Но где найти силы, чтобы все преодолеть, если впереди ничего не ждет? Дмитрий заворочался с боку на бок и мысленно приказал себе: «Не смей падать духом, Клинец! Ты не мальчишка, чтобы терять бодрость из-за девицы, которая тебя знать не хочет. Какая награда тебе нужна, черт побери? Твоя награда — вольные странствия и удачная торговля, которая даст возможность жить безбедно и никому не кланяться. Разве не этого ты всегда хотел? И разве этого мало?»

После некоторых метаний Дмитрий все-таки уснул и даже видел сон. Ему снился водоворот стремительной реки, который затягивал его куда-то то ли в глубину, то ли к страшному водопаду, но в последнюю минуту он чудом выбирался на берег. Потом Дмитрий видел себя на корабле посреди бушующего моря. Все вокруг было окутано тьмой, тьма и буря закрывали ту спасительную гавань, которую тщетно искал капитан. Волны бились о борт все яростнее, захлестывали палубу, матросы кричали от ужаса, и Дмитрий с каждой секундой терял надежду на спасение. И вдруг, подняв глаза к небу, он увидел в кромешной тьме две яркие звезды, в лучах которых мелькнула полоса далекого берега. Он направил к этому берегу корабль и уже не сомневался, что найдет заветную гавань. Путеводные звезды вели его сквозь бурю, и он смотрел на них, не отрываясь. И тут он понял, что это не звезды, а бирюзовые глаза Анны, сияющие где-то в недостижимой высоте. Лицо ее было скрыто мглой, словно темным платком, но глаза, эти единственные в мире глаза, лучились так ясно, что их невозможно было спутать ни с какими другими…

Странный, беспокойный, мучительный сон, казалось, вытягивал из Дмитрия душу, заставлял его снова и снова возвращаться мыслями туда, откуда он изо всех сил старался убежать. Наконец, под утро пришло умиротворяющее видение: широкая, спокойная русская равнина, покрытая красочным ковром разнотравья, а по этой равнине медленно идет девушка с букетом полевых цветов. Ее пышные волосы, перехваченные венком, сияют на солнце подобно золотому облаку… Он подумал, что эта девушка, как сама Русь, — доверчивая, простодушная, не знающая своей силы и красоты, но вместе с тем гордая и свободолюбивая.

Проснувшись окончательно, он уже не сомневался, что воспоминание о несостоявшейся невесте будет долго терзать ему душу. А скоро, может быть, — и тело. Пока усталость и пережитые волнения подавляли муки плотских желаний, но что будет потом? Он знал, что воображение снова и снова станет рисовать ему образ полуобнаженной красавицы на берегу той уже далекой реки возле Билгорода. Знал, что его руки будут чувствовать тепло ее маленьких нежных рук, а губы будут мечтать прикоснуться к ее нецелованным устам…

«Куда я бегу, зачем?..» — с тоской думал Дмитрий. А ладьи, между тем, уже подошли к Ессупи — первому из опасных порогов. Здесь их надлежало разгрузить от людей и товаров и тащить волоком. Здесь располагались знакомые Дмитрию поселки волочан. Клинец вместе с друзьями помогал купцам разгружать ладьи, устанавливать их на катки и волокуши. Но все это он делал как во сне. Друзья с тревогой отмечали застывший взгляд и замедленные движения своего предводителя. Его состояние не предвещало им ничего хорошего. Наконец, Шумило первым не выдержал и, стукнув Дмитрия по плечу, бодрым голосом сказал:

— Очнись, Ратибор, неужели ты из-за девки можешь впасть в такое уныние? Пора уже и забыть ее. Мало ли их у тебя было и еще будет? Вот приедем в Корсунь…

— Молчи! — воскликнул Дмитрий с раздражением и сверкнул на друга яростным огнем черных глаз. — Я не впадаю в уныние. А говорить с вами о ней стану только тогда, когда сам захочу, понятно? И еще. В Корсуни, а тем более в Царьграде, не называй меня Ратибором, а себя Шумилой. У нас есть христианские имена, мы, слава Богу, не язычники.

Удивленный и обиженный суровой отповедью друга, Шумило отошел с Никифором в сторону, и они тихо переговорились между собой.

— Скорей бы в Корсунь приехать, там у него не одна утешительница найдется, — сказал Никифор.

— До Корсуни далековато, но попробуем развеселить его в Олешье, — предложил Шумило. — Помнишь там девку в корчме у Роговича? Как она прошлым летом нашего Клинца обхаживала! Надо обязательно к ней заглянуть.

Дмитрий и не подозревал, какие планы строили друзья, чтобы вывести его из оцепенения. Он не замечал их переговоров, косых взглядов и тревоги.

Тем временем ладьи благополучно миновали Неясыть — самый тяжелый из порогов Днепра. На остальных порогах можно было не разгружать ладьи полностью и не тянуть их волоком, а проводить на шестах и веслах вдоль берега. Приближалось самое опасное место, зажатое в высоких скалистых берегах Днепра — Крарийская переправа. Здесь часто подстерегали киевские караваны стаи кочевников. Раньше это были печенеги, теперь — половцы.

Но купец Ефрем не волновался, он знал, что на это лето князю удалось договориться с приднепровскими степняками не нападать на торговые караваны. Да и спутники Ефрема — купцы, дружинники — были опытными воинами.

Дмитрий с тоской оглянулся назад, мысленно ругая себя за глупость, но не имея сил стать решительным и твердым. Впервые в жизни он не знал, чего хочет и что ему надо.

Свист стрелы, пролетевшей у самого уха, вывел Дмитрия из оцепенения. Первая стрела не попала в цель, зато другие, ударив смертоносным дождем, стали поражать не ожидавших нападения купцов. Послышались испуганные крики, стоны раненых. Те, у кого были щиты, спешили заслониться, остальные же укрывались за бортами ладей.

Вслед за стрелами налетели и сами половцы, оглашая степь гиканьем и свистом. За несколько мгновений русичи тоже успели приготовиться к бою, и теперь началась смертельная схватка небольшого отряда купцов с превосходящими их почти вдвое противниками. Напрасно Ефрем увещевал половцев, кричал им о договоре. Один из самых свирепых всадников набросился на него со словами: «С вами Тюпрак договаривался, а я Узур!» И в следующий миг окровавленная половецкая сабля обрушилась на голову Ефрема. Купец успел крикнуть: «Мономах вас накажет за вероломство!..» — и упал замертво.

Дмитрий кинулся на злобного убийцу, но путь ему заслонили другие половцы. Видимо, Узур был у них главным.

В одной руке Дмитрий держал отцовскую саблю, в другой — щит, взятый у убитого дружинника. Нападая и одновременно защищаясь, он упорно пробивался к свирепому предводителю разбойников. Краем глаза Дмитрий видел, что рядом так же храбро и ожесточенно сражаются его друзья. Ненависть к грабителям, не признававшим договоров, законов и мирного труда на своей земле, переполняла их сердца.

Но силы были слишком неравны, и скоро рядом с тремя лжемонахами не осталось почти никого из каравана Ефрема. Узур, предводитель половцев, теперь не боялся за свою безопасность и, спрятав саблю в ножны, с интересом наблюдал со стороны за храбрецами, отчаянно дерущимися с толпой врагов. Своим людям он дал указ не убивать эту троицу. Причмокивая языком, он говорил помощнику: «Славные воины! За них в Суроже высокую цену дадут». Остальные купцы и дружинники из купеческого каравана уже или полегли в бою, или были взяты в полон, крепко связаны.

Вскоре половцам удалось выбить оружие у Никифора и Шумилы. Оглушенные, схваченные кучей разбойников, друзья уже не могли сопротивляться. Дмитрий остался один. Половцы даже расступились, образовав небольшой круг, внутри которого Дмитрий стоял с саблей в руке и, тяжело дыша, отирая пот со лба, переводил взгляд с плененных друзей на злорадное лицо половецкого главаря.

— Что ж, ты храбрый воин, — сказал Узур, прищурив свои и без того узкие глаза. — Я ценю храбрость. Пожалуй, я даже отпущу тебя за выкуп.

— Отпусти также и моих друзей. Я хороший выкуп дам.

