– А сколько мы всего порастеряли.

– Да, и крали у нас эти черновики, и в каминах мы их сжигали…

– Ну, если б все сохранилось, был бы ты на пару сотен миллионов богаче. Подумаешь.

Пол расхохотался.

– А мне, знаешь, чего жаль? – задумчиво произнес Ринго. – Песни, которую я написал в России. Для русской девчонки. Не побоюсь этого слова, шедевр.

– Как «Осьминожий сад»?

– Лучше. Попытался вспомнить – не могу. Все ускользает: и мотив, и лирика. Только отдельные слова помню: «Сноу-тайм, сноу-вайт, сноу-вайф»… А как ты думаешь, тех русских девчонок посадили? За связь с нами? Я свою часто вспоминаю… Казалось: сколько их было, таких поклонниц! А вот поди ж ты! Россия! Редкое сочетание ума, чистоты и невинности… И любви… Нет, правда, ты думаешь: их действительно посадили, как нас стращали?

– Нет! Мы же никому не рассказали про наши русские приключения, как и обещали этим чекистам. К тому же, знаешь, я ведь тридцать пять лет спустя нашел свою Нину.

– Да ты что?! Ты не рассказывал!

– Представь себе! Когда ездил с туром в Москву в две тысячи третьем, попросил организаторов, чтобы они ее отыскали. Не знаю зачем. Никогда так не делал. Ни с кем. Нигде. А тут пробило (как молодые говорят) на ностальгию. В общем, нашли мне ее, Нину. Пятидесятилетняя матрона. Но выглядит очень неплохо. Я выделил полчаса для разговора. Подарил ей наш диск. Тот самый, «Сержант Пеппер», о котором мы с ней в ту ночь разговаривали. Спросил, может, помочь ей деньгами. Она рассмеялась: «Я, конечно, не так богата, как вы, сэр Пол, однако, поверьте мне, ни в чем не нуждаюсь». Обеспеченный муж и все такое. А знаешь, кем она тогда, в шестьдесят восьмом, была?

– Школьницей? – наивно поинтересовался Ринго.

– Не в этом дело! Из-за чего нас быстренько тогда из Советского Союза выставили?

– Ну?

– Внучкой члена Политбюро. А Политбюро – это у русских правительство тогда было такое. Ареопаг правителей. Человек восемь Самых Главных. А сейчас у них таких двое. Демократия.

Однако Ринго не интересовало политическое устройство России.

– А моя? – вскинулся он. – Как же ее звали-то? Ты у своей не спросил про нее?

– Конечно, спросил. Твоя Натали довольно рано вышла замуж за известного хоккеиста, у нее дочка родилась, Джулия, а теперь есть и внучка по имени Мишель… Только вот она сама, Наташа, погибла. В автомобильной катастрофе. Уж четверть века назад, наверное.

– Ох, как жалко!.. Я ее и правда часто вспоминал. И даже думал: та русская Натали – одна из немногих девчонок на всем белом свете, на которой я мог бы жениться не раздумывая. Давай, Макка, помянем ее.



Наши дни

Павел Синичкин

Где-то на седьмом небе

То было наше первое совместное путешествие.

Мы бы уехали раньше, да только у меня, как оказалось, закончился загранпаспорт. Пока его оформляли, мы успели, что называется, как следует проверить свои чувства.

Но жениться пока не женились. Не скрою, виной тому был я. Римка готова бежать под венец хоть завтра. Но, во-первых, после тридцати старому холостяку (к каковым я себя отношу) решиться на перемену образа жизни особенно сложно. А потом – женщины меня все-таки предавали (одна Калашникова со своим итальяшкой чего стоит!). Поэтому я не готов безоглядно отдать всего себя даже хорошо знакомой девушке.

Однако мы с Риммой – вместе.

С того самого дня, как завершилось расследование, которое я назвал для себя «Дело о внучке битла». Слишком ярок и заметен (для меня) был афронт с Мишель Мониной. Поэтому я попытался его компенсировать любовью с более мирной особой. Мы с Римкой сначала выпили в офисе, потом зарулили в бар, затем на такси отправились к ней на «Академическую»… И проснулись утром в объятиях друг друга. И, что самое интересное – МНЕ ПОНРАВИЛОСЬ. Была суббота, Римма приготовила мне завтрак, и мы не расставались целый день: поехали на водохранилище, ночью сходили в кино… И с тех пор вместе, вот уже три месяца.

Разумеется, с Мишель я больше не вижусь – однако много слышу про нее. Ее мечта о пиаре сбылась. Она при соучастии своего любовника и продюсера Желдина активно делает музыкальную карьеру. Ее песня «Сноувайт», написанная якобы Ринго Старром (а может, и вправду Ринго Старром?), прогремела не только в России, но и за границей. Действительно, очень яркий и запоминающийся оказался у нее мотив.

