Пять минут хлюпанья по пояс в грязи, и они оказались у заложенного кирпичами дверного проема. Но поскольку современный анк-морпоркский строительный раствор делался из песка, лошадиного навоза и овощных очистков, несколько кирпичей уже выпало. Салли выбила остальные одним ударом кулака.

_{^{Один логичный парень}}

— Извини, — сказала она, — но на то мы и вампиры.



За снесенной стеной находился подвал с бочками, похоже, что им вовсю пользовались. Из подвала наружу вела обычная дверь. Приглушенная, монотонная музыка доносилась сквозь доски потолка. На потолке также был люк.

В миг, когда он сказал это, внутри меня что-то щелкнуло. Джо просто пролил свет на то, что делало этого героя уникальным и отличным от всех остальных на мостике. Я собрался, сделал глубокий вдох и спокойно произнес: «Поразительно…»

— Так, — сказала Ангуа. — Там наверху люди, я чувствую их запах…

— Я насчитала пятьдесят семь бьющихся сердец, — добавила Салли.

И раздавшийся голос принадлежал не Леонарду Нимою, а Споку. И, хоть вулканский лоск время от времени пропадал (например, в «Женщинах Мадда» Спок улыбается при виде очаровательного окружения Мадда), я начал по-настоящему понимать, что из себя представляет Спок. И вулканец по-настоящему оказался среди нас.

Ангуа наградила ее Взглядом.

— Ты знаешь, на твоем месте я бы не афишировала этот свой талант, — сказала она.

Я стал использовать больше сдержанности в движении, жестах и мимике персонажа. В «Я — не Спок» я упоминал один из своих величайших источников вдохновения — Гарри Белафонте. В середине 1950-х мы с женой ходили слушать Белафонте в Греческом Театре Лос-Анджелеса.

— Простите, сержант.

— Это не то, что людям хочется услышать, — продолжила Ангуа. — То есть, я, лично, могу расколоть череп человека своими челюстями, но я предпочитаю не упоминать об этом.

За первые 45 минут выступления он едва ли шевельнул и мускулом — он просто стоял у микрофона, абсолютно неподвижно, ссутулив плечи и свободно опустив руки на бедра. И вдруг он наконец-то пошевелился. Он всего лишь медленно поднял правую руку параллельно полу — но влияние этого единственного неспешного движения на зрителей было громаднейшим. Если бы он выплясывал на сцене, жест ничего бы не значил, но так… так он поразил, как удар молнии.

— Я должна записать себе это, сержант, — ответила Салли с кротостью, которая, вполне возможно, была наигранной.

— Хорошо. Теперь… Как мы выглядим? Болотные чудовища?

Воспоминание об этом концерте руководило мной при создании Споковых манер в ранних сериях «Звездного пути».

— Да, сержант. Ваши волосы выглядят жутко, как большой кусок зеленой слизи.

— Зеленой?

— Да.

К этому времени дни мои начали сливаться друг с другом, работа над сериалом — позвольте мне воспользоваться преуменьшением в вулканском стиле — несколько утомительна. Мой обычный распорядок на неделе начинался в 5-30 утра, чтоб я мог оказаться в гримерном кресле Фредди Филлипса не позднее 6-30. Я завел привычку пить кофе в машине и жевать сэндвич с яйцом, беконом и толстым слоем лука в гримерном кресле. Пока Фредди прилаживал уши, я ел. Мы с ним вели тихий, приятный разговор до 7 часов, покуда не появлялся Билл Шатнер и не начиналось светопреставление!

— Боюсь, что да.

Он вручил мне записку, которая торчала из-под бутылки «Лонг Джон». В записке, написанной губной помадой, говорилось: «Спешно — к Захмайеру», после чего следовал адрес заведения: где-то в мексиканском районе около шоссе. Когда я засовывал послание в карман, двери распахнулись, и в баре появились два представителя военной полиции. В мягких отблесках света, падавших от обнаженных фигур стриптизерш, отсвечивали их белые фуражки и дубинки. Осторожно миновав ряд зрителей у стойки, они мельком глянули на девушку, после чего молча покинули бар.

— И мое аварийное платье где-то валяется, — сказала Ангуа. — Да и рассвело уже. Ты можешь превратиться в летучих мышей?

Билл в то время был весь во внедорожных мотоциклах, и, как и всеми остальными его страстными увлечениями, он был ими совершенно одержим… некоторое время. Он появлялся по понедельникам — хромающий, как старик, больной артритом, и покрытый синяками и царапинами по всем тем местам, которыми он, падая, встретился с кустами. Конечно, не считая лица — единственной части тела, о которой Билл заботился. Он подшучивал надо мной по поводу моего завтрака (отпуская несколько философских замечаний о влиянии лука на мое дыхание), а я поддразнивал его насчет того, как бесстрашный мачо-байкер не в состоянии пропустить ни одного кустарника.

— Ваша куколка? — спросил бармен и, не дожидаясь ответа, одобрил: — Куколка что надо.

— На дневном свету? Оказаться в ста пятидесяти пяти сбитых с толку летучих мышах? Ни за что! Но ты-то ведь можешь стать волком, да?

Я согласился.

Как я уже говорил, Билл — неисправимый каламбурист, и мы вдвоем начинали шутить и, как дети, не могли остановиться, смеясь, вопя и, в большинстве случаев, осложняя жизнь гримерам, которые отчаянно пытались заставить нас сидеть спокойно, чтобы они могли сделать свою работу. Мы вели глупые, бессмысленные разговоры, вроде:

— Тебе может и все равно, а я в общем-то предпочитаю не появляться в виде покрытого слизью монстра, вылезающего из-под пола, — ответила Ангуа.

— В старой доброй стране меня звали Каллахэн, — сказал он.



— Да, ты права. Зрелище не для слабонервных, — Салли смахнула кусок слизи. — Фу, какая мерзкая дрянь.

— Ясно, — кивнул я. — Ну что ж, пожалуй, двинусь.

