— Нет, дорогая. Ни в коем случае.

Сперва Пистолет решил:

Она внимательно изучала его, пытаясь выяснить, нет ли чего странного или непривычного в хорошо знакомом ей лице. Ничего, просто Джонно.

«Это Лейтенант!»

— Ладно, придется изменить свои планы.

Но по мере того, как человек приближался, в душе Пистолета закрадывались сомнения:

Джонно ощутил боль. Намного более сильную и острую, чем от кулаков мальчишек в детстве.

— Сожалею, Эмма.

«Если это Лейтенант, то он здорово изменился».

— Даже вполовину не так, как я, — сказала она. — Мне придется забыть о своих мечтах соблазнить тебя.

Когда тот, переступив порог кабака, вышел на яркий свет, Пистолету стало ясно:

Впервые в жизни она увидела на лице Джонно полное непонимание.

«Это не Лейтенант».

— Извини?

Это был старик, довольно высокий, но согбенный, дряхлый, с трудом передвигающий ноги. Он был в зеленых очках и того же цвета козырьке.

— Я всегда думала, что, когда вырасту, ты увидишь во мне женщину… Я приехала сюда, чтобы поужинать с тобой при свечах, послушать вместе с тобой музыку, а потом соблазнить. — Эмма достала из-под рубашки цепочку с маленьким перстеньком. — Я всегда думала, что первым у меня будешь ты.

Очки и козырек могли, конечно, оказаться обычной маскировкой, но так подражать старческой немощи было крайне трудно.

Джонно молча глядел на перстенек, затем посмотрел Эмме в глаза. В них была любовь, любовь на всю жизнь. И понимание без осуждения. Джонно взял ее руки и поднес к губам:

Преодолев две ступеньки, старик приблизился к тележке и принялся ощупывать салат.

— Мне очень редко приходилось сожалеть о том, что я гей. Сейчас один из таких редких моментов.

Этот человек стоял теперь слишком близко, и Пистолет уже не мог его видеть.

— Я люблю тебя, Джонно.

Зато он прекрасно слышал, как старик окликнул входящую в кабаре женщину:

— И я люблю тебя, Эмма. Одному богу известно почему, ведь ты настоящая уродина. — Девушка засмеялась, а он, поцеловав ее, сказал: — Идем. Люк не только красив, он еще чертовски хорошо готовит.

– Здравствуйте, мадам Маюзе, что-то вы сегодня припозднились.

Рано проснувшись, Эмма отправилась на запах кофе и приглушенный звук телевизора в кухню. Она не чувствовала разницы во времени, но ощущала беспокойную дезориентированность оттого, что проснулась в незнакомом месте после очень недолгого сна. Ей почему-то стало неловко, когда она увидела, как Люк готовит завтрак, слушая интервью Дэвида Хартмана с Гаррисоном Фордом.

Это не был голос Лейтенанта!

Вчера за ужином Эмме почти удалось расслабиться в присутствии Люка. Он был хорошо воспитан, умен, насмешлив, красив. И был геем. «Как Джонно», — напомнила себе Эмма.

У мадам Маюзе был несчастный и жалкий вид пьющей женщины. Пьющие женщины встречаются у нас довольно редко – так, по крайней мере, принято считать.

— Доброе утро.

Люк обернулся. Сегодня он выглядел по-другому: причесанный, гладко выбритый, в серых полосатых брюках и аккуратной голубой рубашке с узким галстуком. «Энергичный молодой управляющий», — подумала Эмма. Какой разительный контраст с Джонно.

Пьющая женщина – не просто пьяница женского рода. Это особое существо, унылое, одинокое, мрачное.

— Привет. Не думал, что ты встанешь до полудня. Кофе?

— Спасибо. Мне не спалось. После обеда мы с Марианной начнем искать квартиру. Наверное, я беспокоилась по поводу того, как отец воспринял звонок Джонно.

При виде мадам Маюзе Пистолета осенило. Он вспомнил, что за те несколько минут, что он провел здесь, в заведение уже проскользнули две или три женщины, на облике которых лежала отвратительная и удручающая печать упомянутого порока.

— Джонно мастер убеждать. — Люк подвинул ей чашку. — Почему бы мне не вывести тебя из подавленного состояния? Тосты?

Бывшему сыщику сразу стало ясно, что происходит в тускло освещенном подвальчике. Клампен сказал себе:

— Нет. Вам известно, о чем они говорили?

– Это заведение для женщин.

