиотки, которая наверняка сидит сейчас в Москве в обнимку с телефоном и преданно ждет его звонка. И на ее вечно зареванной, а теперь еще и покрытой пигментными пятнами морде светится упертая, счастливая любовь и надежда на светлое будущее с ним, с Денисом. И с тем, что она так настойчиво предлагает Денису сразу и бесповоротно полюбить, прямо сейчас, в своем безобразном, раздувающемся брюхе.
— О-ой… Надо что-то делать. Делать. Пока не поздно. Господи…
Денис посмотрел на себя в зеркало. Жуть. Что она с ним сделала, эта милая девушка… Так недолго и остатков здоровья лишиться…
В кармане шорт, которые он надел прямо на голое тело, что-то пикнуло. Денис достал свой новенький красный телефон и прочитал на дисплее: «Нам уже 68 миллиметров, мы тебя целуем». Он перечитал фразу несколько раз, аккуратно удалил ее из памяти телефона и закрыл маленькую прозрачную крышечку. Вышел на балкон, оперся руками на перила из светлого, ненагревающегося металла и, глядя на коричневатое в полуденном свете море, легко и отстранение подумал: «Так. Стоп. Но делать ведь это надо, пока я здесь».
Решение, такое простое и ясное, пришло только сейчас, вместе с осознанием всего ужаса происходящего. Ждать нельзя, тянуть нельзя. Да и гораздо лучше сделать это, пока его нет в Москве. Тогда на него никто и не подумает.
Денис судорожно вздохнул и набрал мобильный номер Евгения — Женьки, своего начальника, заместителем которого он с Оксанкиной подачи так успешно работал уже полтора года. Женька был хозяином фирмы, на работе появлялся не каждый день — у него было много разных занятий и фирм. Знал его Денис давно, еще с тех пор, когда тот приходил к Оксанке отдавать долги, успешно заработав на перепродаже только-только появившихся в Москве первых тайваньских компьютеров. Женька вряд ли откажет ему… Хотя…
Денис услышал знакомый перелив определителя номера на Женькином мобильном телефоне, и бодрый голос с едва уловимым говорком, оставшимся от хабаровского детства, ответил:
— Слушаю. Алло!
— Жень… — Голос звучал так сдавленно, что Денис сам себя не узнал. Он прокашлялся и повторил: — Жень, привет, это я…
— А-а… привет. Как отдыхается? Не стреляют?
— Да нет… Хотя надо было бы… кое-кого… Жень… У меня дело такое…
— Слушаю тебя. Только давай быстро, а то я стою под дверью у большого толстого дяди, который обещал нам подкинуть пару миллионов. Так что там у тебя?
— Жень… Мне надо срочно решить одно дело, прямо здесь… В общем, у тебя, случайно, нет завязок… ребят каких-нибудь… типа конторы Вадика в Москве?
Евгений вздохнул и спокойно ответил:
— Ага. Понял. Влип куда-нибудь, что ли?
— Ну да, примерно…
— А подождать это не может? Давай до Москвы, а?
— Ну-у… совсем нежелательно… никак… я тут за две недели чокнусь…
— Ясно… Проигрался?
— Да если бы… Хуже… Тут такое дело…
Евгений холодновато заметил:
— Объяснил бы… Ну, допустим. Ладно. С Оксаной и дочкой все в порядке, по крайней мере?
— Да, да! Здесь другое, личное… я… ну, в общем… Так не объяснишь, но мне крышка, понимаешь. Мне срочно надо, Жека. Ну, помоги, прошу.
— Ладно, не напрягайся. Тебе перезвонят.
Минут через двадцать, которые показались Денису вечностью, раздался звонок. К удивлению Дениса, звонил сам Евгений. Голос его звучал холодно и отстранение.
— Имей в виду… Лишнего не болтай. Обо мне, я имею в виду. Кто чего кому дал… Ясно?
— Ясно, Жень, ясно! Спасибо, я ничего такого…
— Не тарахти. Пиши номер в Рамат-Гане и звони с уличного автомата. Все ясно?
— Да, да! Пишу!
Евгений продиктовал ему номер и, не попрощавшись, отключился. Денис на всякий случай подождал — вдруг просто прервалось, но потом понял, что тому не очень понравилась его просьба. Но — товарищ есть товарищ! Мужская дружба — это, конечно, вещь бесценная и непонятная женщинам, предающим друг друга легко и с удовольствием.
В почти приподнятом настроении Денис оделся и вышел из номера, постаравшись не хлопнуть массивной дверью. Он быстро прошел по длинному коридору и, завернув к лифту, увидел Маргошу. Приостановился, но поворачивать было поздно — она его увидела. Правда, тоже явно растерялась и показала ему большой пакет чипсов.