ЛЕОНАРД:…короче, критикам не понравилась ее работа, и она совершенно расстроилась.

— Лучшее, на что мы можем надеяться, когда выскочим, что никто нас не узнает, — сказала Ангуа, вытаскивая комок дрожащей зеленой субстанции из своих волос. — По крайней мере мы… О, нет!

— Веселая она, эта ваша девушка. Сюда зашел какой-то ее приятель, сказал: «Руки верх» — и сделал вид, что у него револьвер, а она так ловко стала подыгрывать ему, что они и ушли на пару. А уж он тут откалывал те еще номера. Она успела написать записку, пока делала вид, что рылась в сумочке. Они прямо чокнутые, эти ваши друзья. У меня есть чувство юмора. Без него тут не выдержать. Особенно на моем месте. Вот как-то было... эй, да вы не допили «Джек Дэниелс».

— Что такое? — спросила Салли.

БИЛЛ: (прикладывая руку к уху.) А? Что? Пристроилась? Ты признаешься, что она к тебе пристроилась, Леонард? А жена-то твоя знает? А я-то всегда думал, что ты у нас такой верный, преданный семьянин!

Я направился по адресу, который дала мне Сигне, — в южную часть Милам-сквер. За «Банана компани» стояло обветшавшее здание, на стенке которого трепетали полуоторванные плакаты «Лучший окружной судья — Папа Шварц», «Выберем снова Сандерса в законодатели», «Бесплатная парковка для похоронного бюро». Улочка почти сплошь состояла из тесно приткнутых друг к другу магазинчиков и обшарпанных кафе. В витринах статуэтки святых и крысоловки размещались вперемешку с потрепанными киножурналами и игральными костями. Наконец я нашел нужное заведение; в витрине лежала открытая Библия, а на стекле белой краской написана цитата из Священного Писания. Большая пластиковая вывеска у входа гласила: «Захмайер. Дантист. Поднимайтесь». Что я и сделал.

— Шнобби Шноббс! Он там наверху! Я чувствую его запах! — она ткнула рукой в доски над собой.

ЛЕОНАРД: (смеясь.) Нененене, я сказал «расстроилась»! Она была расстроена! Она просто знакомая, которую я знаю по…

— Ты говоришь о капрале Шноббсе? Маленький… человек с прыщами? — спросила Салли.

БИЛЛ: Построена? Она что, армия? Я думал, мы о женщине говорим! Может она — дивизия?

На плоской деревянной филенке высокой двери висело приглашение «Заходите». Сама дверь оказалась заперта. Я пошарил на притолоке над дверью, и, конечно, ключ оказался на месте. Я вошел. В первой комнате, приемной, стоял душный спертый воздух, а пластиковые сиденья кресел были изрезаны ножом. Я зашел в медицинский кабинет. Он занимал большое помещение с двумя окнами, на стеклах которых отражалось свечение неона. Реклама пощелкивала, когда менялось сочетание неоновых букв. Пока розовые и голубые цвета сменяли друг друга, я увидел подносы, полные пинцетов и щипцов, лампочек для полости рта, зеркал и сверл — они размещались на двух каталках. Здесь же разместилась и рентгеновская установка; на бачке с горячей водой лежал рулон ваты, а маленькая стеклянная полка скалилась искусственными зубами. Над большим зубоврачебным креслом поблескивал диск светильника. В кресле сидел крупный человек с крючковатым носом, на лице с глубокими морщинами застыло обеспокоенное выражение. Его безжизненно обмякшее тело напоминало брошенную тряпичную куклу. Голова сползла с подголовника, а свисающие руки почти касались пола. Из угла рта тянулась длинная извилистая струйка засохшей крови, а кожа пошла переливами розового и синеватого цветов. По автостраде, поднятой на уровень окон зубоврачебного кабинета, включив сирену, пронесся полицейский на мотоцикле. Завывание ее затихло в жаркой душной ночи. Я приблизился к телу. На лацкане пиджака я увидел эмалированный значок с символом организации Мидуинтера. Не знаю, сколько времени я стоял, уставившись на него, но меня заставили встрепенуться голоса в приемной. Я схватил стоматологическое долото и решил подороже продать жизнь.

— Мы случайно не под участком? — сказала Ангуа, в панике оглядываясь.

ЛЕОНАРД: (сдаваясь и включаясь в игру.) Нет, нет, она актриса! Дивизия — это на поле боя, среди пуль.

— Лиам! Это ты, дорогой? — донесся до меня голос Сигне.

— Не думаю. Там кто-то танцует под эту музыку. Слушай, как ты можешь унюхать его посреди всего… этого?

БИЛЛ: Нуль? Ты говоришь, она — полный нуль? Она — нуль пустой? Тогда критики были правы!

— Да, — хрипло произнес я.

— От его запаха так просто не отделаешься, уж поверь.

— Что ты там делаешь в темноте, радость моя? — спросила она, влетая в комнату и разом зажигая всю иллюминацию. Сразу же вслед за ней появился Харви.

ЛЕОНАРД: Да не были они правы! Я не сказал «пустой», я сказал «герой»! Я говорил о герое! Или, точнее, о героине! Она очень хорошая актриса.

Запахи залежавшейся капусты, мази от прыщей и доброкачественного кожного заболевания преобразовались на капрале Шноббсе в странный аромат, дергающий нос, как пила струны арфы. Его нельзя было назвать мерзким, скорее, он был похож на своего хозяина: странный, вездесущий, неподдающийся забвению…

— А мы тебя ждали внизу. Даже в голову не пришло, что ты поднимешься рвать зубы. — Он расхохотался, словно удивительно удачно сострил.

— Ну, он же наш товарищ, так ведь? Разве он не должен помогать нам? — спросила Салли.

БИЛЛ: О героине? Теперь ты говоришь, тут замешана наркота?

За спиной Харви возник еще один человек, который, сняв пальто, облачился в белый халат.

— Мы обнажены, младший констебль!

ЛЕОНАРД: Гопота! Которая будет поджидать тебя в артистической, если ты не прекратишь!

