В конце концов, песня закончилась.

– Гражданка! – бросилась Фефа к незнакомке. – Не присмотрите за девочкой, пока я вызову пожарных?

А потом в одно совсем не прекрасное утро Лорэн позвонила, не понимая, где она находится.

Как и наши объятия.

– Да, конечно! Присмотрю. Девочка не забоится с незнакомой оставаться?

Через час мы оба отправились по домам, каждый в свою постель.

– Нет, она у нас смелая! Только далеко не отходите! Я быстро!

Но в ту ночь что-то изменилось в наших отношениях. Изменилась сама атмосфера. Будто солнце вышло из-за облаков. Река повернула свое русло.

– Не беспокойтесь! Мы будем напротив подъезда стоять. На той стороне.

Или, как я позже узнал, проскочила первая искра лесного пожара.

Женщина взяла девочку за руку.

– Маша, слушайся тетю! – крикнула Фефа и побежала к черному входу.

Девочка молча посмотрела ей вслед.

Глава 9

С улицы казалось, что пламенем объята вся квартира, но выяснилось, что горит упавшее на открытый огонь плиты кухонное полотенце.



Бри

Неужели она не выключила плиту?

Задыхаясь от едкого дыма, Фефа кинулась к ведру с питьевой водой и вылила его на плиту.

– О боже, – выдохнула я. Тьма заволокла мое сознание, когда я раздвинула ноги и его мозолистые пальцы подобрались совсем близко. Боль внутри нарастала, пока он водил ими, дразня меня и проникая везде, кроме тех мест, где я в нем нуждалась. – Пожалуйста, – умоляла я, выдыхая ему в рот. Его губы нависали над моими, пока прерывистые выдохи наполняли легкие.

Во время ее болезни Тайлер каждое воскресенье читал проповедь. Он стоял в храме на кафедре, в своем черном облачении, и проповедовал о великосердечии, о том, что надо проводить жизнь в служении другим, так чтобы и верующие, и неверующие могли чувствовать полную любви доброту и жить в Господней любви, принесенной нам Иисусом Христом. Он говорил о том, что следует воздавать хвалу Богу — всегда. Он пожимал руки прихожан после службы, благодаря тех, кто тихонько говорил ему, что постоянно упоминают Лорэн в своих молитвах. Если его прихожане раньше просто его любили, то теперь они считали его замечательным. «Посмотрите, как он стоит за кафедрой, такой прямой и сильный! — говорили они друг другу. — Разве это не поразительно?»

Раскаленная поверхность зашипела, дым повалил еще сильней, но огонь потух. Вывалившись из квартиры, Фефа схватила трубку телефона в коридоре и вызвала пожарную команду.

– Не сейчас, – сказал он. Это был одновременно приказ и обещание.

Но Тайлер не думал, что Лорэн умрет. А ему следовало бы об этом подумать. Его мать это понимала. Понимали это ее родители. Понимали доктора. Понимала сама Лорэн. Она издавала такие воющие звуки, что по ночам он давал ей успокоительные и болеутоляющие, которые приносил доктор. И он снова и снова повторял ей, что она не умрет. «Просто потому, что ты этого не хочешь?» Она кусала его руку, она выхватывала у него флакон с таблетками и пыталась проглотить сразу все, тогда ему приходилось держать ее лицом вниз и засовывать ей пальцы глубоко в рот, а она кусала эти пальцы… Когда Лорэн успокаивалась, он утирал ее лицо салфеткой и сидел рядом с ней, пока она спала, и августовский свет падал в окно. Тайлер был полон Тем Чувством. Господь был здесь, с ним, в этой комнате.

Обхватив ногами спину, я потянула его вниз. Его толстый член уперся мне в бедро, снова промахнувшись мимо цели.

Все заняло несколько минут. Пять или семь.

Просыпаясь, Лорэн наблюдала за ним.

– Ты мне нужен.

Отдуваясь и стирая с лица копоть, Фефа выбежала на улицу и в первый момент ничего не поняла. Незнакомки с Машей на другой стороне улицы не было. В недоумении Фефа перебежала дорогу и стала бегать туда-сюда, высматривая, куда они могли деться.

Если в городе были люди, представлявшие себе, как священник держит в своих объятиях жену, шепча ей последние слова любви, они рисовали себе неверную картину. Лорэн отворачивалась, увидев его, и произносила слова, которые он никогда не мог забыть. Приезжали ее родители, и она велела им убираться вон. Она велела его матери держаться подальше от ее комнаты. Конни Хэтч отправили восвояси. Приехала Белл — забрать к себе детей. Тайлер сидел у кровати Лорэн, и, когда она отдыхала, его благодарность была неизмеримо огромна, но, когда она просыпалась и начинала обираться,[73] это становилось непереносимой мукой. Какое-то время казалось, что ей стало лучше: она снова могла сидеть, могла говорить. И ее яростные слова, обращенные к нему: «Знаешь, Тайлер, ты такой трус!» А потом — невозможное, невообразимое, совершенное им: когда она спала, Тайлер оставил флакон с таблетками рядом с ней, на кровати. Он спустился посидеть с матерью, прислушиваясь к малейшему движению наверху. Через несколько часов он медленно-медленно поднялся по застланной ковровой дорожкой лестнице. Его молодая жена была мертва.

Вдалеке послышался резкий звон пожарной машины.

– Я знаю. – Он продолжал свою нежную атаку мучительными ударами, которые никак не могли избавить меня от этой муки. Первобытное желание ревело в моих ушах, пока я продолжала извиваться под ним. Не говоря ни слова, я продолжала умолять его всем телом, потому что игра, в которую мы играли, казалось, целую вечность, стала для меня невыносимой.

Фефа продолжала бегать по улице. Она звала Машу, пока не охрипла, а потом просто села на тротуар и потеряла сознание.



– Я больше не могу. Я не могу…

Очнулась она в незнакомом месте и сразу вскинулась:

Он заставил меня замолчать, прикусив нижнюю губу, – и боль прокатилась по всему телу вплоть до клитора волной экстаза, которой уже было вполне достаточно.

– Маша!

«Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей… ибо грех мой всегда предо мною. Помилуй меня, Господи… ибо я в горести, иссохло от горести око мое, душа моя и утроба моя…»[74] В тот первый год Тайлер с нетерпением ждал прихода зимы, но, когда зима пришла, он обнаружил, что никакой разницы нет: Лорэн населяла и зиму. Когда выпал снег, он дал согласие присутствовать на многих заседаниях многих комитетов, и его дни проходили в поездках на машине: отвезти Кэтрин к тому или иному бебиситтеру, отправиться в тот или иной близлежащий городок на заседание. Иногда он приезжал на заседание, которое прошло накануне; он отправлял письмо, забыв наклеить марку, а когда оно возвращалось, он шел в амбар и швырял в стену молоток, а потом давал себе пощечину такой силы, что из глаз сыпались искры. По вечерам, когда дочь была уложена в постель, он надевал пальто и выходил на крыльцо выкурить трубку. «Господи, не скрывай лицо Твое от меня в дни горести моей… ибо я ем пепел как хлеб, и мешаю питье мое со слезами…»[75]

– О да-а-а, – выдохнула я. Давление внутри меня резко возросло. Так чертовски близко. Одно прикосновение, и я тут же достигну оргазма. Одно чертово прикосновение к моему разгоряченному телу, и я распадусь на части в его объятиях.

Ей никто не ответил, и Фефа с удивлением огляделась.

Пришла весна, лето, затем осень. Перемены эти происходили где-то далеко от него.

Затем все внезапно прекратилось.

В больнице за всю долгую жизнь ей не приходилось лежать ни разу, только навещать.

Друзья по колледжу, по семинарии приглашали его пообедать вместе. Его прихожане приглашали его в гости. Однако ему трудно было долго находиться где-то, и он использовал в качестве предлога необходимость вернуться домой — к Кэтрин. Но только когда его мать сказала ему: «Тайлер, наша девочка больше не разговаривает», он понял, что это действительно так. Так что он стал читать дочери и задавать ей вопросы, но она не очень много говорила в ответ, хотя могла повторять Господнюю молитву, когда он молился вместе с ней перед сном.

– Потерпи, – приказным тоном сказал он. – Ты еще не готова.

Теперь она, как видно, сама стала пациенткой, потому что валялась на кровати, в чем мать родила, а вокруг были темно-зеленые стены и пахло хлоркой.

Появилась Белл. Она купила Кэтрин новые туфельки, а Тайлер вместе с матерью и самой Белл попытался устроить по этому поводу веселую суматоху: «Красные туфельки, Кэтрин! Как чудесно! Разве тебе не всегда хотелось, чтобы у тебя были красные туфельки?» Но Кэтрин уткнулась лицом в колени отца и не подняла головы, даже когда бабушка выговорила ей: «Ты могла хотя бы сказать: „Спасибо, тетя Белл!“»

– Я готова, – взмолилась я срывающимся от отчаяния голосом. – Точно. Клянусь.

Как же она умудрилась сюда попасть?

– Еще чуть-чуть, – загремел его голос, пока мое тело уже начинало увядать без него.

– Маша, – повторила сиплым шепотом Фефа и вдруг все вспомнила.

Тайлер надеялся, что после этого первого года горе его ослабеет. Но такого не случилось. Когда желание Дорис Остин добиться нового органа для церкви стало ему известно — казначей церкви, члены Церковного совета, даже диакон говорили ему об этом от ее имени, — это было так, словно они указывали ему на муравья в дальнем конце комнаты. Когда миссис Ингерсолл вызвала его в школу для беседы и сказала, что Ронда Скиллингс готова применить психологические методы, чтобы облегчить травму Кэтрин, все его существо залил непреодолимый мрак другого рода, который Тайлер почти готов был приветствовать.

– Я устала ждать, – взорвалась я, когда разочарование овладело мной. – Прекрати играть и уже доведи меня до оргазма, черт возьми. Это жестоко.

Анна потом рассказывала ей: когда врачи вбежали в палату, то обнаружили ее ползущей к двери и не имеющей сил встать на ноги.

– Разве? – спросил он. В его глубоком голосе слышался вызов.

Однако Фефа ничего этого не помнила.

Казалось, только в присутствии Конни Хэтч он вспоминал о том, каким был прежде. Когда она рассказывала ему о Джерри, о Бекки, о ее собственных разочарованиях, когда она вдруг начинала смеяться из-за их обоюдного согласия по поводу какого-нибудь мелкого жизненного затруднения, так что ее зеленые глаза увлажнялись от смеха, то, вспоминая об этом позже, после того, как Конни уходила домой, он думал: «…ты снял(а) с меня вретище и препоясал(а) меня веселием…»[76]

Когда выяснилось, что Маша не нашлась, Фефа едва не тронулась умом окончательно.

– Да! – закричала я, и это слово обожгло мне горло, вырвавшись на свободу прямиком из глубин моей души.

Книга третья

– Мой грех, Господи! Не замолить! – причитала она, схватившись за голову.

Черная от горя, Анна боялась потерять еще и Фефу. Она сама была в таком состоянии, что начала серьезно опасаться за свой рассудок. И тут в больнице появилась Саша.

Яркий свет озарил комнату, я вновь обрела зрение, и передо мной явился Изон. Боже мой, он был самым красивым мужчиной, которого я когда-либо видела. И не потому, что все его тело было покрыто мускулами, а на животе выпирали шесть кубиков пресса. И не благодаря его точеной челюсти и пухлым губам. Дело было не в дразнящих татуировках или растрепанных светлых волосах, которые буквально умоляли прикоснуться к ним. Это просто был он, Изон, и эта легкая улыбка, которая всегда согревала меня изнутри.

– Я останусь здесь и не уйду, пока буду нужна, – твердо сказала она.

«Тебе тоже помощь нужна», – подумала Анна, вглядываясь в осунувшееся лицо Саши, и благодарно пожала ей руку.

Но сейчас на его лице было написано что-то другое, отчаянное и настойчивое, когда он посмотрел на меня в ответ.

Между тем к поискам Маши подключились все отделения милиции и не только в Ленинграде, но и в Москве. Идею подал Лазута, а помог Березин.

В моем горле застыл комок.

Иван повторял как заклинание:

– Изон, – выдохнула я, протягивая к нему руку. Но, даже не двигаясь, он все равно оказался вне пределов моей досягаемости. В груди нарастала паника, и я вскочила с кровати. – Подожди. Куда ты?

– Найдем мы ее, уверен. Землю перевернем, но найдем.

– Никуда. – Он наклонил голову и улыбнулся, но в следующее мгновение оказался еще дальше.