— Ну, если твой выкуп будет больше, чем цена на невольничьем рынке, то… — Узур повертел пальцами у лица, как бы раздумывая.

— Ты даешь слово перед своими воинами?

— Даю. Отпущу, когда доставишь выкуп.

— Ну, тогда прямо сейчас. И помни, ты слово дал. — Клинец быстро вытащил из-за пояса кошель с деньгами и бросил его к ногам Узура. — Здесь 20 гривен серебром. Это высокая цена. На такие деньги сможешь купить десять лошадей.

Узур поднял кошель и, усмехаясь, взвесил его в руке.

— Да, деньги немалые, — сказал он, высыпая в руку несколько серебряных слитков. — Ты, должно быть, из богатой семьи? Твоя родня тебя любит?

— У меня вообще нет семьи, и у моих друзей тоже. Мы бедные монахи. Эти деньги не наши, а нашего монастыря. Мы ехали на гору Святой Афон, чтоб там купить молитвенные книги.

— Монахи? — Узур громко расхохотался. — Ты думаешь, если я половчанин, так не знаю, кто такие монахи? Что ж ты саблей рубишься, людей убиваешь, монах? Ведь ваш христианский Бог запрещает проливать кровь.

— Если для защиты христианских душ — так можно.

— Бросай свое оружие, коль хочешь, чтоб мы твоих дружков отпустили.

— Позволь мне оставить саблю при себе. Это подарок отца.

— Бросай, бросай! Иначе друзей твоих зарежем.

Разбойники тотчас приставили ножи к подбородкам Никифора и Шумилы. Дмитрий понял, что сейчас спорить бесполезно, и, воткнув клинок в землю, отошел на пару шагов назад. Узур довольно хмыкнул и, медленно протянув руку, взялся за рукоять сабли. И вдруг, словно обжегшись, вздрогнул всем телом и, выпучив глаза, уставился на рисунок рукояти. Потом перевел взгляд на Дмитрия, несколько мгновений тяжело и мрачно вглядывался в его лицо и наконец осевшим голосом спросил:

— Ты сын Степана Ловчанина из Клинов?

Дмитрий помолчал, лихорадочно обдумывая ответ. Откуда разбойник узнал об обереге семьи Клинцов? В каких отношениях он был со Степаном? Скорее всего, во враждебных. Вряд ли он хорошо отнесется к сыну своего врага.

Но Узур, не дожидаясь ответа, воскликнул:

— Можешь не говорить, я и так вижу! Ты на него похож, на проклятого Степана. Только глаза и волосы черные, как у матери, у Апак.

— Мою мать звали Анастасия, — возразил Дмитрий.

— Это у русов ее так назвали, когда повесили на шею крест. А у нас имя ей было Апак.

Дмитрий еще не успел сообразить, чем обернется для него столь неожиданное знакомство, как вдруг Узур, повернувшись к своим воинам, приказал:

— Эй, кощеи[36], вяжите всех троих покрепче, особенно этого! — Рука главаря с зажатой в ней плетью потянулась к Дмитрию.

Тотчас на Клинца насело сразу не менее четырех половцев. Отбиваясь от них, он крикнул Узуру:

— Ты же слово дал, что нас отпустишь! Твои воины слышали! Я ведь тебе выкуп заплатил!

— Выкуп? — Узур коротко и злобно рассмеялся. — То серебро, которое оказалось при тебе, — не выкуп. Мы его и так бы взяли вместе с тобой. Вот если из земли русов кто-то привезет за тебя выкуп, — ну, тогда еще подумаю.

— Врешь, я тебе больше не верю! — крикнул Дмитрий, тщетно пытаясь ослабить путы, которыми его стягивали разбойники. — Но запомни: сколько бы ты ни грабил честных людей, это все равно не принесет тебе счастья.

Узур задрожал от ярости и прошелся плетью по плечам Дмитрия и его друзей, повторяя с пеной у рта:

— Нет мне счастья, нет! Отобрали его такие, как твой отец! Но я отплатил им за это! И буду платить! Всем проклятым русам, которые живут в домах, копаются в земле и молятся перед крестом!

Дмитрий, уклоняясь от болезненных ударов плети-камчи, не мог понять, что же кроется в этой неуемной ярости Узура: только ли неприятие кочевником образа жизни оседлого земледельца-христианина или еще что-то другое, личное?..

Связанных друзей вместе с другими пленниками половцы потащили за собой. Дмитрий предполагал, что разбойники направляются в Крым на невольничий торг. Но вскоре, прислушавшись к их разговорам, он понял, что у половцев другие намерения: они собираются, минуя Олешье, выйти прямо к морю, где будут ждать турецкие галеры.

Значит, пленникам была уготована участь более тяжелая, чем на невольничьем рынке в крымских городах, где их все-таки могли купить для домашних и полевых работ, а там всегда остается надежда на побег. Но гребцы, прикованные к веслам турецкой галеры, обычно обретают свободу только после смерти. А смерть, при их каторжном труде, не заставит себя долго ждать…

Переглянувшись с Никифором, Дмитрий догадался, что молодого грека тоже посетили такие же мрачные мысли. Шумило, не понимавший половецкой речи, еще не знал, что грозит пленникам, и шел молча, хмуро глядя себе под ноги.

К концу перехода измученные русичи уже падали с ног от усталости, но плети и окрики кочевников продолжали их подгонять. В какой-то момент Дмитрий поймал на себе цепкий взгляд Узура и с удивлением отметил, что в глазах предводителя разбойников светится не столько злоба, сколько пристальный, жгучий интерес.

На привале под открытым небом пленникам дали воды и бросили по куску сухой лепешки. Эта скудная еда не утолила голод. Дмитрий оперся спиной о дерево, к которому его привязали, и закрыл глаза. Тело налилось каменной усталостью, саднила исполосованная плетью спина. Он подумал, что при таком обращении пленники быстро потеряют силу и крепкие тела здоровых мужчин станут тощими и слабыми. В другое время мысль об этом привела бы в ярость Дмитрия, всегда ценившего свою силу и мужественность. Но сейчас тяжелая, тупая усталость сделала его безразличным ко всему. Ему хотелось только спать, провалиться в глубокий сон без сновидений. Вязкий туман постепенно окутывал его сознание… И вдруг из этого тумана выплыло и отчетливо коснулось его слуха только одно слово: «Анна». Кажется, он сам и произнес это имя, только беззвучно, одними губами. «Анна, Анна…» — снова простучало у него в висках, — и он тут же открыл глаза, встряхнулся, отгоняя тяжелое забытье. Ему вдруг до боли, до отчаяния захотелось жить, сохранить свою силу и-вернуть свободу.

Оглядевшись по сторонам, Дмитрий снова поймал на себе цепкий взгляд Узура. Тогда купец и сам стал пристально, неподвижно смотреть в глаза главаря. И вдруг Узур, раскачиваясь на своих коротких кривых ногах, подошел к Дмитрию и, глядя на него, сидящего, сверху вниз, спросил:

— Что смотришь? Может, надеешься, что я тебя помилую ради твоего выкупа? — Он топнул ногой. — Так нет же, хоть десять выкупов мне заплати! Сын Степана Клинца закончит свой век на турецких галерах.

— За что ты ненавидишь моего отца? — невольно удивился Дмитрий.

— Долгая это история. — Узур скривил губы в злой усмешке, потом подозвал двух самых крепких воинов и велел им, указывая на Дмитрия и его друзей: — Этих троих стерегите с особым усердием.

— Погоди, Узур, — остановил главаря, уже готового идти прочь, Дмитрий. — Послушай меня. Я хорошо знаю турецких пиратов, встречался с ними на море. Они покупают для своих галер только сильных и крепких невольников. За чахлых и тощих они тебе даже ломаной монеты не дадут. У гребцов тяжелая работа, для нее не годятся измученные рабы. Ты не сможешь продать нас на галеры.

— Что? — Узур подозрительно оглядел пленников, не понимая смысла речей Дмитрия. — Почему не смогу? Вы как раз такие, как надо: здоровые и крепкие.

— Это сейчас. Но до моря мы будем добираться пешком дней пятнадцать. Если все время нас будут плохо кормить, да еще избивать плеткой, мы успеем превратиться в тощих слабаков, которых надо неделю откармливать, прежде чем приковать к веслам.