— Они спорили. И долго. — Люк взглянул на часы. — Джонно обозвал его кое-какими словами, которые, полагаю, он за претил бы повторять при тебе.

Старик все торговался с Клементиной за пучок лука. Этот слабый и надтреснутый голос не мог принадлежать сильному и здоровому мужчине, каким был Куатье по прозвищу Лейтенант.

— Ужасно.

— Он также обещал — по-моему, была упомянута клятва на крови — не спускать с тебя глаз.

IV

— Да благословит его господь.

В ПИТЕЙНОМ ЗАВЕДЕНИИ

— В конце концов, а это заняло немало времени, Брайан согласился, чтобы ты училась здесь, но… — добавил он, прежде чем Эмма успела вскочить и заплясать, — телохранители останутся.

В предместьях Парижа слово «нализаться» означает «выпить крепко и с удовольствием». Прежде всего это относится к женщинам. Парижские рабочие говорят так о тех, кто недостаточно разбавляет вино. В качестве эвфемизма это слово относится к тем, кто был замечен уж слишком навеселе.

— Черт возьми, я не потерплю, чтобы двое верзил продолжали следить за каждым моим шагом. С тем же успехом я могла бы сидеть и в пансионе. Ну когда отец поймет, что под каждым кустом не таятся похитители? Здесь никто даже не знает, кто я такая, и никому до этого нет дела.

Принято считать, что такой позор, как женское пьянство, обошел Париж стороной. Не хочется спорить со столь обнадеживающим утверждением.

— Отцу есть дело. — Люк коснулся ее руки. — Эмма, иногда приходится брать то, что нам дают.

Тем не менее я знаю в Париже несколько кабачков для женщин, хозяева которых процветают.

— Я только хочу жить нормальной жизнью, — начала она.

Мода на абсент послужила толчком для распространения этих ужасных заведений.

— Как и большинство из нас. — Он снова улыбнулся, а Эмма вспыхнула. — Слушай, мы оба любим Джонно, так что, по-моему, это делает нас друзьями. Верно?

Совсем недавно, до того, как улица Ремпар была снесена при расширении Французского Театра, на этой самой улице находилось питейное заведение, содержатель которого легко мог разбогатеть за четыре года – не хуже, чем владелец табачной лавки на улице Сиветт.

— Верно.

Смею вас заверить: взорам тех, кто туда попадал, открывалась любопытная, но удручающая картина.

— Тогда хочу дать тебе первый дружеский совет. «Подумай вот о чем. Ты хочешь жить в Нью-Йорке, верно?

Мрачные, ежедневно нуждающиеся в вине женщины за десять минут выпивали свою норму, так и не произнеся ни слова.

— Да.

— Хочешь здесь учиться?

У женщин эта страсть почти всегда окрашена безумием, а порой напоминает манию самоубийства.

— Да.

Не могу сказать, относился ли Пистолет философски к этому пороку, ставшему бичом Лондона и постепенно завоевывающему Париж, но три или четыре женщины, проскользнувшие в питейное заведение Жозефа Муане, привлекли внимание бывшего шпиона.

— Хочешь иметь свой дом?

— Да.

Он знал Париж как свои пять пальцев. Эти женщины были отмечены одинаковой печатью печали и деградации: особая печаль, деградация особого рода.

— Что ж, ты все это получила.

Старик еще не закончил торговаться, а в голове у Пистолета уже созрел план.

— Вы правы, — после некоторого раздумья согласилась Эмма. — Вы абсолютно правы. А от телохранителей я могу сбегать, когда захочу.

Мало видеть это немое и черное здание снаружи, любой ценой необходимо проникнуть внутрь.

— Я этого не слышал. — Люк опять взглянул на часы. — Мне пора. Скажи Джонно, что я захвачу что-нибудь в китайском ресторане. Да, чуть было не забыл. Это твои снимки? — Он указал на открытую папку, лежащую на кухонном столе.

Старик упорно торговался. Сгорая от нетерпения, Пистолет проклинал в душе несговорчивого покупателя. Внезапно дребезжащий старческий голос, наполнившись гневом, окреп.

— Да.

– Слушай, толстуха, – обратился дед в зеленых очках к торговке, – тут женщины пошикарнее тебя посещают мое заведение.

— Хорошая работа. Не возражаешь, если я их покажу кое-кому?

– Чего? – возмутилась бравая Клементина. – Может, мне, старый Родриго, полицейского позвать, чтобы он пошарил в твоем вонючем кабаке? Где ты прячешь сына тех господ? Где юноша, которого ты украл у родителей? Если ты не уберешься отсюда, я такое сейчас здесь устрою! Похититель детей! Мерзавец! Изверг! Вампир!