И убегал, чтобы продолжать поиски.

Я поплелась за ним, но ноги отказывались мне подчиняться. На уровне подсознания я понимала, что, как только мне удастся заключить его в свои объятия, все тут же станет хорошо.

Анна оставалась в отделе.

Еще одно мгновение, и он уже едва виднелся вдалеке.

Она не могла ни бегать, ни даже думать.

– Изон! – крикнула я.

– Я рядом, – ответил он.

Хороший сыщик иван лазута

Глава седьмая

Но это было не так, отчего боль становилась парализующей.

Лазута всегда думал и действовал стремительно. Но когда все предпринятое для розыска по горячим следам результатов не дало, Иван понял, что торопиться как раз не стоит, надо хорошенько и основательно подумать. Как учили в милицейском университете имени товарища Зиновьева.

– Нет, нет, нет. Вернись.

Наступил ноябрь, дни шли за днями, а о Конни не было ни слуху ни духу. Тайлер не видел ее уже три недели. Он звонил Адриану Хэтчу, но каждый раз новости были все те же, то есть никаких. Притихший фермерский дом, как только Кэтрин отправлялась в школу, казался огромным в своем безмолвии, и Тайлер все надеялся, что Конни может неожиданно появиться. Но в доме стояла полная тишина, если не считать звука капель, падавших из крана на кухне, который теперь вдруг потек. Тайлер попытался поменять в нем прокладку, но у него так дрожали руки, что он оставил эту затею. Рука дрожала и когда он составлял список продуктов, которые собирался купить в магазине. Его мать оказалась права: мужчинам невдомек, сколько труда требует забота о ребенке, — иногда Кэтрин отправлялась в детскую школьную группу в той же одежде, что надевала накануне. Вечерами он разогревал себе банку мясной тушенки, а Кэтрин сидела с плошкой отваренных в молоке «Альфа-бутс» на столе перед нею. Он ел тушенку прямо со сковородки, пока дочь наблюдала за ним, болтая ногами.

Время было позднее, но Иван знал: домой не ушел никто.

Я свалилась откуда-то прямо на спину, сверху меня придавило тяжестью его веса. Его руки были в моих волосах. Губы на моей шее. Блаженство охватило меня, когда он вошел внутрь жестко и быстро.

— Не волнуйся, — сказал он ей как-то вечером. — Миссис Хэтч вернется.

– О боже! – закричала я, когда оргазм вновь был уже совсем близко. Если и когда я достигну края, пути назад уже не будет.

Выпив подряд два стакана крепчайшего чая, он забрался в самый дальний кабинет, пустовавший по причине командировки сотрудников, и засел там, чтобы связать воедино все ниточки, которые могли привести в Маше Чебневой.

Кэтрин быстрее заболтала ногами, и какая-то тень — беспокойство? — пробежала по ее лицу, что заставило его подойти и опуститься на колени перед ее стулом. Он обнял девочку и прижал к себе, но ощутил в худеньком тельце какое-то неуверенное сопротивление. Он положил ладонь на ее затылок, почувствовав под рукой путаницу волос, и прижал ее голову к своему плечу, но, хотя она позволила ему сделать это, ее неуверенное сопротивление не исчезло.

Затем мы внезапно поменялись местами.

К этому моменту ему было ясно, что Маша жива. По крайней мере, он убедил себя в этом. Иначе совсем плохо становилось.

— Слушай-ка, — произнес он, поднимаясь на ноги, — я было совсем забыл.

– Стой, стой, стой. Слишком рано, – умоляла я, продолжая двигать бедрами и отвечать на каждый его толчок.

Куда похититель мог увезти девочку, учитывая тот факт, что на ее поиски неминуемо бросят все силы ленинградской милиции?

Он пошел в кабинет и достал из ящика стола маленькое золотое колечко, которое отдала ему Конни.

– Отпусти, – прорычал он, ускоряя ритм, пока он не стал больше похож на наказание, нежели наслаждение. – Ты готова. – Он поднял голову, и его карие глаза встретились с моими. – Поторопись, Бри. – Он улыбнулся надменно и с издевкой. – Пока я не ушел.

Это только на первый взгляд кажется, что затеряться в огромной стране проще простого. На самом деле – Иван был уверен на сто процентов – сыск не дремлет. За прошедшие после исчезновения девочки дни, казалось, отработаны все пути, все лазейки, через которые могли вывезти ребенка. По ходу нашли двоих потерянных и трех сбежавших детей разного возраста, перетрясли все воровские «малины», цыганский табор под Гатчиной – и тот разобрали на лоскуты. По просьбе Березина Семенов обратился за помощью в Москву. Московские отработали по всем вокзалам, ставили посты на дорогах. Искали с таким рвением, что несведущие удивлялись:

— Смотри-ка, — сказал он Кэтрин, которая теперь глядела на него, слегка приоткрыв рот, с выражением слабой надежды. — Ты раньше его видела?

Словно резиновый шарик, мое тело лопнуло. Оргазм пронзил меня насквозь, заставив проснуться.

– Чей ребенок? Кого-то из Совнаркома? Или выше?

Кэтрин пристально разглядывала кольцо: оно показалось ей самой прекрасной вещью на свете.

– Изон! – крикнула я, обнаружив свои пальцы скользящими по клитору, когда сокрушительный оргазм прокатился по всему телу. Мой рациональный разум прорвался сквозь сон, и удовольствие внезапно сменилось чувством вины.

Никаких следов Маши и ее похитителей не нашли.

— Его нашла миссис Хэтч.

И что из этого следует? А следует из этого много чего. Во-первых, во время, пока всех колотило и трясло, девочку никуда не увозили, а прятали в городе, там, где искать ее не додумались. А когда все поутихло и поиски пошли более широким кругом, тихонько вывезли. И это, во-вторых. Куда вывезли? А туда, откуда достать ее будет очень нелегко. Например, за границу. Оставлять в стране опасно. Ребенок хоть и мал, может неосторожно сказать то, чего ему говорить не следует. Люди обратят внимание, сообщат, куда надо. И все. Конечно, поиск внутри страны отменять нельзя, но в таких случаях другие государства предпочтительней.

– Что за черт, – вздохнула я, растворяясь в кровати. – Поторопись, Бри. Пока я не ушел.

Девочка отвернулась и так сильно заболтала ногами, что ударилась туфельками о низ столешницы.

– И это в-третьих, – сказал он самому себе.