Разумеется, представители обоих оставшихся в живых битлов выступили с опровержением. Однако эту историю все равно на разные лады склоняли в последние месяцы таблоиды и телевидение по обе стороны Атлантики: о якобы таинственной и секретной поездке «Битлз» в СССР в феврале шестьдесят восьмого. В ответ на обвинения в подлоге Мишель потребовала у бывшего ударника популярного ансамбля генетической экспертизы. Скандал вспыхнул с новой силой.

Человек, который мог бы пролить свет на эту историю, Петр Ильич Васнецов, интервью категорически не дает. Он по-прежнему живет в своем имении в Щербаковке. Переживания не слишком сказались на его здоровье – он разве что слегка похудел и осунулся. Но по-прежнему гуляет ежедневно по два часа.

Любовь Толмачева, получившая от руки своего любовника сотрясение мозга, полежала в больнице – и вернулась на дачу к Васнецову. Он простил ее.

Навещает Петра Ильича и его правнучка Мишель. Только отношения с внучкой Юлией (и Евгением) у деда так и не восстановились.

Все преступления, случившиеся в рамках «Дела о внучке битла», правоохранительным органам (не без моей подсказки) удалось списать на Бачеева. Он, оказывается, ограбил квартиру Мишель (что соответствует действительности). Похитил оттуда драгоценности и шубы (правда). И автограф с песней битла (вранье). Пальчиков своих ворюга в квартире на Чистых прудах не оставил – зато не поскупился на пару волосков с рук и шерстинки с куртки. Их сравнили с материалом, что нашелся в его квартире. Провели ДНК-экспертизу. Образцы идеально совпали.

Кроме того, на грабителя и мошенника повесили другие противоправные деяния. И это устроило всех (включая нас с Римкой). Итак, именно наш злодей, по выводам следствия (а не продюсер Желдин, как было на самом деле), проник обманным путем в квартиру Василисы Кирпиченко. С целью отвести от себя подозрения он якобы подбросил ей драгоценности и автограф с легендарной песней. Ну а затем анонимным звонком навел правоохранительные органы на Василису.

В итоге бедную женщину освободили из-под стражи и сняли с нее все обвинения. Ну а Мишель поступила благородно: выплатила мне за раскрытие дела гонорар. Несколько меньший, чем обещала, но все-таки.

Бачеева так и не нашли.

В тот день, когда мы с ним столь впечатляюще познакомились на лестничной площадке, он попытался пересечь границу в аэропорту Шереметьево. У него при себе был загранпаспорт и билет на Цюрих. Злодей благополучно зарегистрировался на рейс и прошел таможню.

Однако я ведь не зря звонил тогда своему корешу Перепелкину с просьбой поставить Бачеева в стоп-лист на границах. Подполковник выполнил мой заказ. В итоге: когда преступник протянул пограничнице паспорт, случилась очевидная заминка. Прапорщик принялась куда-то звонить. И тогда нервы Бачеева не выдержали, и он, оставив в руках девушки свой документ, сбежал.

Ему удалось выбраться из переполненного милицией аэропорта, и он исчез где-то на просторах России. Пока его не нашли.

– Как ты думаешь, – вдруг спросила Римка (она сидела рядом со мной в самолетном кресле), – а почему Бачеев ударил тогда по голове свою кралю Толмачеву?

– Как почему? – удивился я. – Чтоб не делиться.

– А как бы ты поступил на его месте?

– Что значит «как»? Точно так же.

– Да ты шутишь, Пашенька! Оговариваешь себя. Ты не такой. Ты до-о-обрый!

Я пожал плечами.

– Ты меня еще не знаешь. Легко быть добрым, когда речь идет о сотне до зарплаты. А когда в руках миллионы, еще неизвестно, как ты себя поведешь.

– Очень жаль, что Бачеев перед своим исчезновением так и не сказал никому кодового слова, – вздохнула Римка. – Я бы тебя проверила.

И тут я вспомнил день, когда настиг злодея близ его квартиры. Итак, в прихожей лежит бездыханная Толмачева. На лестничной клетке валяется столь же безжизненный Бачеев. Что делать? Главное – оказать помощь пострадавшему, и только потом заниматься преступником – это в меня крепко вбили еще в милицейской школе. Я и поступал по инструкции. Толмачева была жива, пульс – ровный, она дышала и постанывала. Скорее всего, ЧМТ, подумал я и вызвал «Скорую».

А потом вышел к лифту и занялся Бачеевым. С ним я не церемонился. Отвесил пару пощечин. Злодей открыл глаза. Увидел меня и прохрипел:

– Ты не мент.

– С чего ты взял?

– Отпусти меня. Я тебя знаю.

– Знаешь? Ну, и кто я?

– Ты частный сыщик. Мне Любка рассказывала. Слышь, отпусти.

– Правильно мыслишь. Я – сыщик частный. То есть работаю за деньги. Понял, о чем речь?

– Я тебя отблагодарю.

– Молодец. Понятливый. Как отблагодаришь? Тысячью евро, что ты припас на отпуск? Маловато будет.

– У меня есть номера счетов в швейцарском банке. Там миллионы. Золото партии.