Узур помолчал, прохаживаясь туда-сюда, и резко взмахнул камчой. В ограниченном уме степного разбойника недоверие и неприязнь к Дмитрию боролись с алчностью при мысли о неудачном торге, который может свести на нет все его усилия по захвату пленников.

Никифор, наблюдавший эти колебания, добавил, словно про себя, но чтобы слышал Узур:

— Да, так плохо обращаться с пленниками может только торговец, не знающий турецких пиратов.

Расчет грека оказался верен: Узур действительно не имел опыта в отношениях с морскими пиратами. Разбойник подумал, что если потерпит убыток при первой же сделке, то его люди этого не простят и сгоряча могут даже расправиться с обманувшим их ожидания предводителем.

Решив, что пленные русичи, и особенно ненавистный ему Клинец, еще получат свое в турецком плену, он распорядился посытнее кормить невольников и не полосовать их тела плетками.

Глава десятая

Боярышня и гончаровна

Приближался день Святой Троицы, после которого боярышня Анна собиралась перебраться из монастыря в отцовский дом. Не за горами было и возвращение в Киев князя Глеба, обещавшего пробыть у дядюшки не дольше месяца.

Надежда ходила сама не своя в ожидании событий, от которых зависела ее судьба. От Варвары она уже знала о скандале у церкви, едва не перешедшем в драку двух знатных боярышень. Больше всего Надежду взволновало то открытие, которое сделали очевидцы потасовки: оказывается, боярышня Анна отнюдь не уродлива, а, наоборот, очень хороша собой.

— Горе мне! — воскликнула юная гончаровна, закрыв лицо руками. — Он приедет и узнает, что сплетники врали, что боярышня не только богата, но и красива! Теперь он для меня потерян навеки!

— Погоди горевать, — успокоила ее Варвара. — Во-первых, мы с тобой эту боярышню не видели и не знаем, какова она. Мало ли что люди говорят! Молва всегда такова: то грязью обольет, а то наоборот — захвалит просто так какой-нибудь пустяк. Улыбнись, подруга! Ты прямо как плакучая ива: то из-за Бериславы слезы льешь, а теперь вот из-за Анны.

— Да как же мне не горевать? У меня была одна соперница, а теперь их две. И обе — знатные, богатые, красивые.

— Вот пусть эти знатные друг дружку за волосы таскают, а князь тем временем тебя будет любить.

Надежда тяжело вздохнула:

— Любить-то, может, и будет… для забавы. А женится все равно на одной из них.

— Ну, это еще неизвестно! — заявила Варвара, тряхнув головой и уперев руку в бок. — Бывает, что князья и бояре женятся на простых девушках. Вот я слыхала историю…

— Это все сказки, небылицы, — махнула рукой Надежда и торопливо зашагала по улице, направляясь к своей избе.

Варвара пошла рядом, с беспокойством посматривая на подругу. И вдруг Надежда остановилась, повернувшись к Варваре, и, глядя прямо перед собой широко открытыми глазами, решительно заявила:

— Я хочу видеть боярышню Анну. Хочу знать, какова она. Берислава-то всем хорошо известна, а вот Анна…

— Вряд ли она опасней Бериславы. Второй такой, как Завидина дочка, в Киеве больше нет.

— Знаю. Берислава ни перед чем не остановится. Но знаю также и то, что Глеб ее по-настоящему не любит. Сердце мне подсказывает. А вот Анна… ее-то я совсем не знаю.

— Так за чем же дело стало? Узнай! Ты ведь разрисовала к Троице два кувшина, вот и отнеси их в Андреевский монастырь матушке Фекле. Походишь там, посмотришь по сторонам. Не может быть, чтоб эта боярышня тебе не повстречалась. Спросишь о ней у послушниц.

Надежда последовала совету подруги и через день отправилась с посудой в монастырь.

Анна и Евпраксия шли по монастырскому двору, направляясь в библиотеку. На повороте дорожки Надежда почти столкнулась с ними. Гончаровна знала княгиню и почтительно ей поклонилась. Но, взглянув на молодую спутницу Евпраксии, вдруг застыла на месте. Надежде показалось, что перед ней не живая девушка из плоти и крови, а сама богиня-весна. Именно такими представляла Надежда тех красавиц героинь, о которых сказители говорили: «Ни в сказке сказать, ни пером описать».

Заметив восторженно-удивленный взгляд гончаровны, Евпраксия обратилась к ней со словами:

— Я всегда знала, Надежда, что ты понимаешь красоту. Это и по твоим узорам видно. Художники любят смотреть на красивых людей. Жаль, что не у всех телесная красота сочетается с духовной. Но у боярышни Анны такое сочетание есть.

— Боярышня Анна?.. — вздрогнула Надежда.

Узнав, кто перед ней, гончаровна побледнела и едва не лишилась чувств. Анна, приученная в монастыре ходить за больными, непроизвольно кинулась к девушке, чтоб ее поддержать, но та сдержанно отстранилась и, слегка поклонившись, отступила на два шага в сторону.

— Не ты первая удивляешься, — сказала Евпраксия. — Все верили слухам, которые через своих холопов распускали по городу Завида и Берислава. А на самом деле боярышня Раменская — одно загляденье. Да и ты, Надежда, тоже хороша. Я рада, что две такие красивые и добрые девушки познакомились друг с другом.

«Евпраксия так говорит о нас, как будто я боярышне — ровня», — с удивлением подумала Надежда. Еще больше она удивилась, когда сама Анна вдруг приветливо к ней обратилась:

— А я тебя знаю. Видела на днях здесь же, в монастырском дворе. Тогда ты тоже приносила посуду?

— Да. Но я тебя почему-то не видела, госпожа.

— Это понятно — я тогда еще закрывала лицо платком.

От Евпраксии Анна знала о случае на подольском торжище. Проницательная дочь Всеволода угадала и то смятение чувств, которое вызвал в душе неопытной девицы красавец князь. Когда она рассказала о своих предположениях Анне, боярышня вздохнула и пожалела гончаровну: «Бедная девушка, ведь Берислава все равно этого князя не отпустит, а Надежду со света сживет».

Сейчас Анна смотрела на хорошенькую дочь гончара с невольной симпатией и сочувствием. Надежда же отвечала ей угрюмо-настороженным взглядом исподлобья. Заметив это, боярышня в первое мгновение готова была обидеться на такую беспричинную враждебность, — но тут внезапная догадка промелькнула у нее в голове — и сразу все стало ясно. Конечно же, гончаровна видит в ней соперницу. Всему виной тот самый пресловутый красавчик Глеб, которого Анна, еще не зная, уже недолюбливала. Ей захотелось разговорить Надежду, дать понять, как нелепа ее ревность.

— Хочешь пойти с нами в библиотеку? — предложила Анна, улыбаясь. — Пойдем, мы покажем тебе книги.

— Книги? — с удивлением переспросила Надежда и тут же вздохнула. — Что ж мне на них смотреть, когда я читать не умею. Я ведь девушка простая, необразованная…

— Если хочешь, я могу обучить тебя грамоте, — сказала Анна.

— Это доброе дело, — поддержала Евпраксия. — Ну а покуда грамоте не научилась, посмотришь рисунки. Они называются книжными миниатюрами. Такое искусство пришло к нам из Константинополя.

Когда Надежда увидела книги, напоминавшие драгоценные украшения благодаря ювелирной тонкости рисунка, эмалевому блеску красок и золотому фону орнаментов, ее глаза загорелись, а рука невольно потянулась к чистому листу бумаги. Глядя на заставку псалтыри, она принялась перерисовывать узор, словно стараясь его запомнить. И в исполнении Надежды византийский орнамент становился почти славянским, напоминающим узоры вышивок или резьбы по дереву, в котором угадывалось древнее изображение великой богини земли Берегини.

— Как хорошо у тебя получается! — воскликнула Анна, удивленная мастерством гончаровны.

— Да, Бог дал тебе талант, Надежда, — сказала Евпраксия, с грустной улыбкой посмотрев на склоненную головку рисовальщицы. — Если бы ты родилась мужчиной, могла бы выучиться на живописца — такого, как Феофан, а то и сам Алимпий. Жаль, что в христианском мире пока не научились ценить женскую душу и талант.