— Вам не обязательно делать это. Если вы дружите с Джонно…

Торговка с силой оттолкнула старика. Отшатнувшись, тот оказался как раз напротив отверстий, просверленных в стенке тележки.

— Остановись. Я случайно увидел фотографии, когда сидел в комнате, и мне понравилось то, что я увидел. Джонно ни о чем не просил меня и никогда этого не сделает.

Зеленый козырек слегка сбился в сторону, и Пистолет смог увидеть лицо человека в очках.

— Они вам действительно понравились?

От удивления Пистолет так подскочил, что овощи подпрыгнули, словно началось землетрясение.

— Да. Я кое с кем знаком. Могу посодействовать, если хочешь.

Громко захохотав, Клементина взялась за тележку со словами:

— Очень хочу. Мне, конечно, еще многому надо учиться. Я здесь именно для этого. Я уже участвовала в нескольких конкурсах и выставках, но… — Эмма осеклась, поймав себя на том, что начинает растерянно лепетать. — Спасибо. Очень вам признательна.

– Старый негодяй! Ты о нас еще услышишь… Большой пучок за два су!

Вне себя от изумления старик пятился к двери кабачка. Как только тележка свернула за угол, Пистолет приказал:

– Домой! Скорее! Очень срочное дело!

– Скажите, месье Клампен, это и есть тот злодей? – спросила Клементина, добравшись до кладовки.

– Ангел мой, – ответил Пистолет, выбираясь из-под циновки, – как же мне было плохо в вашей тачке! У меня все тело свело судорогой! Это смелое, но рискованное предприятие. А вы чуть было не испортили все своей болтовней, – упрекнул он Клементину.

— Не стоит. Пока.

– Он что, размечтался, что я буду таскаться в его шалман?! – кипела возмущенная торговка. – Да я выпиваю только в компании и только по случаю! Эти дамочки – настоящие чудовища! Ах, мерзавец! – не унималась Клементина.

Эмма сидела, боясь дышать. Она вышла на свою дорогу. Наконец-то.

– Поднимемся наверх, сокровище мое! – прервал ее Пистолет. – У нас еще много дел.

– Но месье Ландерно дома, – возразила Клементина.

Глава 19

– Он спит, любовь моя, – успокоил ее Клампен. – Сейчас его время, он ведь работал всю ночь.

— Наша собственность.

Они стояли, обнявшись, и глядели в окно только что приобретенной квартиры в Сохо.

– А если проснется? – разволновалась торговка. – Он такой злой!

— До сих пор не могу поверить, — прошептала Марианна.

— Верь. Это все наше. Двадцатифутовые потолки, неисправная сантехника и проценты за кредит до самого неба, — закружилась Эмма. — Мы с тобой владелицы недвижимости, Марианна. Ты, я и «Чейз Манхэттен».

– Мы скажем ему, что это сон, – улыбнулся Пистолет. – Пошли!

— Мы ее купили.

Марианна уселась на обшарпанный пол. С улицы доносился шум транспорта, затем его перекрыл какой-то грохот, и раздались крики и ругань. Для девушек они прозвучали музыкой.

Но чтобы побороть нерешительность мадам Ландерно, молодому человеку пришлось прибегнуть к самому весомому аргументу – поцелую.

Их недвижимость представляла собой огромное квадратное помещение с рядом окон по фасаду и стеклянной правой стеной.

«Солидное вложение капитала», — ворчливо отозвался о покупке отец Марианны.

– Или ты меня любишь, или нет, о прекраснейшая из женщин! – вскричал Пистолет.

«Полнейшее безумство», — вынес приговор Джонно.

Солидное вложение капитала или безумство. Но после недельных поисков, бесчисленных звонков в агентства недвижимости и бесконечных переговоров в банках дом принадлежал им. Неважно, что он пустой, что потолки все в каких-то пятнах, а окна грязные, — для них это было воплощением детской мечты.

– Я люблю вас, месье Клампен, – вздохнула торговка, – но лучше бы нам увидеться в Барро-Вер, Рампоно или Миль-Колонн.

Они посмотрели друг на друга, и на их лицах появился восторженный ужас. Первой не выдержала Эмма, и ее смех эхом отразился от высоких оштукатуренных стен. Схватившись за руки, девушки закружились по дому.

— Наш, — задыхаясь, произнесла Эмма, когда они остановились.