– Ну, твои номера счетов теперь у меня. – Я похлопал себя по карману рубашки. – Но они ничего не стоят без кодового слова.

– Я знаю его.

– И…

– Отпусти. Я скажу его тебе. Развяжи.

– Откуда мне знать – может, ты соврешь?

– Матерью клянусь.

Я засмеялся.

– Клятвы вашего брата ничего не стоят.

– Рискни! Поверь! Не хочу я снова на зону идти!

– Ну, давай, говори.

– Расстегни наручник.

– Э, нет. Твое слово – первое. А я клясться не буду. Тебе сейчас придется рисковать.

– Черт с тобой. Записывай или запоминай. Код – по-английски.

– Ну?

– Snow-girl, snow-white, snow-wife.

– Что ж, полежи секундочку.

И я снова отправился в квартиру, и привел в чувство Толмачеву, и напрямик спросил у нее код. Я доходчиво разъяснил, что от этого зависит ее жизнь и свобода. И тогда она сказала мне ровно те же заветные слова: snow-girl, snow-white, snow-wife.

Я вернулся и отцепил наручник у супостата. Я из тех, кто выполняет свои обещания. Даже если я давал их преступнику.

Почему Бачеев не соврал? Наверное, потому что надеялся добраться до денег сегодня же.

Он не знал о том, что я успел вписать его имя в пограничный стоп-лист.

Бачеев скрылся за три минуты до приезда «Скорой».

В тот же день попытался пересечь границу – а потом исчез.

И кто знает: может, он сумел-таки покинуть страну нелегально? И уже добрался до золота? А может, код, который знали Толмачева и ее преступный любовник, неправилен?

– Об этом никогда не узнаешь, пока сам не попробуешь, – вслух проговорил я.

Римка по-кошачьи потянулась в своем кресле и промурлыкала:

– Ты о чем?

– О реквизитах и о кодовых словах.

– А-а, вот почему мы едем отдыхать не на курорт? А летим в Цюрих, да?



Наши дни

Подмосковье, поселок Щербаковка

Васнецов Петр Ильич

Жаркое до изнурительности столичное лето сменилось привычной московской тусклой погодой. Низкие тучки неслись над головой, то и дело срывался мелкий и злой дождик. Становилось отчетливо ясно, что лето и тепло уже не вернутся, что впереди неумолимо зима и холод.

И Васнецов ходил под стать погоде: грустный, раздраженный, нахохленный. Его кустистые брови печально обвисли. На традиционную дневную прогулку он тем не менее отправился. Надел плащ-накидку, в котором ездил еще с Леонидом Ильичом в Завидово, и потопал.

И вернулся точно к обеду – однако, против обыкновения, попросил Любу подать зубровку и две рюмки. Перед супом налил и себе, и незаконнорожденной дочери. Выпил с удовольствием, крякнул, занюхал хлебушком. И неожиданно размяк, подобрел, разговорился.

– Неужели ты, Люба, думала, что я могу вот так, за здорово живешь, отдать золото партии? За понюшку табаку? За словечко в мемуарах? Вместе с документами в портфельчике?

Люба немедленно заплакала. Они ни разу не обсуждали с отцом события, произошедшие тем днем: ее предательство, ее бегство, страдания. И предательство ее кавалера.

– Прости меня, папочка… – проговорила она сквозь рыдания.

Толмачева обычно называла его по имени-отчеству, очень-очень редко папой, а папочкой – и вовсе в первый раз.

– Этот Бачеев, – продолжала она исповедоваться и каяться, – он как будто опоил меня. Я сама не своя была. Себя не помнила. Что он мне говорил, то я и делала. Как загипнотизированная. Ерунду и мерзость творила… Папа, прости меня…

– Бог простит. А я простил. Очень золота хотелось, да? Денег, богатства? Как Джулии моей, а пуще ее Евгению?

– Да не нужно мне никакого богатства! Я ж говорю: Бачеев меня с ума свел. Я просто делала, что он меня просил.

– И напрасно – потому что никакого золота там, в цюрихских сейфах, и нет.

– Ну и слава богу.

– Что ж ты не спрашиваешь, что там есть?

– А мне это теперь не интересно.

– И напрасно. Потому что там есть замечательные, крайне увлекательные документы. Я думаю, что в свое время Виталик Коротич, главный редактор «Огонька», душу бы за них продал. Да и сейчас какой-нибудь «Таймс» с руками оторвет.

– Какие документы?

– Ну, например, описывающее операцию «Моряк», на которой мы с твоей мамой познакомились. И еще с десяток подобных.

– Каких?

Люба понимала, что отец на нее не сердится, и слезы на щеках сразу же высохли, а лицо озарила слабая улыбка.

– Ну, например, операция «Голконда» – как в сорок девятом году под Семипалатинском разбилась летающая тарелка с инопланетянином на борту. Или – основные донесения резидентуры в Америке по поводу убийства Кеннеди. И – настоящий доклад госкомиссии по поводу гибели Гагарина… В нашей советской жизни случалось много, очень много интересного…