Анна с опаской поглядела на Евпраксию, подумав, что за такое высказывание епископ наложил бы на нее епитимью.

Надежда, изобразив также крылатого грифона и льва, оторвалась от рисунка и со вздохом сказала:

— Я только узоры умею рисовать, да еще немного — зверей и деревья. А вот человека изобразить — не получается.

— Если постараться, научишься, — заметила Евпраксия. — Знаешь, кто достиг в этом деле мастерства? Художник Феофан из Вышгорода.

— Это который? Феофан Горбун? — уточнила Надежда.

— Никогда его так не называй, — строго сказала Евпраксия. — Нехорошо укорять человека телесными изъянами.

— Да ведь его все так зовут, — смутилась от упрека Надежда.

— Не все, а люди простые, темные. Они не ведают, что творят. А некрасивый человек вдвойне страдает, если у него душа художника и он своими руками создает красоту. Понимаешь? Красоту создает, но себя красивым сделать не может. Ты должна понять его страдания, ты же сама художник.

— Что ты, государыня, какой из меня художник… — смутилась Надежда. — А насчет Феофана ты права, нехорошо называть его горбуном. Не буду больше.

Тут Анна вспомнила, в связи с чем в библиотеке недавно упоминалось имя Феофан, и обратилась к своей наставнице:

— Евпраксия Всеволодовна, ты просила напомнить, что этот самый Феофан сегодня должен закончить рисунки для копии изборника Святослава.

— Верно, сегодня истекает срок. Но боюсь, что он забыл об этом. Сейчас Феофан трудится в Михайловском монастыре. Там к Троице надо закончить фреску для башни храма. Сам князь Святополк за этим следит. Тут уж все остальные работы отодвинуты. Ведь фрески пишутся по сырому грунту и надо успеть, пока он не просох.

— Но, может быть, Феофан все-таки закончил рисунки, да только не имеет времени отлучиться из храма, чтоб их принести? — предположила Анна.

— Да, это вероятно, — согласилась Евпраксия. — Что ж, мы можем сами сходить в Михайловский собор — тем паче что ты там еще не была. Да и потом, изборник уже пора возвращать владельцу. Пойдем, доложим матушке Фекле, что мы сами отправимся навестить Феофана. Хочешь с нами, Надежда? Посмотришь на работы.

Скоро все трое уже шли к Михайловскому Златоверхому монастырю, некогда заложенному Изяславом и достроенному его сыном, нынешним князем Святополком. Место это вокруг Михайловской горы так и называлось — Город Изяслава-Святополка. Евпраксия и Надежда бывали тут не раз, а для Анны, поселившейся в Киеве совсем недавно, этот храм был пока еще неведомой землей — как, впрочем, и многие другие. Она только начинала знакомиться с киевскими улицами, площадями, храмами, и ей все было интересно, она впитывала в себя новые впечатления со страстью открывателя.

В Билгороде, где Анна жила до сих пор, тоже были достойно украшенные церкви. Но, когда девушка увидела мозаики и фрески Софии киевской, то поняла, что Бог может подарить людям частицу небесной красоты. И делает он это через великих людей, которые допущены к Богу даже ближе, чем князья или митрополиты. Анна с трепетом осознала эту почти еретическую мысль, когда увидела мозаику — «мерцающую живопись» — под главным куполом Софийского храма. Сверкающее золотом, голубыми, зелеными, сиреневыми, пурпурными переливами сияние словно обволакивало все вокруг, то затухая, то вспыхивая с новой силой. Девушке с трудом верилось, что такие божественные картины сложены из кубиков разноцветного стекла, называемых смальтой.

Она помнила, что в детстве уже посещала Софийский храм, куда ее водила мать Евдокия, питавшая особое почтение к Оранте. Но тогда храм не произвел на девочку сильного впечатления и сама Оранта показалась немного тяжеловесной. Почему? Свет в тот день упал как-то иначе? Или в детстве она еще не созрела для божественных откровений? Или теперь в ее жизнь вошло нечто такое, что заставляет с обостренной чуткостью воспринимать красоту?

С мыслями об этом Анна вошла в Михайловский храм, также прославленный своими мозаиками. В первое мгновение она потерялась в залитом светом пространстве, но потом, взглянув на апсиды[37], вздрогнула и застыла на месте. Прямо на нее смотрел изображенный во весь рост воин в золотом античном панцире и бирюзовом плаще, с копьем и щитом в руках. Но не столько красота и совершенство мозаики поразили Анну, сколько удивительное сходство этого изображения с другим человеком. Да, сомнений не было, воин в центральной апсиде храма напомнил Анне Дмитрия Клинца. Та же стройная осанка, волевое лицо, открытый взгляд больших черных глаз, гордый излом бровей…

Забыв об окружающих, Анна смотрела на удивительное изображение, невольно отмечая каждую деталь: длинный меч, коричневый орнамент щита, зеленые и темные камни пояса, золотой фон, на котором играет и переливается золото кольчуги…

Пристальный взгляд Анны не укрылся от Евпраксии, которая подошла к девушке и тихо сказала:

— Прекрасная мозаика, лучшая в храме. Недаром она тебя поразила. Знаешь, кто на ней изображен? Один из святых воинов, прославляемых церковью, — Дмитрий Солунский.

Анна вздрогнула, услышав это имя, и невольно переспросила:

— Дмитрий… Солунский?

— Он жил в четвертом веке. Был проконсулом Солуни или, по-гречески, — Фессалоники. Когда враги напали на город, он отважно сражался в неравном бою. Потом мог бы спастись, но предпочел умереть вместе со своими воинами. И сказал при этом замечательные слова: «Как в веселии с ними был, так и в погибели с ними умру».

— Значит, он грек?

— Да, тот Дмитрий из Фессалоники был македонским греком. Но этот, — Евпраксия протянула руку в сторону апсиды, — этот изображен русским художником и прославляет воина-русича, побеждающего супостатов. Здесь уже не подражание византийцам. Это наш собственный герой, защитник славянской земли. Недаром дружинники, отправляясь в поход, приходят сюда, просят помощи у Дмитрия Солунского.

Анна продолжала смотреть на изображение воина, постепенно замечая, что живой Дмитрий даже лучше, красивей своего мозаичного тезки.

С трудом она оторвала взгляд от притягательного образа и заставила себя посмотреть в другую сторону — туда, где Евпраксия и Надежда уже разговаривали с Феофаном, спустившимся вниз с лестничной башни, которую он расписывал.

Феофан, как истинный поклонник красоты, не мог, конечно, не восхититься боярышней Анной, которую сегодня увидел впервые. Но это было почтительно отстраненное восхищение художника: на Анну он смотрел как на дивное явление природы, а его затаенные мужские желания давно были связаны с Надеждой.

О тайной страсти Феофана знала Евпраксия. Понимая, что молодой живописец не может увлечь девушку по причине своего внешнего безобразия, мудрая дочь Всеволода стремилась вызвать в Надежде хотя бы уважение к художественному мастерству Феофана, потому и привела ее в храм.

Надежда и вправду подивилась красоте фрески, которую Феофан писал вдвоем с иноком Григорием — учеником знаменитого Алимпия, недавно умершего в Печерском монастыре. Потом Феофан принес из своей кельи драгоценную книгу — изборник Святослава — и копию ее, на которую перерисовал миниатюры с оригинала. Здесь было изображение Христа и княжеской семьи, заставки, орнаменты, искусно выписанные заглавные буквы. Не забыл молодой живописец и про рисунки на полях, изображавшие фигуры знаков зодиака, — причем у Феофана они получились натуральней и живей, чем в оригинале. Например, стрелец в сборнике был изображен с невероятно большой головой, а у Феофана он вышел соразмерным, похожим на живого человека. Анне даже показалось, что Феофанов стрелец напоминает опять же… Дмитрия Клинца. А Надежду удивил другой рисунок — изображение девицы. У Феофана эта курносая, востроглазая, с торчащими косицами дева оказалась похожа на дочь корчмаря Варвару. Свое наблюдение Надежда высказала вслух, Анна же промолчала о своем.