— Сомневаюсь, что могу разделить вашу компанию. — Он говорил с сильным немецким акцентом. — В любую минуту ко мне может прийти клиент.

— Только формально. Эта грязь чрезвычайно прилипчивая.

БИЛЛ: Пусть только попробуют! Мои доберманы съедят их заживо!

— Посмотри на лицо Лиама, — прыснула в ладошку Сигне.

— Мы голые под грязью! — сказала Ангуа.



— Ты что, привидение увидел? — с игривым смешком спросил Харви.

— Да, но даже когда мы одеты, то под одеждой мы тоже голые! — уточнила Салли.

Ну, идею вы поняли. Гримеры вздыхали и закатывали глаза, когда мы совсем отбивались от рук, и, вероятно, задавались вопросом: «Боже мой, как у них сил хватает на целый день?» Но это был наш способ проснуться. А потом приходил Де Келли, невероятно лаконичный и спокойный, улыбающийся и укоризненно покачивающий головой над нашим наш идиотизмом. Де успокаивающе действовал на нас обоих, он всегда выслушивал, как мы с Биллом жалуемся друг на друга (что мы немедленно начали делать, как только популярность Спока начала расти, как я расскажу позже) и всегда щедро учил нас уму-разуму, в стиле классического доброго дядюшки.

— В «Мозге» доктор Захмайер лечит зубы американским студентам, — сказала Сигне. — Определить национальность человека можно, посмотрев, в каком состоянии у него зубы. Доктор Захмайер должен придать им европейский вид.

— Сейчас не время для логики! И не время, чтобы позволить Шнобби ухмыляться надо мной!

— Я проголодался, — объявил Харви. — Не отдать ли нам должное китайской кухне или мексиканской? Двинулись. — Он выставил пальцы, как стволы пистолетов, и Сигне подняла руки. — Обед за мной. Этот жуликоватый Джон Буль поставил на уши весь «Мозг», и наш всемогущий босс Мидуинтер готовит для него специальное задание.

После грима приходила пора отправляться на съемочную площадку или в репетиционную (хотя у нас практически никогда не было времени на репетиции). Каждую серию следовало снять за 6 дней или около того, так что работали без роздыху до 6-30 вечера, делая только небольшой перерыв на обед (обычно из столовой). В это время я, как правило, собирал телефонные звонки, в основном, от репортеров или людей, приглашающих меня на публичные выступления. Я старался за обед ответить на все, но вдобавок потребовалось установить телефон в машине. Никто о подобном не слыхивал до самого конца 60-х, но мне пришлось это сделать, потому что время было дороже всего. За те полчаса, что я ехал домой, я старался ответить на максимальное количество звонков, так, чтоб мне не пришлось висеть на телефоне весь вечер.

— Но он видел тебя в волчьей форме, так ведь? — сказала Салли.

— Что за задание? — спросил я.

Ради экономии времени я вдобавок завел себе красный велосипед, чтоб сберечь пару минут на дороге в столовую или в офис. Ну, тут я должен отвлечься, потому что любое упоминание об этом велике будет неполным без «Повести о Билле и Велосипеде».

— И что? — резко сказала Ангуа.

— Связанное с опасностью. Да-да-да-ди-ди-да-да, — замурлыкал Харви музыкальное вступление к одному из телесериалов.

— Ну, технически-то ты обнажена в такой форме?

— Какого рода опасность? — спросил я, хотя уже понял, что Харви под хмельком.

Я уже разгласил страшную тайну, что мой бывший звездный коллега — закоренелый шутник, но в некоторых отдельных случаях его склонность к розыгрышам превращалась в настоящую манию. Я так никогда и не пойму, почему, но именно мой велосипед превратился у него в навязчивую идею.

— Никогда не говори ему об этом!

— Пребывание в компании герцогини. — Харви показал на Сигне, которая в ответ шутливо шлепнула его. Мне пришло в голову, что они поссорились и не успели наладить отношения.

Началось все довольно невинно — Билл просто однажды спрятал велик на съемочной площадке и отдал назад со смешком, когда я взорвался и потребовал его вернуть — чтоб я мог покатить в столовую на обед. Но потом оно пошло по нарастающей, как всегда бывает с одержимостями. Не успел я оглянуться, как Билл заручился помощью кинооператоров, чтоб стянуть велик с помощью веревок и подвесить его к потолку в звуковом павильоне.

— С такого рода опасностью я справлюсь, — согласился я.

* * *

Кто-то может подумать, что все зашло далековато, но Билл только разогревался. В какой-то день мой несчастный велик обнаружился примотанным цепью к пожарному крану, а потом — в трейлере у Билла, под бдительным взором одного из самых злобных его доберманов.

Харви настолько оголодал, что у него хватило сил пройти лишь пятьдесят ярдов по улице, и, хотя Сигне порывалась ехать в нижний город, он не отказался от своего замысла и привел нас к настежь распахнутым дверям мексиканского ресторана, где меню было приклеено к окну. На полке высоко в углу стоял телевизор, и скороговорка испанского диктора соответствовала темпу боя на ринге. В нижней части экрана виднелись обитатели нижнего города, которые, благоухая «Герленом» и «Олд Спайс», вместе с остальной публикой наблюдали за бойней на ринге. Харви заказал полный набор мексиканских блюд, которые тут же появились на столе.

Шнобби Шноббс, тень в теплом красном свечении, подтолкнул локтем сержанта Колона.

В отчаянии я пошел на крайний шаг — закрыл проклятый велик в своем «Бьюике» и припарковал машину рядом со звуковым павильоном.

Он не переставая дурачился, изображая из себя снайпера и выражая таким образом свой сарказм по отношению ко мне. Сигне вела себя сдержанно и все время держала меня за руку, хотя я заметил, что она побаивалась Харви.

— Не нужно сидеть с закрытыми глазами, сержант, — сказал он. — Здесь все легально. Это художественное прославление женского тела, как говорит Смуглянка. К тому же она все равно одета.

Билл, разумеется, утащил «Бьюик» на буксире.