— Кэтрин?

Для выезда за границу нужен паспорт или живой иностранец. Иностранцу подписываться на вывоз чужого ребенка смысла нет. Как объяснишь, что въехал один, а выезжаешь с прибытком? Значит, это советский гражданин, отправляющийся за границу по какой-либо надобности. Или гражданка. Или семейная пара. Хотя последнее вряд ли. Целой семьей сейчас почти не выпускают, чтобы случайно не остались.

Нет, ну серьезно, какого хрена не так с моим подсознанием. Изон?

Она снова обернулась к столу и своей маленькой рукой с такой силой оттолкнула плошку с «Альфа-бутс», что молоко выплеснулось через край.

Паспорт на выезд можно оформить в Москве или здесь, в Ленинграде. Много ли тех, кто выезжает с ребенком четырех лет?

Не Шемар Мур или Майкл Фассбендер либо хотя бы Генри Александер?

– Дурья башка ты, Лазута! Надо было сразу запрос делать!

— Тебе не нравится колечко?

Из всех мужчин, которых мой мозг мог выбрать для сексуальной фантазии, он выбрал Изона?

Обругав себя, он набрал нужный номер и, заручившись обещанием все проверить в течение часа, стал думать дальше.

Она плотно зажмурила глаза и замотала головой.

От одной только мысли, воспоминания о том, как он смотрит на меня сверху вниз, когда его член прикасается в самых нужных местах, между бедер снова вспыхнул жар.

Через полчаса ему позвонили. То, что он услышал, заставило Лазуту вскочить и сделать специальную гимнастику, приводящую в порядок нервную систему. Упражнениям его научил один кореец, с которым вместе учились сыскному делу, и она действительно не раз помогла выключить ненужные эмоции, а включить, наоборот, логику.

На следующий день позвонила Кэрол Медоуз — узнать, не может ли она как-то помочь.

Ну что ж, приехали. Ты точно не должна чувствовать подобного от мыслей о лучшем друге своего мужа. Лучшем друге своего покойного мужа. Моего мужа, который был мертв всего только один год. О муже моей лучшей подруги. Муже моей покойной лучшей подруги.

Выждав, пока гимнастика подействует, Лазута записал все на листок, и через пять минут в другую точку полетел новый запрос.

— Привозите Кэтрин к нам, когда это вам понадобится, — предложила она.

Господи, это был двойной удар.

Пока дружественная служба работала, Лазута достал чистый лист бумаги и стал по пунктам записывать все, что удалось установить.

Ее доброта заставила его осознать, что, кроме Кэрол, никто из его прихожан ему не позвонил: Общество взаимопомощи хранило молчание — новую экономку ему так и не предложили, и никто из Церковного совета не обмолвился, что он мог бы получить жалованье повыше. Даже Ора Кендалл ему не звонила, а он не мог найти предлога, чтобы самому позвонить ей. «Надо мною прошла ярость Твоя, устрашения Твои сокрушили меня…»[77]

Скатившись с кровати, я побрела в ванную и встала под душ. Оставался еще час до того, как должен был сработать будильник, но я уже не доверяла своему мозгу, который вполне мог задействовать Изона в перезагрузке «Супер Майка».

Итак, украдена дочь сотрудника УГРО Анны Чебневой, поэтому яснее ясного: то, что случилось, связано именно с ней. И не просто с ней, а с ее профессиональной деятельностью. Что же такого сделала Чебнева? Тут долго гадать не надо. Случайные прохожие и скучающие граждане, глазеющие в окна, видели, что именно она пристрелила Щелкуна. Хладнокровно, можно сказать, расстреляла. Стоит ли сомневаться, что члены банды узнали об этом быстрее быстрого? Реакция не заставила себя ждать. Они выследили, где живет Чебнева, с кем остается девочка и тому подобное. Устроить нечто похожее на пожар – дело несложное, но и тут была проявлена определенная выдумка. Пожар носил очень локальный характер, чтобы ни соседи, ни прохожие не успели заметить. Возможно, злоумышленник поджег это несчастное полотенце непосредственно перед приходом Фефы. Конечно же, девочку она с собой не повела, оставила на попечение милой и с виду безобидной дамочки, внешность которой потом описать не смогла из-за шока. То, что дамочка оказалась в нужном месте не случайно, можно не сомневаться.

Пошел дождь, а потом дождь замерз. Пошел снег, и снег стал зернистым и скрипучим, а потом снова полил дождь. Небеса, темные, словно сумерки, изливали водяные потоки. Ветер сдувал с дубов листья, рвал их в клочья о мокрый, слякотный дорожный асфальт, залеплял ими лобовые стекла припаркованных автомобилей, заталкивал их в углы промокших крылечек по всему побережью, от верховьев до устья реки. Ветер задувал, менял направление, тут же менял его снова, расшвыривая потоки дождя в разные стороны. Зонты выворачивались наизнанку, обнажая свои металлические скелеты, некоторые оказывались засунутыми в городские мусорные баки и становились похожими на мертвых летучих мышей с поломанными крыльями. Женщины, согнувшись, мчались с автостоянок в продуктовые магазины, и, пока добегали туда, их пальто успевали промокнуть до нитки.

Глава 4

Все как по нотам разыграно. На сбор информации, слежку, сценарий и исполнение ушло всего три дня. Качественно сработали ребята. Какие выводы? Действовала слаженная команда. Это первое. Ради простого бандита так напрягаться никто не будет, а главарь – другое дело. За него могут и не на такое подписаться.

Хотя, если честно, подростковый эротический сон был не единственным, что я хотела бы смыть. Страх, который я испытала, когда Изон медленно исчезал, врос в мою память. Теперь, когда я окончательно проснулась, я понимала, что Изон всего в нескольких ярдах отсюда, спит в домике у бассейна, но паника и чувство потери все еще витали у меня под кожей.

В тишине комнаты резко прозвучал звонок телефона. Выслушав и записав что-то, Лазута постучал себя трубкой по лбу.

Судно Береговой Охраны оказалось внушительным катером, но, разумеется, не шло ни в какое сравнение с длинными изящными легкими эсминцами. Наш корабль, несмотря на тот же опознавательный знак, выглядел значительно более миролюбиво: массивное, крепкое сорокафутовое судно. Снаружи оно ощетинилось всевозможными антеннами и прожекторами, а рубку заполняли любопытные электронные приспособления. Во всяком случае, полагаю, что кому-то они могли показаться любопытными.