Евпраксия тоже похвалила работу Феофана. Художник и дальше рад был бы стоять рядом с женщинами, обсуждать рисунки и украдкой ловить взгляд Надежды. Но времени у него не оставалось. Григорий сверху уже принялся кричать, что грунт высыхает и, если Феофан будет расписывать свою часть фрески второпях, то может испортить картину, а тогда потребуется замена грунта.

Посетительницы попрощались и собрались уходить. Возле алтаря Анна еще раз невольно задержала взгляд на фигуре Дмитрия Солунского. Евпраксия вдруг тоже остановилась и, обращаясь к Надежде, спросила:

— Не кажется ли тебе, что этот святой воин напоминает Дмитрия Клинца?

Анна вздрогнула, а Надежда окинула изображение внимательным взором живописца и спокойно ответила:

— Сходство есть. Фигура, глаза… Но и различий немало. Вот смотри: у святого воина лицо пошире, губы потоньше, а волосы намного светлей, чем у Клинца. И еще руки у купца Дмитрия крупнее.

Анна молчала, стараясь скрыть, что ее интересует этот разговор, но потом вдруг не выдержала и обратилась к Надежде:

— А ты, наверное, хорошо знаешь купца, рассмотрела как следует.

Евпраксия поспешила увести девушек из собора и уже на улице, когда вокруг не было посторонних ушей, сказала:

— Вот что, сударыни мои. Хочу, чтобы не было меж вами недомолвок. Тем паче когда речь идет о деле довольно опасном, в котором вы обе замешаны.

Девушки с удивлением взглянули на свою наставницу, а она продолжала:

— Вы обе, каждая по-своему, помогли Дмитрию Клинцу бежать от княжеского гнева. И о вашем участии никто не должен знать. Сейчас же поклянитесь, что не выдадите тайну его побега, но друг дружке будете доверять.

— Боярышня… Сударыня Анна… — Глаза Надежды от удивления расширились. — Неужели ты помогла купцу бежать? А я думала, что ты его ненавидишь, ведь он тебя… оскорбил.

— Он не ведал, что творит, — сказала Евпраксия.

— Я должна была его спасти, — заявила Анна. — Если бы он пострадал, на мне была бы часть вины. А ты, Надежда… ты тоже ему помогала?

— Не я, а мой отец. Дмитрий и его друзья укрывались в нашей избе до вечера, а потом выехали из города. Ну а мы с матерью их кормили, собирали в дорогу. Вот и вся моя помощь.

Они прошли немного вперед, возвращаясь к Андреевскому монастырю. И вдруг Надежда приостановилась и спросила Анну:

— Значит, ты видела этого купца? И он тебя видел?

— Да, — ответила боярышня, не глядя на собеседницу.

— И что же? — продолжала допытываться Надежда с неожиданным любопытством. — Он повинился перед тобой за оскорбление?

— Да.

Односложные ответы боярышни не располагали к дальнейшей беседе на эту тему, и Надежда замолчала.

Евпраксия повторила свое требование о сохранении тайны, и девушки, теперь уже понимая, о чем речь, поклялись.

У стен монастыря гончаровна распрощалась со своими знатными спутницами и свернула в сторону Подола. Она шла, перебирая в уме все увиденное и услышанное. Сама не зная почему, Надежда вдруг почувствовала себя спокойной в отношении Глеба и Анны. Что-то подсказывало ей, как глупа ее ревность к боярышне. И пожалуй, не разговоры Анны о будущем монашестве успокоили Надежду. Наоборот, гончаровне было искренне жаль представить монахиней такую красивую девушку…

И вдруг, уже перед самым поворотом к своей избе, она вспомнила слова Дмитрия: «Ей ничего не надо, кроме служения Богу»… Надежда даже вздрогнула. Девушке почудилось, будто она прикоснулась к чужой тайне и одновременно открыла нечто важное для себя.

Горя желанием поскорее подтвердить свою догадку, Надежда решила почаще наведываться в Андреевский монастырь. При монастыре была школа для девиц, основанная еще Анной Всеволодовной, но там обучались только знатные девушки. Вряд ли среди них нашлось бы место для дочери гончара. Но Надежда чувствовала, что боярышня Анна и Евпраксия Всеволодовна совсем не заносчивы и не придают большого значения знатности рода. Ведь разговаривали же они без всякой спеси и гордыни с ней, девушкой простого звания. Анна сама предложила Надежде обучить ее грамоте. Вот это и будет славный повод поближе узнать удивительную боярышню.

В тот же день Надежда объявила отцу, что собирается посещать монастырь и учиться там уму-разуму. Вышата был рад такому благочестию дочери и, вздыхая, еще раз попросил Бога избавить девушку от искушений лукавого.

Надежде не пришлось долго ждать удобного случая. В первый день учебы Анна, разложив перед своей ученицей специально вырезанные буквы, сказала:

— Вот, Надежда, эта азбука называется кириллицей. Ее придумали Кирилл и Мефодий — македонские болгары из города Солуня.

Надежда тут же вспомнила, где слышала это название, и спросила:

— Из того самого города, откуда родом и святой воин Дмитрий Солунский?

Анна кивнула, и щеки ее слегка порозовели.

— Я и раньше видела его изображение, — сказала Надежда, — но только вчера разглядела до мелочей. Это потому, что Евпраксия Всеволодовна заметила, как он похож на Дмитрия Клинца. Я, правда, этого Клинца всего-то раз видела, когда он в нашей избе скрывался. Мы с ним даже парой слов перемолвились. Он так странно говорил… Я девушка неученая и не могу понять, что скрывалось в его словах. Вот, например… Но я не мешаю тебе болтовней, госпожа?

— Ничего, продолжай, — сказала Анна, перебирая тонкими пальцами буквы и не глядя на собеседницу.

— Например, он сказал: «Я сегодня такой случай упустил, какой раз в жизни дается, да и то не каждому. Но, видно, это не моя судьба. Куда мне, вечному бродяге. Да и ей ничего не надо, кроме служения Богу». Еще он говорил о каких-то… миражах, видениях то есть, которые поманят, да и скроются. Ну, тут-то уж я и вовсе ничего не поняла.

Надежда посмотрела на Анну и даже запнулась от удивления: лицо боярышни пылало ярким румянцем, грудь вздымалась от взволнованного дыхания, глаза странно блестели.

— Что ж он хотел сказать, этот Клинец?.. — растерянно пробормотала Надежда. — Не знаю… Он был как будто не в себе. Мне кажется, ему вовсе не хотелось уезжать.

Анна призвала на помощь все свое самообладание, чтобы скрыть, как взволновал ее рассказ Надежды о странных словах Дмитрия. Ровным и спокойным голосом она стала объяснять ученице названия букв. Но гончаровна заметила, что боярышня без конца облизывает пересохшие губы и прячет взгляд, словно хочет скрыть от собеседницы выражение своих глаз.

После этого разговора Надежда еще яснее почувствовала некую причастность к чужой тайне. Она хотела было рассказать о своих наблюдениях Варваре, но потом передумала. Дочь корчмаря, хоть и была ее подругой, казалась слишком грубоватой и легкомысленной, чтобы доверять ей такие деликатные вещи. Но про себя Надежда долго размышляла об Анне и Дмитрии. Женское чутье подсказало ей, что между этими людьми пробежала какая-то искра. И почему-то Надежду очень радовало, что знатная боярышня, почти монахиня, может испытывать интерес к купцу-бродяге, сыну половчанки. И — подумать только! — он мог бы стать ее мужем, если бы не обман, которым окружили имя боярышни. Гончаровну радовало всякое предположение о браке людей неравных сословий. Это давало ей надежду на собственное счастье.

Наконец, не выдержав груза своих жгучих догадок, девушка решила поделиться ими с Евпраксией Всеволодовной. Улучив минутку для разговора наедине, она сообщила княгине и о странных словах Дмитрия, и о смущении Анны. Евпраксия выслушала ее с чуть заметной улыбкой и сказала:

— Ты права, Надежда. Я тоже думаю, что Анна и Дмитрий понравились друг другу. Но, может быть, они пока еще сами того не понимают.