— Что ты вечно ерзаешь? — спросил ее Харви.

— Две кисточки и сложенный носовой платок — это не одежда, Шнобби, — сказал Фред, вжимаясь в сиденье.

Но, возвращаясь к вопросу экономии времени. Среди причин, по которым я старался беречь каждую минуту, была не только сверхурочная работа над сериалом, но и то, что я тратил на поездки практически каждые выходные. Я редко отказывался от участия в каком-либо мероприятии за плату, поскольку знал, что сериал не вечен. Я повидал немало друзей-актеров, которые работали в сериалах в течение нескольких лет и прогуливали весь доход, а потом, когда сериал закрывали, опять были вынуждены искать работу — без стабильного дохода и денег в банке.

— Здесь так жарко. Ты не против, если я зайду в дамскую комнату и сниму пояс?

Розовая кошечка! Ради всего святого, он служил в Армии и Страже, а мужчине в мундире трудно не увидеть одну, две… Или даже три, как он сейчас припоминает… И как верно заметил Шнобби, балерины в Опере почти ничего не оставляют тебе для воображения, по крайней мере для воображения Шнобби. Тем не менее, балет считается Искусством, несмотря на нехватку урн и постаментов из-за их дороговизны, и, что самое важное, балерины не вращаются на шесте вверх тормашками.

— Валяй, — кивнул Харви. — Веселись.

Я тихо поклялся себе, что со мной и моей семьей такого не случится. Я смотрел на «Звездный путь» как на возможность скопить денег и материально обеспечить будущее, и именно этим и занимался. Мы вели очень скромный образ жизни и откладывали деньги, чтобы потом дать детям образование.

Но Сигне не пошевелилась. Она не отводила от меня взгляда.

Хуже всего было то, что он уже заметил среди зрителей пару знакомых. К счастью, они не увидели его, то есть, каждый раз, когда он бросал на них косые взгляды, они смотрели совершенно в противоположную сторону.

Со словом «пояс» проблема обрела ясность. Человеком в зубоврачебном кресле был горбоносый продавец женского белья Фраголли, наш «контакт» в Ленинграде. Он ровно ничего не знал об Америке. Чего ради ему понадобились услуги американского дантиста? Харви и Сигне слишком поспешно вытащили меня оттуда.

— А сейчас будет по-настоящему трудное место, — общительно зашептался Шнобби.

Так что, каждый раз, когда мне предлагали где-нибудь выступить за плату, я соглашался. Это значило, что я покидал студию в 5–6 часов вечера в пятницу, и летел на ночном рейсе к месту назначения. Я прилетал на Восточное побережье примерно в 6–7 утра в субботу, и садился на последний авиарейс в воскресенье вечером. Я помню, как пару раз возвращался в Лос-Анджелес в 2–3 часа утра в понедельник, отправлялся прямо в студию, вваливался к себе в артистическую и перехватывал несколько часов сна на кушетке. И потом оттуда отправлялся прямо в гримерную.

— Так, ясно, — сказал я, пережевывая мексиканский деликатес. — Вы на пару одурачили меня. — Я встал из-за стола.

— Э… и что? — Фред Колон опять зажмурился.

Сигне с силой схватила мня за руку.

Разумеется, я был не единственным на съемочной площадке «Звездного пути», у кого было изматывающее расписание. Джину Родденберри лучше всего работалось в темноте. Он проводил на съемочной площадке целый день, разбираясь с различными проблемами, а потом сверхурочно, под ужасным давлением, писал или переписывал сценарий до 5-30 утра. Очень часто мы приходили с утра на студию и обнаруживали, что сцена, которую мы должны снимать сегодня, переделана, и что она стала гораздо лучше, потому что Джин ночь напролет ее переписывал. Потом он отправлялся домой, спал до 11 утра и возвращался на студию к обеду.

— О, это Тройной Штопор…

— Не уходи, — попросила она.

За сверхурочную работу нам всем пришлось расплачиваться. Я вынужден был серьезно озаботиться сохранением запаса энергии, и у меня по сей день осталась привычка держать банку с медом в своем трейлере или артистической. На съемках «Звездного пути» я примерно в 3–4 часа дня набивал рот медом, просто чтобы продержаться. Еще я приучился очень легко обедать, чтоб не меня не разморило. Чтобы преуспеть в работе, требующей большой скорости и концентрации, мне нужно было сохранять дисциплину и стараться изо всех сил.

— Слушай, а руководство клуба не возражает, что ты сюда приходишь? — выдавил Фред, еще сильнее вжимаясь в кресло.

— Вы оба врали.

Конечно, не все на съемочной площадке воздерживались от плотных обедов. Одним жарким августовским днем мы с Биллом были заняты в сцене, которая состояла из драки со злодеями, за которой следовал разговор между Кирком и Споком. Мы тщательно отрепетировали драку и выучили наш диалог, так что, когда настало время включить камеры, все пошло безупречно: Кирк и Спок легко раскидали громил и перешли к диалогу.

Сигне уставилась на меня широко открытыми грустными глазами.

— Останься. — Она заглянула мне в глаза, перебирая мои пальцы.

Ну, почти безупречно, да. В то время как мы с Биллом обменивались репликами, я услышал рядом чудной рокочущий звук. Я не мог понять, что это за шум и откуда именно он исходит, но по странному блеску в глазах Билла было ясно, что он тоже его слышит.

— Нет, им нравится, когда в зале сидит стражник, — ответил Шнобби, не сводя глаз со сцены. — Они говорят, что люди ведут себя примерно. В любом случае, я прихожу, только чтобы проводить Бетти домой.

Боксеры на экране обменялись ударами и разошлись.

— Бетти — это кто?

Но камеры продолжали снимать, так что мы храбро продолжали делать свое дело, и только в самом конце сцены до меня внезапно дошло, что случилось. Похоже, один из каскадеров, принимавших участие в драке, упал «без сознания» на пол — и расслабился, зная, что его работа уже сделана, и умудрился заснуть. Этот странный рокочущий звук был его громкий храп!