(Элисон Чейз сидела у себя, в беспорядочно захламленной кухне, и разговаривала по телефону с Ирмой Рэнд, рассказывая ей о своем решении бросить преподавание в дошкольной группе воскресной школы. У нее больше не хватало сил справляться с этим. У нее ни на что больше не хватало сил. «Надо поговорить об этом с Тайлером», — посоветовала ей Ирма. Но Элисон не хотела. Она повесила трубку и отправилась обратно в постель. Спала она долго и так крепко, натянув на голову одеяло, что, когда проснулась, долгие минуты лежала без движения, пытаясь вспомнить, где она находится. «Меньше чем через два месяца дни станут длиннее, — сказала Джейн Уотсон, говоря с Элисон по телефону в то время, как сама гладила рубашки мужа, обрызгивая их новым крахмалом-спреем, разрекламированным по телевидению. — Взбодрись!» Берта Бэбкок в своем доме у самой реки составила список закусок и напитков, необходимых для встречи членов Исторического общества, а затем извлекла из глубин стенного шкафа костюмы первых поселенцев, прибывших на континент в 1620 году. Каждый год, в День благодарения, они с мужем надевали эти костюмы и ездили по школам штата с докладами об истории их праотцев. Дорис Остин собрала факты и цифры, касающиеся церковных органов, и отпечатала все на машинке, чтобы представить Церковному совету. Ронда Скиллингс удобно устроилась у себя в гостиной, в мягком глубоком кресле с подголовником, и читала, делая выписки и пометки, Вильгельма Райха:[78] дети играют не для того, чтобы выживать, а для того, чтобы участвовать и привлекать. Кэтрин Кэски не участвует и не привлекает. Ронда записывала и читала, потом снова записывала.)

Все сходится.

Я никогда не была тем человеком, который придает снам большое значение. В старших классах мне часто снилось, что учитель истории живет у меня под кроватью и не дает мне спать, забрасывая камнями и женскими туфлями. Уверена, что где-то был доктор, который с радостью занялся бы этим случаем. Но сейчас я не могла отделаться от ощущения, что нынешний сон означал нечто большее.

Я распознал радарную установку, а также \"Лоран\", поскольку с последним пришлось повозиться, дабы отыскать дорогу домой на борту яхты, экипаж которой - с моей помощью - отправился к праотцам. В тот раз мне удалось справиться с задачей, хотя потом начались неприятности другого рода. Что же касается прибора, неоценимую помощь оказала прилагавшаяся к нему инструкция по эксплуатации, по ознакомлению с которой выяснилось, что не так уж он и сложен. Однако, предназначение остальных черных ящиков с дисплеями, высвечивающими загадочные, но, несомненно, многозначительные для кого-то цифры, оставалось для меня загадкой. Тут же присутствовали и обязательные рации. Вот только для людей места почти не оставалось, но, тем не менее, я помог Эми пристроиться в свободном углу.

Прочтя написанное, Иван встал и пошел в отдел.



Возможно, из-за стыда, но в то утро, когда я собиралась, я во всем видела Роба. Начиная с геля для душа, все еще стоящего на полочке, и кончая его зубной щеткой на зарядке рядом с раковиной. На прикроватном столике лежала горсть мелочи, а пара ботинок все еще была спрятана под кроватью. Уже не одну неделю я наводила порядок в его вещах, следя за тем, чтобы нигде не копилась пыль, но так и не дошла до того, чтобы избавиться от них.

Спутница моя несколько порастеряла свой неприступно-самоуверенный вид - девушке в джинсах непросто выглядеть неприступной. Выступающий из-под светло-голубого свитера круглый белый воротник блузки подчеркивал голубизну и притенял серый оттенок ее глаз. Я напомнил себе, что не должен относиться к Эми предубежденно из-за своих старых обид, к которым она не имеет никакого отношения. Задача представлялась не слишком сложной: даже в штанах девушка выглядела весьма неплохо. Вскоре освещение в рубке погасло. Люди на палубе приступили к процедуре отдачи швартовых, и, наконец, мы отчалили.

Все были в сборе, кроме Березина.

Но теперь, когда я стояла посередине комнаты, все эти вещи приносили только печаль и заставляли задыхаться.

Через несколько дней дождь ослабел, но небо оставалось таким же серым, а температура пошла вверх, так что лед и снег растаяли, вода грязными потоками неслась по сточным канавам, а мчавшиеся машины оставляли россыпь грязных брызг на ветровых стеклах и на пальто прохожих. Крыши протекали, а в некоторых местах вода просачивалась с водосточных желобов крыш, оставляя на обоях новые пятна поверх старых. Потом вдруг ударил мороз и остался надолго, так что озера замерзли напрочь, а вдоль берегов реки образовалась ледяная кромка.

- Не думаю, что нам стоит садиться, даже если и отыщется подходящее место, - проговорил я, перекрикивая приглушенный шум двигателей. - Не знаю, как сильно может разогнаться эта посудина, но на некоторых из них можно преспокойно повредить позвоночник, если не успеваешь вовремя привстать.

Никто не разговаривал. Шишов, насвистывая «Кирпичики», сидел на стуле в углу и мрачно смотрел на серую, хмурую ленинградскую ночь за окном. Анна, низко склонив голову, писала протокол. Гнетущую тишину нарушало только шуршание недавно пришедшего в уголовный розыск путиловца Потапова, который, сидя на подоконнике, пил чай.

– Ты готова, – эта фраза так и раздавалась напряженным повелительным голосом Изона в моей голове.

Жители Вест-Эннета ко всему этому привыкли: Земля обращалась вокруг Солнца вместе со своими сезонами, и если погодные стихии затрудняли жизнь — ну что ж, чему быть, того не миновать, вот и все тут. Люди продолжали делать все то же, что они обычно делали. Они не пребывали в праздности. Руки женщин были заняты вязанием к грядущему в следующем месяце Рождественскому благотворительному базару, печением пирогов к распродаже выпечки в Грейндж-Холле, приготовлением напитков и закусок к вечерам в клубе деревенской кадрили, стиркой белья и одежды, глажкой — вечная история, глажки всегда очень много. А мужчины после целого дня на работе возвращались домой и принимались за приведение в порядок всего, что требовало в доме починки, — ведь в доме всегда находится такое, что следует починить, а эти мужчины были мастера на все руки, как их отцы и деды. Исчезновение Конни Хэтч вызвало в городе растерянность и всяческие толки, которые кое-кому доставляли, по правде говоря, даже некоторое удовольствие, но это никого не заставило бездельничать.