— Я за чипсами ходила, не доживу до ужина. Маме не говори, ладно? Она мне не разрешает выходить одной…
— А деньги откуда? — нахмурился Денис, соображая, а что же ему-то сказать.
— Мама вчера дала.
— Понятно. А я… сейчас приду, — сказал Денис и попытался вступить в открывшийся лифт. Но Маргоша пролезла за ним и встала близко, дыша острым луковым ароматом жареных картофельных ломтиков.
— Я с тобой, пап, ладно? А то мама спит, мне скучно.
— Я — к зубному врачу, — ответил Денис, чуть отодвигаясь от пышущей жаром и луковыми специями Маргоши. — Наверное, зуб придется рвать… — Оттягивая щеку, он показал зуб и тут же пожалел об этом, потому что Маргоша вознамерилась посмотреть поближе и полезла ему прямо в рот:
— Где, пап? Покажи.
Двери лифта вовремя открылись, и Денис с облегчением вышел. Маргоша вывалилась за ним, зацепившись за что-то модной свисающей лямкой на бриджах. Чипсы посыпались на пол, Маргоша заохала, подбежала неутомимая уборщица, протирающая день-деньской фикусы и карликовые пальмы в коридоре, разулыбался администратор за стойкой. В общем, все в курсе, все вышли провожать бедного Дениса. Паблисити обеспечено.
— Спасибо, дочка, — не удержался Денис.
— Пап?.. — Маргоша подняла на него свои большие коричневые глаза и попыталась понять его неожиданно злой тон. — Я случайно…
— Да ладно. — Денис хотел быстро обойти Маргошу и без объяснений уйти, но она увязалась за ним.
— А зуб какой? Тот, который ты зимой лечил?
— М-м-м… Да. Или соседний, не пойму. Иди, малыш, я скоро. Иди, пожалуйста, к маме и ничего не говори ей про зуб.
— Хорошо. А почему? — Маргоша, не отставая, вышла за ним на улицу.
Денису пришлось остановиться.
— Послушай, малыш…
— Ну можно мне с тобой? Я тебя за руку подержу, когда тебе зуб будут вырывать. Помнишь, как ты меня держал? Потом мороженое поедим…
Денис обнял дочку и поцеловал ее в голову.
— Заяц, давай-ка дуй в номер, я, может, к врачу и не пойду — в аптеку и обратно.
— Нет, я с тобой, ладно? Я гематоген себе куплю, у меня еще деньги остались. — Маргоша протянула ему руку, в которой блестело несколько монеток. — Здесь есть гематоген, как ты думаешь? — Второй рукой она крепко взяла его под руку.
Денис, мягко высвобождая руку, ответил:
— Не знаю. Но зато здесь много инфекций разных… ужасных… Вот таких! — Он показал ей страшную рожу.
Маргоша засмеялась. Денис серьезно подтвердил:
— Правда-правда.
— А как же ты?
— Там при входе дают противогазы, ну, такие, знаешь…
— Наверно, марлевые повязки?
— Точно!
— Принесешь мне?
— Две! — Он быстро пошел прочь, прикладывая палец к губам. — Маме — ничего!
Маргоша горестно кивнула, глядя ему вслед:
— Ага… Быстрей приходи! Пап!..
Глава 2
Денис вышел на маленькую безлюдную улицу, отделяющую гостиницу от города, купил в ближайшем магазинчике телефонную карту, зашел в открытую желтую будку телефона-автомата и набрал номер, который дал ему Евгений.
— Алло, — ответили ему на чистом русском языке. — Алло, вас слушают, говорите! — И еще что-то добавили, очевидно на иврите.
Денис от растерянности молчал, потому что он-то собирался говорить на своем очень плохом английском, представиться чехом или украинцем, так, на всякий случай… В трубке что-то щелкнуло, и та же девушка или другая, но тоже русская, доброжелательно продолжила:
— Вы набрали конфиденциальный номер службы помощи согражданам, нуждающимся в правовой защите. Не молчите, пожалуйста. Вас слушают друзья и готовы помочь.
— Да-да, — наконец произнес Денис. — Мне нужна консультация… помощь. Я живу здесь вот… м-м-м… в гостинице «Марриотт».
— Телохранители, слежка, особые услуги? — спокойно перечислила девушка.
— Особые… услуги, — ответил Денис. — И… если возможно, прямо сегодня.
— Конечно возможно, — сказала девушка. — Пожалуйста, записываю ваши координаты.
Через три часа Денис, так и не вернувшись в гостиницу, сидел в маленьком кафе на центральной и, по-видимому, единственной площади в центре городка, потому что иные координаты он дать не мог. Тщетно пытаясь не ждать, он напряженно ждал той минуты, когда появится человек, которому он должен будет сказать… сказать о своей беде…
Подошедшему официанту Денис заказал пиво. Тот молча улыбался и выжидательно смотрел на Дениса. Денис решил, что тот, очевидно, не понимает, и для наглядности показал ему на бутылку, нарисованную на рекламном щите:
— Уан биар! Уан! О’кей?