— Нет, — отрезал я.

— Смуглянка — это ее сценическое имя, — объяснил Шнобби. — Она говорит, что экзотическая танцовщица по имени Бетти никому не будет интересна. Она говорит, что к такому имени больше подходит квашня с тестом.

Кроме того, за нахождение «в характере» Спока на съемках мне приходилось платить еще кое-чем. Конечно, я много смеялся с Биллом по утрам и, иногда, на съемочной площадке, дуракаваляние — естественный способ сбросить напряжение и усталость. Но время от времени, когда становилось по-настоящему весело, я уходил прочь из страха, что у меня возникнут сложности с вхождением в роль. Я сохранял «Споковский режим» даже не находясь под прицелом объективов, потому что верил, что смогу выполнять свою работу лучше, если не буду прерываться. Таким образом, если я уже буду Споком, когда включатся камеры, мне не придется полсцены нащупывать персонажа.

Не выпуская моей руки, она подняла ее, и кончики пальцев оказались в ее полуоткрытом нежном рту. Я отдернул руку.

Колон опять закрыл глаза, пытаясь отогнать от себя мысли о связи между бронзовой гибкой фигуркой и квашней теста. —

Один из мужчин за угловым столиком говорил: «...Название острова, где впервые дала о себе знать самая могучая сила природы, — поэтому купальные костюмы и называются бикини». Слушатели расхохотались, а я торопливо вышел на улицу.

Так что, чем дольше я оставался в роли Спока, тем лучше становилась моя актерская игра. Однако слишком долгое погружение в вулканский дух оказывало побочные эффекты на Нимоя-человека. Созданный мной персонаж вскоре зажил своей собственной жизнью, и это он начал влиять на меня, а не наоборот!

По-моему, мне нужен свежий воздух, — простонал он.

Освещенные витрины магазинов бросали на улицу желтые прямоугольники света; тут и там стояли компании мужчин, разговаривая, споря и заключая пари. Когда на них падал свет, они превращались в экспонаты из музейных витрин. В воздухе разливалась странная голубизна, свойственная тропическим ночам, и чувствовались ароматы тмина и горячего чили. Я шел по пути, который мы недавно проделали, минуя островки желтого света и магазинные витрины, за которыми крохотные фигурки боксеров продолжали вести яростную молчаливую войну. Миновав группу мексиканцев, я пустился бежать. Увидев Библию в витрине, я влетел в двери Захмайера и поднялся по лестнице. В дверях приемной стоял человек в рубашке с короткими рукавами, который обмахивался соломенной шляпой. Под мышкой у него висела массивная кобура, а за ним виднелся полицейский в синей рубашке с галстуком-бабочкой, белом шлеме и бриджах.

Обитание в Споковой голове превратилось в сидение на паровом котле. В конце концов, подавление эмоций — это неестественно. Тед Старджон, написавший «Время амока», был прав — в конечном счете что-то обязано проявиться!

— Ох, это еще не все, сержант. Следующей будет Брокколи. Она может коснуться своего затылка ногами, представляешь…

— Что за спешка? — надвинулся на меня высокий коп.

— Что тут происходит? — спросил я. Для полицейского немедленный ответ на заданный вопрос всегда является несомненным признаком вины.

В моем случае я обнаружил, что вскоре стал подвержен внезапным вспышкам эмоций. Иногда я предчувствовал их появление и прятался в укромном уголке, пока буря не проходила. Однажды на меня нашло, когда я обсуждал сценарий с Джином Родденберри в его офисе.

— Я не могу в это поверить! — сказал Фред Колон.

Владелец соломенной шляпы водрузил ее на голову, извлек из воздуха зажженную сигару и затянулся ею.

— Она может, я сам видел…

Я помню, что сказал ему что-то вроде:

— Мертвый тип в зубоврачебном кресле. А теперь ты ответишь на мой вопрос. Ради Бога, кто ты такой? — Рев сирены заглушил голоса, и у дверей взвизгнули шины.

— Я не верю, что бывают танцовщицы по имени Брокколи!

— Я английский репортер, — ответил я. — И интересуюсь местной спецификой.

— ОК, Джин, тут на странице 52 Спок участвует в драке, но я думаю, что он нашел бы способ обойтись без всякого насилия…

По лестнице с грохотом взбежали еще два копа, держа наготове служебное оружие. Сирена, хоть и выключенная, еще долго не могла успокоиться. Один из копов, возникших у меня за спиной, защелкнул мне на запястьях наручники.

— Ну, раньше ее звали Конфетка, сержант, но после того, как она узнала, насколько брокколи полезнее для здоровья…

А Джин, облаченный в свой обычный свитер и мятые слаксы, хмуро ответил, глядя в собственную копию сценария:

— Отведите этого типа в участок, — тем же неторопливым голосом распорядился детектив с сигарой. — И покажите ему местную специфику. Может, он расскажет, каким образом ему удается узнавать об убийствах раньше полиции.

— Капрал Шноббс!

— Да ладно, Леонард, нам нужно тут активное действие. Спок понимает, что в данное время применение насилия необходимо…

— Меня интересует только местная специфика, — возразил я. — А не связанные с ней неприятности.

— Ну, если ты подумаешь об этом, Джин, то, возможно, удастся найти способ перейти к активным действиям без мордобоя…

Звук доносился из-под стола.

Сирена продолжала издавать низкое стенание.

— Леонард, в теории я совершенно с тобой согласен, но времени-то нет! Студия и так дышит мне в затылок. У меня осталось всего два дня, чтоб закончить уже следующий сценарий!

Шнобби уставился на Фреда Колона и затем кинул взгляд вниз.

— Аккуратнее обращайтесь с этим англичанином, — предупредил детектив, — мы не хотим, чтобы в наши дела лез Скотланд-Ярд.

— Не нужно ничего глобально переделывать. Но Споку, чтобы применить силу, потребовалась бы гораздо более сильная мотивация! Я уверен, ты мог бы…

— Да? — рискнул он с осторожностью.