Иван хлопнул его по плечу:

В сопровождающие нам выделили таинственную личность. Одет он был, как и все остальные, в униформу цвета хаки, но на голубой военно-морской фуражке и на свитере с высоким воротником отсутствовали какие бы то ни было знаки отличия. Правильные англосаксонские черты лица этого человека сочетались со смуглой средиземноморской кожей, слишком темной, чтобы это можно было отнести на счет загара, и серыми глазами. Что ж, все мы сегодня являем собой результат той или иной генетической смеси, и все-таки сдается мне, что мои шведские и шотландские предки ладили между собой лучше, нежели представители совершенно несхожих рас, породивших его на свет. Дополняли облик жесткие черные волосы и крепкие белые зубы. Возраст около пятидесяти лет, с поправкой на пять в ту или другую сторону. Великолепные зубы обнажились в снисходительной улыбке - реакции на мою попытку зарекомендовать себя опытным мореходом.

Ладно, хорошо. Сон был горячим, но таковым был и Изон. Это ни для кого не было секретом. Все же я была женщиной. У меня были глаза. Но наши отношения не были похожи на ту игру в перетягивание каната. Он был мужем Джессики и лучшим другом Роба. Этот сон не был похож на что-то, что когда-либо может перерасти в реальность.

– Мне налей.

Кроме Тайлера Кэски.

- Не так все страшно, мисс Барнетт, - сказал он. - В проливе сегодня довольно спокойно, к тому же мы не станем слишком разгоняться. Этого не понадобится. Он не мог уйти далеко. Думаю, скоро сообщат координаты...

Но, возможно, Изон из сна был прав. Возможно, пришло время отпустить прошлое. Роб не хотел бы для меня такой жизни. Двигаться дальше совсем не означало вычеркнуть его из наших жизней. Он все еще оставался отцом Ашера и Мэдисон. И моей первой любовью. Но, в конце концов, он никогда больше не вернется, и, хотя казалось, что я давно уже смирилась с этим фактом, я все равно продолжала цепляться за обрывки той жизни, которая у нас была.

Потапов нехотя слез и, с сожалением поставив стакан, вышел. Шишов глянул мельком, хотел снова заняться насвистыванием, но вдруг насторожился, уловив что-то в лице товарища.

Беспокойство Тайлера все возрастало, дни его стали слишком длинными, бесформенными. Когда Кэтрин уезжала из дому в школу, он обнаруживал, что ему тоже необходимо из дому уйти. Безмолвие дома, его пустота вызывали у Тайлера ужас.

В небе занимался серый рассвет и огни Майами - или Майами-Бич? - постепенно гасли вдоль плотно застроенного побережья. Наш катер не спеша пробирался между сигнальными буями, отмечающими незнакомый мне выход к морю. В свое время, по долгу службы, мне приходилось учиться обращаться с судами, но особой любви я к ним не испытываю. Имея возможность выбирать, всегда предпочту лошадь или вездеходную машину и буду держаться подальше от соленой, ни на что не пригодной морской воды.

Время пришло.

Лазута примостился на стульчике сбоку от стола Анны.

- Определить местонахождение не составит труда, - заметил я. - Кто-нибудь полюбопытствовал взглянуть на его карты, сэр?

И вот однажды утром, когда он молился в храме, сидя на задней скамье, — «Господи Боже, днем вопию и ночью пред Тобою, простираю к Тебе руки свои…»[79] — Тайлер почувствовал под собой незнакомый отвратительный запах и понял, что он идет от одеяла, которое он положил туда много недель тому назад. Он надел перчатки, прежде чем взяться за одеяло, и отправился к Уолтеру Уилкоксу домой.

Сделав глубокий вдох, я улыбнулась и закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти улыбку мужа.

– Чебнева, чего не здороваешься?

Вообще-то он не производил впечатления человека, привыкшего, чтобы его величали \"сэр\", но с людьми в форме лучше не рисковать. Звание определению не поддавалось, но в то же время не вызывало сомнений, что таковое имеется. Проявление подчеркнутого уважения к человеку дается легко и не доставляет хлопот. Во всяком случае, мне. Хотя некоторым молодым агентам легче стерпеть пытки, нежели научиться быть вежливыми.

Старик, шаркая, медленно ходил по кухне, его старые штаны вместо ремня поддерживала бельевая веревка.

Только вот перед моими закрытыми глазами представал совсем не он.

Она подняла больные глаза.

- \"Сэр\" - не обязательно. Меня зовут Сандерсон, - представился мужчина. - Так что вы имеете в виду, Хелм?

— Мы были женаты пятьдесят один год, — сказал Уолтер, кладя мокрый чайный пакетик на кухонную стойку, — и в последние лет двадцать почти не разговаривали друг с другом. Просто было не о чем больше говорить. Так я думаю.

– Поторопись, Бри. Пока я не ушел.

– Здороваюсь.

Тайлер отпил чаю из предложенной кружки. Кухня пропахла кошачьей мочой: скорее всего, именно так и пахло одеяло, которое Тайлер положил к себе в багажник.

Черт.

Лазута придвинулся и заглянул ей в лицо.

- Я неплохо знаю Дуга Барнетта и полагаю, что он заранее наметил на бумаге свой дальнейший маршрут. Дуг из числа людей, которые все обдумывают заранее, в том числе и план этого путешествия. Когда-то он упоминал об этом в разговоре со мной. Насколько помню, следующую после Майами остановку предполагалось сделать на Бермудах, в тысяче миль отсюда.

Уолтер открыл верхнюю конфорку дровяной плиты, поковырял палкой там внутри и сел в кресло-качалку рядом с плитой.

* * *

– Владимир Горовиц. Это имя тебе что-нибудь говорит?

– Бри?

Анна недоуменно моргнула.