Официант кивнул и собрался уйти. Денис снова окликнул его:
— Эй! Хэлло! — Он показал на пальцах обернувшемуся официанту: — Ту биар! Два! Цвай! И… колд! Понимаешь?
Официант чуть склонился к нему:
— О’кей!
Денис забарабанил пальцами по столу, покачался на стуле, стал разминать шею, раза три посмотрел на часы, потом снял их и запихнул в карман брюк. Тут же его взгляд упал на огромный циферблат часов на площади перед ним. Денис раздраженно передвинул стул, отвернулся и в этот момент услышал мелодию своего сотового телефона. Пока он доставал трубку из кармана, телефон звонить перестал. И сразу же зазвонил снова. Номер не определился. Уверенный, что звонит Алена (а кто еще будет вдруг трезвонить?), Денис сухо, почти не разжимая губ, ответил:
— Да.
— При-и-вет, родной! Как дела?
Услышав хорошо знакомый голос с мягким восточным акцентом, Денис облегченно вздохнул. Конечно, кто, как не лучший друг, почувствует через тысячи километров, как ему сейчас тошно!
— Привет, Эма! Ты из дома?
— Ну да…
Денис представил себе, как красивый вальяжный Эмиль, полулежа на диване, гладит любимую рыжую кошку и покуривает кальян в окружении нескольких открытых книг.
— У тебя все хорошо? — спросил тот ласково.
Денис через силу засмеялся:
— Не так хорошо, как у вас, но тоже ничего. Эмиль почувствовал его напряжение:
— Говорить можешь?
— Вполне.
— Тогда говори.
Денис вздохнул:
— Очень кстати позвонил.
— Я знаю. Переживаешь?
— Да нет… То есть…
— Она мне звонила. Тебя искала.
Денис встревоженно распрямился на стуле:
— Зачем?
Эмиль тихо засмеялся:
— Чтоб ты на ней срочно женился.
Денис мучительно покрутил головой:
— Ой, мать твою… Влип, идиот…
Денис услышал в трубке хруст и неторопливый голос Эмиля:
— Ешь, моя девочка, тебе нужны витамины… Любит кешью, маленькая… и изюмчик… бери у папочки… Не все так плохо, Деня. Не думаю, что она доносит ребенка. Слишком слаба.
— А если доносит?
— Тебе решать.
— Что ты имеешь в виду?
— Пусть девочка сходит к врачу. У нас есть прекрасный человек, расплатишься позже. Пусть только придет. Он встретит ее как свою дочь.
Денис вздохнул:
— Это бесполезно. Сто раз говорил. Ну… не сто… Два раза пытался что-то ей объяснить… Уперлась. И потом, срок большой уже…
— Не важно. Я поговорю с ней.
Денис представил, как Эмиль подходит к Алене, берет ее за локоть, добрый восточный человек с аккуратной седеющей бородкой, улыбается… И почему-то ему стало неприятно.
— Не надо, Эма.
— Почему?
— Не поможет, во-первых. Даже хуже будет. Ну и потом… Как-то по-скотски это…
Эмиль прожевал орех и выплюнул кусочек скорлупы.
— А жизнь твою калечить не по-скотски?
— Она любит меня, Эма…
— Если бы любила, не рожала бы. Шугануть ее надо…
— Как шугануть, Эма?
— Да как… подумать надо…
— Не знаю…
— Ладно, я не лезу. Можешь жениться на ней, подарю тебе на свадьбу черного котенка. Моя Айтен, моя девочка пушистенькая, — он поцеловал кошку, — собирается малышей мне принести. Один точно будет черный, да, малышка? Тут под окнами у нас один такой каждый день сидит. Но Айтен на него больше не смотрит, к папочке своему ложится поближе…
Денис увидел, как на веранду открытого ресторана, где он сидел, вошел молодой человек в темных очках.
— Эма, все, давай… Еще созвонимся… Спасибо тебе, по… Просто нехорошо будет, если она поймет, что… Ну, вроде я тебя попросил поговорить с ней…
— Ладно! Береги себя! А девчонку твою, — Эмиль опять тихо рассмеялся, — надо было еще раньше убить, когда она только появилась на нашем горизонте. Или продать моим родственникам в Стамбул. Получал бы сейчас проценты.
— Вот я и получаю — проценты… Ладно! Привет Айтене и… — Денис слегка улыбнулся, — той, зеленоглазой, даме.
Эмиль зевнул, тоже улыбаясь в трубку.
— А! Обе наказаны! Безобразницы…