И все же женщина покорно поднялась по лестнице и тихо открыла дверь мансарды.

— Наш. — Марианна торжественно пожала ей руку. — Ну что, совладелица, давай принимать решение.

Они уселись на полу среди эскизов, бутылок с теплой пепси и грязных пепельниц. Здесь нужна стена, здесь — лестница. Наверху — студия, внизу — темная комната. Они строили, перестраивали, созидали, разрушали. Наконец Марианна указала сигаретой:

Ландерно спал сном праведника, повалившись на кровать прямо в одежде.

— Вот оно. Идеально.

Сейчас и в самом деле было его время поспать.

— Настоящее вдохновение. — Отобрав у нее сигарету, Эмма наградила себя затяжкой. — Ты гений.

— Да, — согласилась Марианна. — А ты мне помогала.

На пороге Пистолет прошептал:

— Правильно. Два гения. Место для всего, и все на месте. Не могу дождаться, когда мы… о черт!

— Черт? Что ты хочешь этим сказать?

– Ради ребенка, коварно и жестоко вырванного из родительских объятий, мне необходимо переодеться женщиной. Удовольствиям мы будем предаваться завтра. А пока одолжите мне платье и все прочее. Несчастная семья благословит вас.

— Ванной нет. Мы забыли про ванную. Быстро изучив план, Марианна изрекла:

– Вы будете переодеваться здесь?.. – в ужасе спросила Клементина.

— К черту ванную. Будем пользоваться сливным бачком. Эмма лишь ткнула подругу в бок.

– Встаньте у кровати, сокровище мое, – распорядился Пистолет. – Во время моих дальних путешествий я побывал и не в таких переделках. Я могу соперничать храбростью и ловкостью с Севильским Цирюльником.

Забравшись на стремянку, Марианна рисовала в простенке между окнами их портреты в полный рост. Эмма занималась более прозаическими делами вроде хождения за покупками.

– Ах, какой мужчина, черт возьми! – восхищенно выдохнула Клементина.

— Звонок, — возвестила Марианна, перекрикивая музыку.

– Если он только шевельнется, – добавила она, бросив косой взгляд на спящего мужа, – я удавлю его своими руками.

— Слышу.

– Великолепно! – обрадовался Пистолет. – Так ему и надо. А теперь отвернитесь – я займусь своим туалетом.

Запихнув два грейпфрута, упаковку пепси и банку клубничного джема в холодильник, Эмма пошла к домофону.

Переодевание не заняло у Клампена много времени. Дамский угодник, он прекрасно разбирался в тонкостях женских нарядов. Торговка и сама не смогла бы одеться быстрей.

— Да?

– Можете посмотреть, мой ангел, – обратился к ней Пистолет. – Теперь мы с вами не нарушим приличий.

— Макавой и Картер?



— Да.

– Какой хорошенький! – томно простонала Клементина.

— Груз от фирмы «Кровати, кровати и кровати».

Любовь слепа. Пистолет выглядел ужасно. Внезапно раздался стук в дверь. Ландерно сразу проснулся. Тревога! Клампен едва успел закинуть свою одежду за шкаф.

Издав боевой клич, Эмма открыла входную дверь.

– Кто там? – хрипло спросил Ландерно.

— Что? — поинтересовалась Марианна.

– Я, Котри, – раздалось из-за двери. – Открывай скорее!

— Кровати! Нам привезли кровати.

— Не шути так, Эмма. Хотя бы когда я рисую. А то изображу тебя с бородавкой.

– Сюда нельзя, я переодеваюсь! – закричала Клементина, поспешно расшнуровывая корсаж. – Могу ли я где-нибудь спокойно заняться собой?! Когда, наконец, прекратятся эти неожиданные посещения! – возмущалась она громко.

— Я не шучу. Их уже поднимают.

– А, ты уже вернулась, – пробормотал старьевщик, протирая со сна глаза. – Чего тебе надо, Котри? – крикнул он.

— Настоящие кровати?

Пистолет, вжавшись спиной в стену, притаился за шкафом.

— Матрасы. С пружинами.

Котри через дверь сообщил:

— Господи Иисусе! — Марианна в экстазе закатила глаза.

Когда подошел лифт, Эмма пулей метнулась к нему и увидела за раскрывшимися дверями обтянутый полиэтиленом матрас королевских размеров.

– Встречаемся через час, на улице Сен-Рош, в «Большой Бутылке».

— Куда его? — донесся из кабины приглушенный голос.