— Как это? — удивилась Надежда. — Разве могут люди сами не знать своих чувств?

— Всякое бывает, милая. Иногда гордость или неуверенность мешают человеку заглянуть в собственное сердце.

— Может быть, надо им подсказать? — робко предложила Надежда. — Жаль, что Дмитрий уехал, а возвращаться ему опасно.

Евпраксия немного подумала, рассеянно глядя в окно, а потом твердым голосом сказала:

— Не сомневаюсь, что Дмитрий очень скоро все поймет. Если в такое горячее сердце попала искра, она обязательно разожжет костер. Человек он решительный и не может находиться в бездействии. Он непременно что-нибудь придумает. Знаешь, я не удивлюсь, если в ближайшие дни Дмитрий Клинец вернется в Киев.

Шум сдвинутой скамьи заставил собеседниц разом повернуться к двери. Вошла боярышня Анна, которая, услышав последние слова Евпраксии, споткнулась о порог и, чтоб не упасть, схватилась за скамью. Желая скрыть свое смятение, Анна сказала поспешно и строго:

— Пора заниматься, Надежда, если хочешь поскорее освоить грамоту.

Евпраксия слегка улыбнулась, но ничего не стала говорить и вышла, оставив девушек одних.

А в ушах Анны волнующим звоном отдавались случайно услышанные слова: «…не удивлюсь, если в ближайшие дни Дмитрий Клинец вернется в Киев».

Глава одиннадцатая

Тайна предательства раскрыта

Дмитрий все дальше удалялся от Киева и пока не видел способа изменить свою судьбу. Разбойники стерегли его с особым рвением. Правда, теперь пленников кормили лучше и почти не избивали, но каждый шаг приближал русичей к участи галерных каторжников.

Больше всего Дмитрия терзала мысль о том, что он может кануть в небытие тяжкого плена — безвестный, безымянный, один из тысяч рабов, лишенных даже самой слабой надежды. Галеры навсегда разлучат его с Киевом и с мечтой, которая все глубже проникала в сердце…

На привале он решил поговорить с главарем. Нетрудно было догадаться, что отряд Узура не являлся частью орды, подчиненной какому-нибудь хану, а представлял собой лишь простую ватагу разбойников. Дмитрий знал, что сильные половецкие ханы ни с кем не делятся властью и правом заключать мир или организовывать грабительские набеги. Отсюда следовало, что Узур, нарушивший договор хана с переяславльским князем, действует самовольно, а потому самим же ханом может быть наказан.

В этот раз на привале, когда стемнело, Узур повел себя необычно. Он отошел подальше ото всех, скрывшись за кустарником, и вскоре оттуда послышались странные звуки, похожие то на карканье ворона, то на волчий вой. Горящая головешка, которую Узур держал в руке, мелькала, словно в бешеной пляске. Дмитрий понял, что главарь совершает камлание — ритуальный танец жрецов-шаманов. Очевидно, Узур, подобно многим степным язычникам, просил помощи у своих предков, коими считал зверей и птиц. Никто из воинов Узура не обращал внимания на его пляску и вой, из чего Дмитрий сделал вывод, что они не слишком-то верят в жреческие способности своего предводителя.

Узур вернулся на место, обессиленный камланием. Многие половцы уже спали. Дмитрий решил, что надо поговорить с главарем именно сейчас, когда он еще не отошел от восторга общения с духами.

— Скажи, Узур, — обратился к нему Дмитрий, — из какой ты орды? Кому подчиняешься: Аепе, Шарукану, Атраку? А может, самому Боняку?

— Я сам по себе, — заносчиво ответил Узур.

— Так я и думал. Хан не позволил бы тебе совершать набеги самовольно. Но ты не в орде, ты совсем дикий половец. Ты не соблюдаешь даже тех законов, по которым живут ваши ханы. С ними хоть как-то, хоть изредка можно договориться. А такие, как ты… неужели не понимаешь, что ты изгой даже среди своих соплеменников?

— Среди своих?.. — В свете костра узкие глаза разбойника хищно блеснули. — Почему так говоришь? А сам-то ты чей? Разве не сын половчанки? Ты забыл свой род! Забыл, какая кровь течет в твоих жилах!

— Люди разделяются не по крови, а по душе и вере, — возразил Дмитрий. — Моя мать была настоящей христианкой, и это главное.

— Но она родилась и десять лет прожила с нами, в нашем курене! — воскликнул Узур, и Дмитрию показалось, что в его голосе прозвучала боль.

Клинец внимательно посмотрел на взволнованное лицо и блуждающий взгляд половца — и вдруг неожиданная догадка его осенила:

— Узур!.. Наверное, ты любил мою мать?

Разбойник отшатнулся, словно ужаленный, и сдавленным голосом ответил:

— Она была обещана мне в жены. И, когда я уходил в свой первый поход, отец Апак поклялся всеми предками, что его дочь будет ждать только меня.

Узур замолчал, и в тревожной тишине ночи Дмитрий услышал его тяжелый вздох. Клинец не стал прерывать молчание, уверенный, что половец и сам заговорит, ибо давно, хотя и неосознанно, жаждет этой исповеди. Расчет купца оказался верным: не прошло и минуты, как разбойник возобновил свой рассказ:

— В походе мне не повезло. Я попал в плен и был продан в рабство за Волгу, в Булгар. Однако через пять лет с тремя другими рабами бежал оттуда. Мы убили и ограбили своих хозяев, а потом поехали на нижнюю Волгу, к хазарам. Но по дороге между нами вышла ссора, и я убил двоих, а с третьим подружился. Первое время мы жили хорошо, у нас были деньги. Я тогда не думал об Апак: ведь она запомнилась мне маленькой худышкой, а я уже успел познать многих женщин зрелой красоты, умеющих ласкать. Так мы с другом прожили почти два года, пока не кончились наши деньги. Иногда мы приворовывали на дорогах, но этого было мало. Пришли мы в Белую Вежу на торги. И там я встретил половчанина из своего куреня. Он рассказывал мне, что наше кочевье сильно пострадало, когда хан пошел вместе с Олегом Тмутараканским воевать против Всеволода. Апак осиротела, и ее взяла к себе в дом семья ковшечника. Еще половчанин рассказал мне, что Апак за эти годы превратилась в такую красавицу, что и княжеские хоромы могла бы украсить. Сильно я затосковал после этого рассказа. Обидно сделалось, что красавица, которую мне обещали, до сих пор не стала моей женой, и я отправился ее искать. И после многих мытарств нашел. Она оказалась красивей, чем я мог себе представить. Но на шее у нее висел крест, она ходила молиться в церковь и уже не признавала ни кочевья, ни ночлега под открытым небом. На меня она взглянула с таким презрением, будто я был последним рабом. Сказала, что я дикий и грязный. А еще сказала, что она уже обвенчана с русичем, которого любит. В порыве ярости я чуть было не убил ее, но потом одумался, стал звать за собой. Я не понимал, что такое «обвенчана», а она сказала, что это значит навсегда принадлежать одному мужчине, у которого тоже не будет других жен. Я умолял, чуть не плакал, потом стал угрожать. И тут пришел ее муж — проклятый Степан Клинец. Между нами завязалась драка, и он тяжело ранил меня. Я лежал, ожидая последнего, смертельного удара, но Клинец не стал меня добивать. Он презрительно рассмеялся и махнул рукой. Так он унизил меня перед Апак. Лучше бы он тогда убил!.. — Узур тяжело перевел дыхание и помолчал, опустив голову к самым коленям. — потом я уполз к своим. Шаман залечил мои раны. С тех пор я жил ненавистью и жаждой мести.

— Теперь понятно… — тихо проговорил Дмитрий, потрясенный рассказом. — Значит, вот каковы истоки твоей дикой и глупой ненависти…

— Моя ненависть могла бы утихнуть, если бы Апак согласилась уйти со мной. Я еще не раз находил ее и предлагал вернуться ко мне, в наше кочевье, но все было напрасно. И тогда… Тогда я стал разбойником и поклялся отомстить не только Степану, но и другим русам. Ведь это они вбили в голову Апак свои христианские законы, и она забыла родное кочевье, наших идолов. Я награбил много богатств и хотел бросить их к ее ногам, но Апак и тут отказалась. Она стала говорить о честном труде и праведной жизни, о каких-то смешных заповедях «не убий», «не укради». Как будто вольный половчанин может обойтись без убийства, грабежа, выкупа за богатых заложников! Апак забыла законы степей, и наши идолы перестали ее охранять.