— И все-таки мы с ней злились друг на друга. — Он тихонько покачался в кресле. — Чего я больше всего терпеть не мог, так это что она свою ложку, от чая мокрую, в сахарницу сует. — Уолтер покачался еще какое-то время. — И как она чихает. Чихает прям как кошка. — Старик покачал головой. — А знаете, что мне ясно стало, когда она померла? — Он поднял глаза на Тайлера, снял очки и вытер глаза тыльной стороной руки. — Что вовсе не важно, чего ты там терпеть не мог. Живешь с человеком все это время, думаешь иногда: «Жалко, мол, что на другой не женился», а после оказывается — все то, чего ты терпеть не мог, ни хрена не значит. Если б я только знал, понимаете…

Сандерсон пристально всматривался мне в лицо в призрачном свете окружающих нас приборов.

Пара кофейно-карих глаз, которые я не могла выбросить из головы, исчезла, и мой взор вновь сфокусировался на офисе.

– Это отец Юрия Горовица. А что?

— Все мы просто стараемся делать как лучше, — сказал Тайлер.

- Мы исходили из предположения, что он направится прямиком на Багамы. До них меньше пятидесяти миль. У нас имеются определенные договоренности с местными властями, но пользоваться ими следует достаточно дипломатично. Как только Барнетт окажется в тамошних водах, предстоит уладить массу бюрократических формальностей, чтобы заполучить его.

– А?

– Того, что убил Бездельного, а потом наша Анька пристрелила его при попытке к бегству? – тут же вскинулся появившийся с кружкой кипятка Потапов.

— Я не старался. Я ведь был настоящий негодяй, пока не состарился. А вот теперь каждую ночь лежу в этой нашей кровати без сна и думаю о тех делах, что в прошлом творил. Только память ведь странная штука. Я думаю: «А делал я это или нет?» Она-то меня терпеть не могла. — Уолтер кивнул. — Думаю, да. А что с Конни Хэтч произошло?

– У тебя все в порядке? – спросила моя секретарша Джиллиан, сидевшая за столом напротив меня. Она нахмурилась, и морщины на ее лбу выражали в равной степени беспокойство и недоумение.

– Спасибо, что напомнил, – процедила Анна сквозь зубы. – Так что там с его папашей?

- Чушь собачья, - отрезал я. - Вы рассуждаете так, как будто имеете дело со сбежавшим преступником. Дуг Барнетт ни в чем не повинный человек, на которого напали пираты, переодевшиеся в форму стражей закона. Отобрали у него яхту, избили и пленили его... Не стоит пытаться переубедить меня, сэр. Гонитесь-то вы не за мной. Я всего лишь пытаюсь пояснить, как воспринимает происходящее сам Дуг. Не забывайте, он в течение долгого времени служил американскому правительству, так что замысловатые мундиры и кокарды не производят не него особого впечатления. И не надо считать Барнетта сумасшедшим. Просто человек считает, что с ним не вправе были поступать подобным образом, вот и вернул себе яхту, чтобы продолжить столь бесцеремонно прерванное путешествие. Хорошо, если вы согласитесь оставить его в покое. Но Барнетт готов и к другому варианту.

— Уолтер, я уверен, вы не правы, что ваша жена вас терпеть не могла.

Прокашлявшись, я выпрямила спину.

Тянуть Иван не стал.

- Он нарушил закон...

— Доживите до моих лет, Тайлер, тогда станете что-то понимать. Люди не любят слышать правду. Они это ненавидят! — Старик снова покачал головой. — Так вы не знаете, что случилось с Конни Хэтч?

– Да я просто, м-м-м, немного потеряна сегодня. Что ты там говорила?

– Три дня назад Горовиц-старший выехал из Москвы в Варшаву. Как бы на лечение.

- В каком законе говорится, что вы имеете право бить по голове больного человека за то, что на борту его яхты оказалось несколько унций наркотиков, о которых он понятия не имел?

Она демонстративно подняла свой желтый блокнот.

— Нет. Только она ничего не крала, я в этом уверен.

– Почему как бы? – быстро спросил Шишов.

- Капитан либо владелец судна несет ответственность за все находящееся на борту.

– Вообще-то это ты говорила. А я делала заметки.

— О людях трудно знать наверняка. Я слышал про нее по радио. Она украла у кого-то драгоценности и похитила что-то из конторы на Окружной ферме.

Я с недоверием уставился на него.

Вот черт.

— Я уверен — она этого не делала. Полицейские хотели ее допросить, и я полагаю, она испугалась.

– Да откуда у конторщика деньги на лечение за границей? Ясно, что свалил! – снова сунулся Потапов.

– Ах, да. Точно. И…эм, что я там говорила?

- Вы, наверное, шутите? Стало быть, если я приглашаю три супружеские пары прокатиться на большой яхте, которой у меня, увы, нет, моя красавица-жена, которой опять же не имеется, должна немедленно отвести женщин в отдельную каюту, тогда, как я возьмусь за мужчин. Гостей надлежит раздеть и тщательнейшим образом осмотреть на предмет контрабанды, причем моей несуществующей жене придется больше попотеть ввиду особенностей женской анатомии. Причем, рекомендуется не забывать вспарывать подкладки мужских пиджаков и откручивать каблуки с женских туфель, не говоря уже о прочей одежде. В общем, мы должны не пропустить ни одного подозрительного шва в их нарядах. Затем жена может приняться за женские сумочки, а я, к мужским. Никогда не знаешь, что может оказаться упрятанным под подкладку дорожной сумки, не так ли? И только после этого можно объявить нашим восхищенным, раздетым догола гостям, что им дозволено забирать то, что осталось от вещей и расходиться по каютам. Вы уж простите, ребята, но в соответствии с законом мы несем за вас ответственность и поэтому не можем рисковать... Теперь, если вам удастся облачиться в остатки одежды, приглашаем всех выпить и отметить начало замечательного круиза. - Я поморщился. - Бога ради, Сандерсон! Я-то думал, что это вам положено заниматься наркотиками. Или вы намерены выдать по значку всем владельцам судов, чтобы они стояли на страже вашего закона, пока вы играете в гольф или ловите рыбку? Будет кому отдуваться за ваши неудачи!

— Если невиновна, чего же бежать? — Уолтер махнул рукой. — Хотя, я думаю, кто же из нас невиновен?

Положив блокнот на колени, она наклонилась вперед и натянуто улыбнулась.

– Ты лучше спроси, с кем он отправился в вояж?



Смуглое лицо Сандерсона осталось невозмутимым.

– Как ты себя чувствуешь, милая? Я знаю, что не так давно мы преодолели отметку в один год без Роба. После смерти моего Эдгара годовщины всегда давались мне тяжело.