Полицейские расхохотались. Детектив, должно быть, имел звание не ниже капитанского.

— Леонард, ради всего святого, я же тебе сказал…

— Это сержант Ангуа, — сказал пол.

Водитель препроводил меня вниз и, подвергнув обряду «руки-на-крышу», обыскал. Мне оставалось лишь смотреть на здание с вращающейся световой рекламой на крыше.

— Джин, успокойся. Я не пытаюсь осложнить тебе жизнь, я просто прошу…

— Оу? — сказал Шнобби.

— Привет, Берни, — услышал я за спиной голос Харви.

Ну, вы поняли. Джин уперся, я напрягся, мы наговорили лишнего.

— Что это за место? — продолжал голос.

— Здорово, Харв, — ответил детектив.

— Клуб Розовая Кошечка, сержант, — послушно ответил Шнобби.

И вдруг меня захлестнуло чувство отчаяния, выходящее далеко за рамки этого конкретного разговора о сценарии. Истощение, стресс и все часы, проведенные в шкуре вулканца, наконец, меня настигли — и я обнаружил, что изо всех сил пытаюсь сдержать слезы, настолько мощная волна эмоций на меня обрушилась.

— О, боже. — Внизу произошли какие-то переговоры и затем голос сказал:

Голоса у них были спокойные и расслабленные. Наклейка на бампере полицейской машины гласила: «Ваша безопасность — это наше дело».

— Там женщины есть?

Моя «вулканская подготовка» позволила мне сохранить хоть какой-то контроль. Я поднялся и хрипло сказал: «Прости, Джин, но мне нужно идти».

— Да, сержант. Э… Что вы там делаете?

— Он один из наших ребят, Берни. Генерал выразил пожелание, чтобы сегодня вечером я его отправил в Нью-Йорк.

— Отдаю тебе приказания Шнобби, — отрезал подземный голос. — Так есть там женщины или нет?

По тени удивления на его лице мне было ясно, что он увидел, что я на грани рыданий. Чтобы спасти нас обоих от неловкой ситуации, я поспешил прочь, прямо к себе в артистическую, и оставался там, пока буря не миновала.

Коп кончил обыскивать меня и приказал:

— Ага, тут их полно.

— Садись в машину.

Спок вторгся даже в мою личную жизнь. У меня уходили почти все выходные, чтобы расслабиться и «девулканизироваться» до такой степени, чтоб начать свободно выражать чувства. И к этому времени практически наступало утро понедельника.

— Хорошо. Пожалуйста, попроси одну из них спуститься в подвал с бочками. Нам нужны пара ведер горячей воды и несколько полотенец, понял?

— Если генерал берет ответственность за него... — пожал плечами детектив, — но понимаешь, он мне может еще понадобиться.



Шнобби осознал, что музыканты прекратили играть, и Смуглянка замерла в полупадении. Все прислушивались к говорящему полу.

— Да, сержант, — ответил Шнобби, — я понял.

— Ясно, ясно, ясно, — затараторил Харви. — Слушай, я не отходил от него последние три часа, Берн.

ЖЕНА: Милый, чем бы ты хотел заняться на выходных?

— И чистую одежду. И, — под полом опять пошептались, — еще несколько ведер воды. И щетку. И расческу. И еще одну расческу. И еще полотенец. О, и еще пару туфлей размерами шесть и… четыре с половиной? Что, правда? Так, ладно. Фред Колон с тобой, или это был глупый вопрос?

Фред откашлялся.

— О\'кей, — согласился детектив. — Но за тобой остается должок.

МУЖ: Чем-нибудь спокойным. В остальном предпочтений у меня нет.

— Я здесь, сержант, — отрапортовал он. — Но я пришел только для того, чтобы…

— Отлично. Я хочу позаимствовать у вас набор нашивок. У меня плохие предчувствия, и я не хочу, чтобы хоть кто-нибудь забыл о том, что я сержант. Есть с собой пара нашивок?

— Да понимаю, Берни. Я поговорю с генералом на этот счет.

ЖЕНА: Почему бы нам не сходить в кино?

— Сейчас полная луна, — многозначительно шепнул Фред Шнобби, как мужчина мужчине, и добавил вслух: — Да, сержант! Это займет всего лишь…

— Будь любезен.

— Нет, не займет! Потому что тут внизу ждут оборотень и вампир, ясно? У меня сегодня исключительно плохие волосы, а у нее болят зубы! Или мы появимся здесь через десять минут в человеческом виде, или мы появимся здесь по-любому!

МУЖ: Было бы превосходно. Что ты хочешь посмотреть?

Мне оставалось лишь радоваться, что близился срок выборов. Он крикнул двум копам, чтобы они оставили меня в покое.

— Что? — шепот продолжился. — Почему свеклу? Во имя богов, с какой стати в женском шоу понадобится свекла? Что? Ладно, яблоко подойдет? Шнобби, младшему констеблю Хампединг требуется яблоко, срочно. Или что-то еще, во что она могла бы впиться зубами. И немедленно!

ЖЕНА: Ну, не то, чтоб там шло что-нибудь, что мне было бы и правда интересно…

— Вернемся, и ты закончишь свои бобы с перцем, — похлопал меня по плечу Харви. — Вот так люди и зарабатывают себе несварение желудка, когда в середине обеда вылетают из-за стола.

* * *

МУЖ: Тогда отправляться в кино нелогично. Нам нужно рассмотреть альтернативы.

— Несварение желудка меня волнует меньше всего, — буркнул я.

Кофе это всего лишь один из способов укорачивать свою жизнь. Ваймс выпил две чашки, умылся и даже попытался побриться, и почувствовал себя вполне по-человечески, если отвлечься от ощущения, что голова у него набита ватой. Наконец он решил, что пришел в себя настолько, насколько можно было рассчитывать и теперь ему по плечу довольно длинные вопросы. Его провели в Продолговатый Кабинет.

ЖЕНА: Леонард… ты опять!