— В твоих словах, Узур, нет ни толка, ни смысла, — возразил Дмитрий. — По-твоему, если от предков достались плохие законы, так их не надо менять на лучшие? Тот, кто хоть раз побывал в храме, не захочет молиться грубому каменному идолу. Кто вкусил радостей мирной жизни, не захочет жить набегами, рыская, как зверь.

— А зачем половцу мирная жизнь? — рассерженно спросил Узур. — Зачем? Чтоб сидеть на одном месте и копаться в земле или строить тесные жилища из дерева и камня? Или, может, царапать какие-то знаки, которыми вы друг другу что-то объясняете? Нет, мы народ воинов, мы не привыкли гнуть спины и забивать себе головы непонятной и скучной работой. Пусть другие трудятся, чтоб у нас была еда, одежда, украшения. А все, что надо половчанину, — это оружие и добрый конь.

Дмитрий помолчал, а потом заговорил медленно, словно раздумывая:

— Много их было, таких вот кочевых народов, которые думали, что им на роду написано жить грабежами и набегами, презирая мирный труд. И где они сейчас? Где торки, берендеи и сильные еще недавно печенеги? Они рассеялись по степям, и только те из них выжили, которые стали оседлыми и пошли на службу к русским князьям.

— Это потому, что мы, половцы, потеснили их всех.

— Да, но придет время и вас потеснят другие кочевники, более сильные. Но и они уйдут, исчезнут их имена, как и ваши. А те народы, которые, как ты говоришь, копаются в земле, переживут все набеги и поднимутся, как колосья после дождя. Труд научит их уму. А умный рано или поздно найдет способ одолеть грабителя.

— Умный, говоришь? — Узур коротко и злобно рассмеялся. — Что ж, пусть твой ум поможет тебе бежать из плена. Посмотрю, как это у тебя получится.

— Не радуйся раньше времени, Узур. У христиан есть поговорка: «Человек предполагает, а Бог располагает».

— Бог? — Узур придвинулся к связанному Дмитрию и впился ему в лицо своими глазами-щелочками, в которых плясали красноватые отблески костра. — Что же этот Бог не спас твоего отца, Степана? Отчего позволил убить его разбойнику, который вовсе ни в каких богов не верит и живет грабежами почище половецких?

— Что?.. — Дмитрий напрягся, не отводя взгляда от Узура. — Ты знаешь убийцу моего отца? Я ищу его уже несколько лет. Мне известно, что он был русичем, но больше ничего о нем не знаю. Скажи мне, кто он и откуда?

— Может, и скажу… потом, после. Перед самыми галерами. Но вначале Хочу знать, как умерла Апак.

— Когда убили отца, я велел Федору, младшему брату, увезти мать из Заруба. Дело было зимой. По дороге мать заболела и умерла от лихорадки. Но я думаю, что она умерла еще и от горя… Федора так потрясла смерть родителей, что он после этого уехал молиться на Афон. С тех пор я потерял его след.

— Ты и свой след скоро потеряешь, — осклабился Узур. — Даже имя твое будет забыто. Говорят, на галерах у рабов нет имени.

— Да, их различают по номерам над скамьями, — подтвердил Дмитрий. — Но главное в том, чтобы я сам не забыл, как меня зовут и откуда я родом. А я не забуду, можешь быть уверен. Потому и хочу знать, кто убил моего отца.

— Зачем? Галерный раб все равно не сможет вырваться на свободу и отомстить своему врагу. Тоща, под Зарубом, тебе удалось спастись, но сейчас я тебя не выпущу из рук. — Узур опять коротко рассмеялся и встал, чтобы идти прочь от связанных пленников.

— Постой, Узур! — крикнул ему вслед Дмитрий, разбудив сразу нескольких спящих. — Назови мне имя убийцы!

Разбойник на ходу оглянулся и покачал головой. В свете костра было видно, с каким злорадством он улыбается.

— Послушай, Клинец, — зашептал сидящий рядом Никифор, — ты не должен показывать этому дикарю, что он тебя задел за живое. Прикинься, будто тебе все равно, и он скоро сам вернется к вашему разговору.

Но сказать это было легче, чем выполнить. Дмитрию слишком трудно было притворяться равнодушным, когда он весь кипел от гнева и нетерпения поскорее узнать давно искомую правду. Часто он опускал глаза под пытливо-злобным взглядом Узура, чтобы не выдать себя.

Но грек оказался прав. Через несколько дней разбойник не утерпел и сам завел беседу со своим особо охраняемым пленником.

Дмитрий к тому времени, хоть и потерял много телесных и душевных сил, успел разобраться в отношениях разбойников с главарем. Он заметил, что Узур считается среди своих людей командиром слишком вспыльчивым и жадным. Половцы с глухим недовольством шептались между собой о бедной добыче, которая не оправдывает их слишком опасного, ненадежного существования. Среди разбойников был один по имени Горепа, который особенно косо смотрел на Узура, считая, очевидно, себя воином, более достойным возглавить шайку. Очень скоро Дмитрий понял, что в разбойничьем отряде назревает сильное недовольство предводителем, и стал думать, как бы использовать это недовольство в своих целях. Чем меньше оставалось времени, тем лихорадочней и тревожней становились мысли купца.

Пленникам не разрешалось разговаривать между собой, половцы за этим следили. Однако на сей раз Дмитрий решил во что бы то ни стало поделиться своими мыслями с Никифором. Когда вечером расположились на привал, купцу показалось, что настал удобный момент. Он уже наклонился к Никифору, как вдруг раздался громкий окрик Узура — и тут же сам главарь подошел к связанным пленникам. Дмитрий понял: настал час возвращения к прежнему разговору.

— Ну вот, завтра уже будешь на галере, — сказал разбойник, усаживаясь напротив купца.

— Завтра? — удивился Дмитрий. — А я думал, еще день или два…

— Ты ошибаешься, — усмехнулся половец. — Пленники всегда теряют счет времени. Но я кормил вас не худо, а потому вы прошли путь быстрее, чем ожидалось.

— Значит, завтра… — прошептал Дмитрий, подавляя тяжелый вздох.

— Да, времени мало. А ты до сих пор не знаешь правды об убийстве своего отца. Хочешь узнать?

— Я уже сомневаюсь, что тебе эта правда известна, — сказал Дмитрий, стараясь не выдать нетерпеливой дрожи. — Если бы ты действительно что-то знал, не скрывал бы так долго.

— Может, я хотел тебя помучить, а? — осклабился разбойник. — Вон ты как за эти дни осунулся, потемнел лицом.

— Как и все пленники. Неволя никого не красит.

Дмитрий внимательно посмотрел в глаза Узура, светившиеся открытой злобой.

— Похож ты на него, похож, — глухим голосом сказал разбойник и отвел взгляд в сторону, вдаль, словно погружаясь в глубину своих воспоминаний. — Как сейчас вижу его перед собой, проклятого руса, который взял то, что было предназначено мне… Я долго следил за ним, долго ждал своей минуты… Когда хан Боняк пошел на Заруб, я был в его войске, потому что знал: в Зарубе в то время находился Степан со всей семьей. Врага своего я хотел унизить и предать позорной смерти, а его семью взять в плен. Для уверенности я решил найти союзника в стане врагов. Я подкупил одного руса, готового за золото продать всех своих соплеменников. Он обещал мне помочь, хотя я и не верил до конца слову предателя.

— Как было имя того предателя? — взволнованно спросил Дмитрий.

Но Узур, не слыша собеседника, весь во власти мрачных пронзительных воспоминаний, смотрел невидящим взглядом вдаль и заново переживал прошлое:

— Мы встретились с Клинцом один на один… Ему повезло свалить меня с ног, потому что русы привычней к зиме и снегу. Он занес надо мной свое оружие… О, я навсегда запомню эту саблю с солнечным коньком на рукояти! Я видел такой знак раньше, на вышивках и деревянных фигурках

Апак… Еще миг — и Клинец поразил бы меня насмерть. Но тот русич, которого я нанял, выстрелил из лука прямо в шею Степану.