В школе Кэтрин рисовала картинки. На картинках она рисовала женщин с отрубленными головами, из них лились большие красные капли крови. Она нарисовала картинку с женщиной в красном платье, острый каблук-шпилька был воткнут ей в живот.

- Если вы закончили излагать свою точку зрения, мистер Хелм, то будьте так добры и поделитесь соображениями относительно того, где же на самом деле находится ваш коллега?

Да. Годовщина пожара была ужасной. Мы с Изоном оба вели себя как зомби всю неделю, погрузившись в море сожалений. Но не это было причиной тяжелого груза вины, когда между моих бедер вспыхнуло самое необъяснимое желание в моей жизни.

– Не томи.

— Обожемой! Это что такое? — сказала Мэри Ингерсолл, склонившись над низеньким столиком. — Кто это?

Я посмотрел на часы.

– Нет, дело не в этом.

– С внучкой Марией Горовиц, дочерью приемной дочери, умершей вместе с мужем от тифа в двадцать четвертом. По документам девочке четыре года.

Она одарила меня теплой материнской улыбкой.

- Сейчас половина шестого утра. Дуг, по-видимому, исчез около девяти вечера. Скажем, час ушел у него на то, чтобы пробраться на яхту и подготовить ее; и еще час, чтобы выйти из гавани. Получается одиннадцать часов. Следовательно, можно предположить, что он следует своим курсом около шести с половиной часов. Какую скорость развивает его яхта? Ветер сейчас не ахти какой, а двигатель у Дуга, наверное, не слишком мощный. Помнится, на яхтах обычно не устанавливают мощных двигателей.

Звонким голосом девочка ответила:

– Ни хрена себе!

– Ты же знаешь, что я всегда рядом, если ты захочешь поговорить.

- Двухцилиндровый дизель \"Вольво-Пента\". Чуть больше двадцати лошадиных сил.

Потапов сунул начальнику кружку с кипятком. Забыв про заварку.

Черт, как же я скучала по Джессике. Не то чтобы, если бы она была все еще жива, я могла позвонить и сказать ей: «Приветик, прошлой ночью мне приснился эротический сон с твоим мужем». Боже, я просто ужасный человек.

— Вы.

- Вы разбираетесь в подобных вещах получше меня, но даже если он будет идти на пределе, используя одновременно паруса и двигатель, больше шести узлов ему не сделать, верно? Шесть узлов на шесть с половиной часов... получается тридцать девять морских миль. Да, совсем забыл про Гольфстрим. Два узла попутного течения? Три? Скажем, в среднем два с половиной, кажется, мне приходилось слышать от кого-то такую цифру. Умножить на шесть с половиной, что получается?

Шишов вытащил стул и сел напротив. Его глаза так и пылали жаждой действий.

Конечно, у меня был Изон. Мы могли поговорить обо всем, но я подозревала, что подобный разговор будет далеко за пределами его зоны комфорта. И примерно за двадцать четыре тысячи миль от моей.

А после этого, еще более поразительно, она посмотрела Мэри прямо в глаза. И какой это был взгляд! Будто этому ребенку вовсе не пять лет, а скорее тридцать пять, и в детских глазах светилось знание всех недобрых мыслей, которые когда-либо приходили Мэри в голову.

Последовала короткая пауза, после чего Эми Барнетт тихо произнесла:

– Так они в Польше?

Джиллиан выжидающе смотрела на меня.

— Кэтрин — воплощенное зло, — сказала потом Мэри мистеру Уотербери, директору школы. — Вы наверняка подумаете, что я сверхчувствительна, но вы же знаете, как я люблю своих ребятишек. — Мэри одарила директора взглядом, от которого что-то дрогнуло у него внутри.

- Шестнадцать с четвертью миль. Но...

– Не уверен, други мои. Польша – перевалочный пункт.

– Если тебе что-то понадобится, Бри, я рядом, хорошо?

— Ах, Мэри, — ответил он, — вы одна из наших лучших учителей. Мне не по душе видеть, что вам приходится терпеть все это.

Я повернулся к Сандерсону.

– Надо отследить этого Горовица. Срочно!

Я вздохнула. Это было похоже на разговор с бабушкой, но я была в таком отчаянии, что мне было уже все равно. Я была уверена, что смогу найти способ поговорить с ней об этом, не слишком шокировав.

Мэри даже не пыталась сдержать слезы, брызнувшие у нее из глаз.

- Итак, скажите, чтобы ориентировались на пятьдесят пять миль по курсу.

– Ишь, какой умный, Потапов! Думаешь, без тебя не догадались? Как узнал, сделал запрос. Жду.

– Вообще-то, могу я задать тебе личный вопрос?

— Бог мой! — воскликнула она. — Сейчас только ноябрь. Как я смогу дотерпеть до июня с этим созданием в моем классе?!

- По какому курсу, мистер Хелм?

– Почему думаешь, что речь идет о нашей Маше?

Она подалась вперед.

Я раздраженно покачал головой.

— Когда много лет тому назад я только начинал работать, — ответил директор, указав жестом, чтобы молодая женщина села поближе к его столу, — у меня в классе был ученик… Ох, я понимаю, это прозвучит глупо, только я этого маленького парнишку до смерти боялся. — Мистер Уотербери открыл ящик стола, достал перочинный ножик и принялся чистить им ногти. — Ах, что за мальчик! — Директор покачал головой. — Он был не из очень хорошей семьи. Это всегда всплывает, Мэри. Когда ребенок в классе попадает в передряги, всегда обнаруживаются передряги в семье. — Он взглянул на Мэри, изобразив на лице какую-то преувеличенную гримасу. — Когда ребенок попадает в передряги, обнаруживаются передряги в семье.

– Да потому что никакой внучки у него отродясь не было! И нет! Это – можешь не сомневаться – без дураков проверено. Дочь – да, а вот детей у нее не было. Ни мальчиков, ни девочек.

– Конечно. Что угодно.

- Что тут непонятного? Свои планы Дуг не скрывал, напротив - много лет подряд делился ими со всеми. Говорю вам, он направляется к Бермудам. Взять курс прямо на них не может, на пути окажутся Багамские острова. Поэтому, прежде чем лечь на окончательный курс, он должен выйти из Флоридского пролива в Атлантический океан. Стало быть, придется обогнуть северную оконечность Багамского рифа на безопасном расстоянии, и лишь потом повернуть на северо-восток, в сторону Бермудских островов.