— А, коммандер, — сказал лорд Ветинари, поднимая голову после продуманной паузы и отодвигая в сторону бумаги. — Благодарю, что пришли. Вас можно поздравить, как мне сказали?

Раздел 7

МУЖ: Что опять?

— С чем же, сэр? — сказал Ваймс, принимая свое особое, бессмысленное, Ветинари-разговорное выражение лица.

Нью-Йорк

ЖЕНА: Говоришь, как Спок!

— Да бросьте, Ваймс. Только вчера всем казалось, что город стоит на пороге расовой войны и, внезапно, он больше не стоит. Эти банды выглядели довольно устрашающе.



— Когда мы там появились, большинство из них спало или задирало друг друга, сэр. Мы всего лишь расчистили место, — предложил Ваймс.

«Время обнажения» было седьмой серией, которую мы сняли, примерно через четыре или пять недель после «рождения» Спока в «Корбомите». Но я включаю ее сюда, поскольку он был для вулканца определяющей серией, той, после которой мне — и зрителям — окончательно стало ясно, кто такой Спок. В каком-то смысле, она завершила превращение, которое началось с той самой фразы: «Поразительно…»

Эй, зазывай, обнимай и ласкай, Купец из Лондона весь в пурпуре и красном, Шелковый воротник и золотой шлем, Как весело он выступает, купец. Колыбельная
— И в самом деле, — сказал Ветинари. — Это было просто изумительно. Ах да, прошу, садитесь. Совершенно необязательно стоять передо мной, как капрал на дежурстве.

«Время обнажения» также ознаменовалось моим первым серьезным столкновением со сценаристом касательно изображения Спока.

— Не понимаю, о чем вы, сэр, — ответил Ваймс, с благодарностью опускаясь в кресло.

Глава 20

Серия была создана нашим очередным продюсером, Джоном Д.Ф.Блэком, который выступил с весьма интригующей идеей, позволявшей развить внутренний мир персонажей и дать им действительно предстать вживую перед зрителями. Все, знакомые с сериалом, вероятно, вспомнят этот эпизод, ведь он до сих пор популярен у фанатов. Задумка была такова: команда «Энтерпрайза» оказывается зараженной вирусом, который устраняет внутренние ограничения и позволяет проявиться «тайной сущности». Например, Сулу буянил по всему кораблю со шпагой наперевес (и, как выяснилось, Джордж Такей на самом деле втайне мечтал быть Эрролом Флинном, и мы не могли заставить его угомониться, когда камеры выключились).

— Не понимаете? Это относилось, Ваймс, к скорости, с какой обе партии одновременно умудрились отключиться при помощи горячительных напитков…?

Это была великолепная идея. Но в моем случае оригинальный черновик Джона концентрировался исключительно на смешном и легкомысленном. Предполагалось, что Спок выходит из турболифта в коридор, где к нему пристает кто-то из команды и пририсовывает вулканцу усы. Далее Спок разражается слезами и, пошатываясь, удаляется по коридору.

— Не могу знать, сэр. — Это была автоматическая реакция, которая значительно упрощала жизнь.

В пять часов утра Манхэттен был сизым от холода. В жаркой духоте южного Техаса ничего не стоило представить, что лето уже наступило, но мне хватило тридцати секунд в Нью-Йорке, чтобы расстаться с этой иллюзией. Я миновал центр Манхэттена с водителем генерала Мидуинтера в «кадиллаке», сиденья которого покрывали леопардовые шкуры. В пять утра в центре Манхэттена жизнь замирала. В этот час город стал тих и неподвижен. К дверям городских больниц уже подвозили гробы, но пока они стояли пустыми. Закрылся последний кинотеатр на Сорок второй улице, и даже бильярдные сложили кии и задраили двери. Такси уже убрались с улиц, но уборщики в офисах еще не появлялись. Распрощались с последними посетителями модные рестораны, а кафе еще не подавали признаков жизни. Бездомные бродяги и пьяницы, обмотавшись газетами, растянулись на неприметных скамейках Баттери-парка. На рыночной площади они жались вокруг металлических бочек, в которых горели костры. Газетные отделы новостей отпустили на отдых свои машины с радиотелефонами, ибо в такой холодине даже грабители предпочитали отсиживаться по домам, к огорчению патрульных полицейских, которые с удовольствием отогрелись бы в участке. Семьдесят тысяч бродячих котов города, поохотившись на голубей в Риверсайд-парке и погоняв крыс на Норвежской набережной, тоже устроились поспать под длинными рядами запаркованных машин. Смолкло даже испано-говорящее радио. Единственными признаками жизни остались шипение сжатого пара, столбы которого со скоростью триста миль в час вылетали из вентиляционных решеток, и шуршание сырых газет — сколько видел глаз, они носились по длинным улицам, над которыми занимался кровавый рассвет.

— Нет? Похоже, Ваймс, что, пока они разогревали себя перед потасовкой, и троллям и дварфам было предложено то, что, как я полагаю, они приняли за пиво?

Это была забавная сценка, зрелищная и оригинальная. Но она меня ужасно беспокоила. К тому времени я достаточно хорошо познакомился со Споком, чтобы знать, что чувство собственного достоинства было важнейшей частью личности вулканца. Инцидент с рисованием казался мне бессмысленным унижением его достоинства — и противоречил всему, что я о нем знал. По собственным ощущениям я был уверен, что Спок никогда не позволил бы себе разрыдаться в присутствии этого члена команды, он сохранял бы самоконтроль любой ценой и не позволил бы барьерам пасть, покуда не нашел места, где мог бы остаться в одиночестве.

— Они нади… напивались в течении всего дня, сэр, — отметил Ваймс.

Миновав Бродвей, машина остановилась на Уолл-Стрит у стеклянной скалы, уступы которой, отражая здания поменьше, создавали впечатление, словно те заключены в ней. Худой человек в рубашке внакидку, вооруженный пистолетом, открыл стеклянные двери и, впустив меня, снова запер их, после чего, скрипя ботинками, провел к лифту, на дверях которого висела табличка: «Экспресс. Остановка только на этажах 41 — 50». Человек с пистолетом задумчиво разминал челюстями жевательную резинку; говорил он полушепотом, что свойственно для тех, кого поднимают ночью.