— Кто он был? Как звали предателя? — почти закричал Дмитрий.

— Тебе до него не добраться, — усмехнулся разбойник. — Он очень сильный воин. У него много людей, а живет он сейчас где-то в лесах на восток или на север от Черниговской земли. Зовут его Биндюк Укрухович.

— Биндюк… Биндюк Укрухович, — повторил Дмитрий, стараясь получше врезать в память ненавистное имя.

— Он родом из земли Черных Клобуков, — сообщил Узур. — Но потом перебрался подальше от княжеского глаза, чтоб можно было вольно набеги творить. А в Киеве у него есть сестра — говорят, знатная боярыня, в чести у самого великого князя.

— Завида! — разом воскликнули Дмитрий и Никифор.

— Не знаю, как ее зовут. Я и с Биндюком больше не встречался, только слышал о нем. Но я его, конечно, не выдал русам. Бой под Зарубом — это наша с ним тайна. Я ведь тоже постарался, что ни говори. Если бы в бою я не сбил шлем с проклятого Степана, Биндюку бы не удалось убить его стрелой в шею.

Ненависть, которую Дмитрий уже не мог сдержать, вылилась в громком, почти зверином крике. Подавшись вперед, он закинул связанные руки за голову Узура, который в пылу воспоминаний забыл об осторожности и придвинулся слишком близко к пленнику.

Узур захрипел, пытаясь высвободиться, и одновременно нащупывая за поясом свою саблю. Но в этот миг Шумило, резко вытянув ногу, ударил разбойника по корпусу. Сабля отлетела в сторону, а Узур, скорчившись от боли, отчаянным взглядом посмотрел на своих воинов. Но половцы медлили бросаться на помощь предводителю. Двое из них, правда, выступили вперед, но тут же были остановлены решительным жестом Горепы. Никто не опечалился, когда надоевший главарь был задушен пленником.

В этот миг русичам показалось, что свобода близка, и они заволновались, пытаясь ослабить путы, подбадривая друг друга громкими криками.

Но половцы, лишившись предводителя, не перестали быть разбойниками. Горепа, заняв место Узура, тут же велел связать пленников покрепче и стеречь их всю ночь, не смыкая глаз.

Напрасно Дмитрий пытался убедить нового главаря отпустить их за хороший выкуп. Напрасно Никифор расписывал коварство и вероломство турецких пиратов. Горепа не слушал отчаявшихся пленников. Он приказал им под страхом жестоких побоев замолчать, а сам отошел подальше, чтобы держать совет с наиболее близкими из своих сторонников.

В эту ночь Дмитрий почти не сомкнул глаз, чувствуя одновременно и муку, и торжество. Он наконец-то открыл тайну предательства, терзавшую его уже несколько лет. Он отомстил одному из убийц и узнал имя другого. Но именно теперь, когда победа, казалось, была так близка, особенно страшно было ее терять, погружаясь в безнадежность рабства.

Дмитрий вдруг подумал о том, что день Святой Троицы уже миновал — и, стало быть, Анна вернулась из монастыря домой. Значит, скоро познакомится с красавчиком Глебом. Или, может, она решила не покидать обитель, выбрала для себя монашескую долю? Клинец и сам не знал, что больше терзает его душу: Глеб или постриг. Измученный мрачными думами, он смог задремать только под утро.

На рассвете, когда пленников вновь погнали в путь, Дмитрий понял: уже сегодня они дойдут до галер. Слева на горизонте он увидел знакомые очертания днепровского лимана. В последней отчаянной попытке изменить свою судьбу он обратился к новому предводителю:

— Послушай меня, Горепа! Я достану тебе гораздо больше золота, чем ты получишь от турецких пиратов, которые наверняка тебя обманут. Если ты нас отпустишь или хотя бы переправишь в Корсунь, я укажу тебе место, где зарыт клад золотых монет.

— Да? Отчего же ты сам до сих пор не разбогател? — засмеялся разбойник. — Не ты первый обещаешь золотые горы, лишь бы вырваться на свободу.

— Горепа, вспомни хотя бы о том, что это ведь я избавил тебя от Узура. Где же твоя благодарность, воин?

Очень скоро Дмитрий понял, что было большой ошибкой напоминать Горепе о благодарности. Разбойнику, который изо всех сил старался показать себя могучим предводителем, хотелось поскорей забыть, как именно он занял нынешнее место. Помощь пленника казалась ему унизительной, она напоминала о том, что у самого Горепы не хватило мужества избавиться от соперника в борьбе за власть. Когда, яростно сверкнув глазами, разбойник огрел купца плетью, всем стало ясно, что галер теперь не миновать.

Жаркое июньское солнце разливалось по зеленой прибрежной равнине, по синеющим вдали водам лимана. День был прекрасный и свежий, но пленников не радовала эта красота. Дмитрий до боли в глазах вглядывался в зыбкую линию горизонта, и минутами ему казалось, что он уже различает вдали очертания турецкой галеры…

Глава двенадцатая

Рассказ Евпраксии

Анна хоть и говорила, что собирается стать монахиней, но в душе не была готова к этому шагу. Она невольно вспоминала, с какой горячностью купец Дмитрий просил ее подождать и хорошо подумать, прежде чем принять постриг. Но и возвращаться в дом отца, под надзор враждебных глаз Завиды и Бериславы, ей тоже не хотелось. Анна готова была годами жить в монастыре как послушница, исполняя любую работу, но при этом не порывая с возможностью когда-нибудь вернуться в мирскую жизнь. Когда? Она и сама не знала, но ей хотелось верить, что такой день наступит.

А в Троицкую субботу, придя на кладбище и встретив там отца, Анна все-таки решила вернуться в родительский дом. Взглянув на печальное лицо Тимофея и его поникшие плечи, девушка почувствовала острую дочернюю жалость. На мгновение ей даже почудилось, будто голос покойной матери, который едва остался в ее памяти, попросил помочь отцу.

Возвращение в родительский дом было для Анны событием нерадостным, но, укрепив свой дух молитвами, она решила спокойно выдержать все испытания.

Прежде всего, как советовала Евпраксия, девушка во всем и всегда соблюдала осторожность. За столом не брала блюда, которые подносились только ей одной, пила лишь из своей чашки, на ночь запиралась в горенке и прятала под подушку нож. Внимательно присмотревшись к слугам, она сразу распознала тех холопов, которые служили Завиде, а среди них самыми преданными были Олбырь и Хвороща. Впрочем, на остальных слуг Анна тоже не могла положиться. Только конюх Никита, да еще старая повариха Офимья не вызывали у нее сомнений.

С Завидой и Бериславой Анна старалась не общаться и уходила из комнаты, едва на пороге появлялся кто-то из них. Молитвы, книги, рукоделие, посещение монастыря и храмов — вот из чего состояли дни боярышни Раменской. Завида даже пожаловалась Тимофею, что его дочь нелюдима и не удостаивает домочадцев беседой.

Неразговорчивость Анны вовсе не означала, что домашние дела были ей безразличны. Девушка незаметно наблюдала за всеми обитателями дома и многое примечала. По обрывкам разговоров она поняла, что Берислава опасается встречи Глеба с Анной и очень хотела бы видеть сводную сестру монахиней. Подготовка к свадьбе Глеба и Бериславы становилась в доме все заметней, и Анна с грустью думала о Надежде, сердце которой очень скоро будет разбито.

Порой Анне казалось, что в прошлом Бериславы есть некая тайна, известная лишь ее матери и тщательно скрываемая ото всех. Впрочем, это были только неясные догадки, не подкрепленные ни малейшими доказательствами.

Но больше всего девушку удивляли и настораживали странные отлучки мачехи, которые всегда почему-то совпадали либо с отсутствием Тимофея, либо с его глубоким сном. То, что отец иногда очень крепко засыпает днем или под вечер, казалось Анне более чем странным. Пару раз она слышала подозрительные смешки холопов и обрывки ехидных замечаний, что-то вроде: «Боярин спит, а боярыня на княжеской службе не дремлет».