— В самом деле, Ваймс, и, возможно, именно поэтому дварфийский контингент был не слишком осторожен в принятии излишков пива, которое было значительно… усилено? В окрестностях Саторской до сих пор пахнет яблоками, Ваймс. Это наводит на мысли, что на самом деле они пили смесь крепкого пива и дергача, который гонят из яблок…

Я изложил вышеупомянутые сомнения Джону, и он согласился переписать сцену в том ключе, что Спок сражается с эффектами вируса, а затем спешит в пустую комнату, где борется за то, чтоб вернуть самоконтроль.

— Ммм, в основном из яблок, сэр, — услужливо поправил Ваймс.

Ну, вы должны понять, что у сценаристов-продюсеров телевизионного сериала чрезвычайно тяжелая работа. Они вечно крутятся как белки в колесе. Как только они вытаскивают из пишущей машинки последнюю страницу сценария, кто-нибудь приходит и говорит: «Тут проблема со вторым актом, сценарий надо полностью переписать». Разумеется, предполагается, что к этому времени они работают уже над следующим сценарием, без всякой возможности сделать паузу и перевести дыхание, так что они совсем не рады, когда актеры не позволяют им закончить работу.

— Точно. Коктейль, известный как ерш. А что касается троллей, можно было бы поразмышлять, насколько трудно сделать их пиво более разъедающим, чем есть. Тем не менее, Ваймс, вы когда-либо слышали, что, смешивая соли различных металлов с пивом, можно получить напиток, который называется Лагларр или «Большой молот»?

— Просто удивительно, — сказал он, в третий раз нажимая кнопку лифта, — до чего дошла современная наука.

— Никогда не слышал о таком, сэр.

«Ни за что, — категорически сказал Джон. — У нас совершенно нет времени, Леонард. Просто сыграй так, как написано».

— Верно, — согласился я. — Это только вопрос времени — машины будут нажимать кнопки, вызывая людей.

— Ваймс, часть плиток на площади была буквально изъедена им!

— Сожалею, сэр.

Но к тому времени вулканец уже стоял за моим плечом, и я был непоколебим в решимости не дать умалить его достоинство просто ради мимолетной шутки. И, что настолько же важно, я чувствовал, что мы можем упустить шанс показать что-то большее.

Когда сдвигающиеся створки дверей скрыли его из виду, он все еще повторял мои слова. Лифт взлетел с такой скоростью, что у меня заложило уши; обозначения этажей мелькали, как номера в бинго. Звякнув, он остановился. Меня встретил человек в белых брюках и шерстяной рубашке, надпись на которой говорила о его принадлежности к спортивному клубу Мидуинтера.

Ветинари забарабанил пальцами по столу.

— Что бы вы сделали, если бы я задал вам откровенный вопрос, Ваймс?

Так что я пошел к Джину Родденберри. Джин выслушал меня очень вдумчиво и сказал: «Ты прав. Это правда не подходит к характеру Спока. Не волнуйся, я разберусь».

— Пошли, приятель, — улыбнулся он и двинулся по коридору, с шуршанием рассекая воздух белым полотенцем.

— Я бы откровенно соврал вам, сэр.

— Тогда я не буду спрашивать, — сказал Ветинари с легкой улыбкой.

Я вернулся к работе на съемочной площадке и через час или чуть позже ко мне пришел Джон Блэк и со слегка недовольной миной произнес:

— Благодарю, сэр, я тоже не буду врать.

В конце коридора находился спортивный зал. В самом центре его, методично вращая педали, на велотренажере сидел генерал Мидуинтер в широких белых шортах, белой майке и белых же шерстяных перчатках.

— Куда вы разместили арестованных?

— Ну ладно. Говори, что у тебя на уме.

— Иди сюда, мальчик мой, — подозвал он меня. — Ты явился как раз вовремя. — Его лицо выражало явное удовлетворение эффективностью своей организации, которая доставила посылку точно в срок. — Я слышал, ты несколько перенапрягся в ходе моего курса Активной Тренировки. — Глянув на меня, он подмигнул. — А я хочу доехать на этой штуке от Нью-Йорка до Хьюстона.

— Мы распихали их по полицейским участкам, — ответил Ваймс. — Когда они проспятся, мы польем их водой из шланга, запишем имена, выпишем штрафы за ношение оружия и распитие горячительных напитков и выкинем их на улицу.

— Дело в противостоянии чувств и логики, — ответил я. — Любовь против математики, горе против пи-эр-в квадрате.

— Пять и три четверти, — сказал инструктор спортзала.

— Их оружие имеет для них важную культурную ценность, Ваймс, — сказал Ветинари.

— Да, сэр, я знаю. Но у меня самого есть очень сильное культурное предубеждение против вышибания моих мозгов и отрезания моих ног по колено, — ответил Ваймс, подавляя зевок и морщась от боли в ребрах.

Мидуинтер продолжал молча крутить педали и через несколько секунд обратился ко мне:

Джон вернулся восвояси и на основе этих крох информации написал чудеснейшую сцену для Спока, которую сейчас можно увидеть во «Времени обнажения». Подвергшись заражению, вулканец находит уединенное место, где он мог бы переждать эмоциональную бурую, и там бубнит таблицу умножения в попытках вернуть самоконтроль. Но все без толку. И пока он убеждает себя: «Я вулканец! Я контролирую свои чувства! Контролирую свои чувства!» — он, наконец, ломается, и мы узнаем источник его горя: он никогда не мог заставить себя сказать своей человеческой матери, что любит ее. Я сожалею о всех расстройствах, которые принесло Джону переписывание сценария, но очень благодарен за результат, потому что эта сцена действительно позволила показать нашим зрителям внутренний конфликт, движущий вулканцем.

— Что же, верно. Кто-нибудь пострадал во время операции?