– Ладно, приду. А теперь проваливай, – буркнул Ландерно.

— О, этот можно отнести в дальний угол.

И снова повернулся к стене.

Грузчик с именем Бадаи на кепке вытащил его на площадку и начал подниматься по лестнице.

Клементина приоткрыла дверь, и Пистолет выскользнул в щель, как змея.

— В лифт входит только один. Мой напарник остался внизу.

По дороге в кабак он тихо бормотал:

— О, конечно. — Эмма опять нажала на кнопку, отпирающую входную дверь, и сказала Марианне: — Настоящие кровати.

— Пожалуйста, не болтай, мы же не одни. Черт, телефон. Я отвечу.

– С помощью женщин я всего могу добиться. Теперь надо довести дело до конца. Главное, помнить об осторожности. Я ведь рискую своей жизнью…

Снова подъехал лифт. Эмма дала указание второму грузчику, Рико, и улыбнулась Бадди, направившемуся за спинками. Когда двери лифта открылись, Эмма радостно взглянула на заполненную кабину.

— Несите одни сюда, а другие наверх. Хотите выпить чего-нибудь холодненького?

Из гардероба торговки он выбрал яркое воскресное платье, правда, не очень свежее, пеструю шаль и чепчик с выцветшими цветочками.

— Да, — ответил появившийся Брайан.

— Папа!

В этом наряде Пистолет был так безобразен, что любо-дорого смотреть!

— Мистер Макавой, — крикнула Марианна, вытирая перепачканные краской руки о комбинезон, — здравствуйте.

— Не освободите дорогу? — жалобно спросил Бадди и потащил спинки к лестнице.

Едва он вышел на улицу, как водовоз назвал его кошечкой и обещал любить до гроба.

— Папа! Мы не знали, что ты здесь.

Клампену это польстило, но не было времени ввязываться в приключения.

— Это уж точно. Господи, Эмма, сюда может подняться кто угодно. Вы всегда оставляете входную дверь открытой?

— Нам привезли мебель. — Кивнув в сторону Рико, она поцеловала отца. — Я думала, что ты в Лондоне.

Идя по улице Сент-Оноре и пересекая рынок, Пистолет часто останавливался, чтобы полюбоваться своим отражением в витринах. «Очень недурно!» – решил он про себя.

— Я и был там. Но потом решил, что пора взглянуть, где живет моя дочь.

– Если на пути попадется бездомная собачонка, возьму ее на руки, – размышлял он вслух. – Это будет последним штрихом… хотя мужчины и без того на меня пялятся… идите своей дорогой, бесстыдник! Да хватит вам!.. И без того пол, к которому я принадлежу, полностью поверил в мой маскарад.

Брайан хмуро оглядел помещение. Большую часть пола устилали тряпки. Упаковочный ящик из-под плиты, застеленный газетами, выполнял роль стола. На нем мирно соседствовали настольная лампа, полупустые стаканы и банка с краской. Стоящий на подоконнике радиоприемник изрыгал лучшие песни хит-парада. Остальная мебель была представлена стремянкой, карточным столиком и единственным складным стулом.

На ходу Клампен жеманно бросил пожилому господину:

— Боже, — только и произнес Брайан.

— Мы находимся на стройплощадке, — с напускной веселостью сообщила Эмма. — Возможно, тебе трудно это представить, но мы уже почти закончили. Еще придут плотники и мастер-плиточник.

– В ваши-то годы, папаша! Я позову полицию!

— Похоже на склад.

На подходе к улице Вен-Рош Пистолет замедлил шаг, опустил голову и сделал печальное лицо. Он был очень наблюдателен и хорошо знал жизнь.

— Вообще-то здесь была фабрика, — вставила Марианна. — Тут и тут мы сделали перегородки из стеклоблоков. Идея Эммы. Здорово, правда? Только электропроводка ужасно старая. — Взяв Брайана за руку, она провела его по помещению. — Вот здесь будет спальня Эммы. Перегородка обеспечивает уединение и в то же время пропускает свет. Я буду жить наверху — у меня что-то вроде комбинированной студии-спальни. Вот там уже готова фотолаборатория Эммы, а со следующего понедельника ванная комната не только станет пригодной для использования, но и красивой.

Той роли, которую он играл, веселость не пристала.

Брайан с неприязнью отметил творческий потенциал девушек. Вероятно, он был раздражен потому, что в Эмме теперь приходилось видеть не столько его маленькую девочку, сколько чужую женщину.

— Вы решили обходиться без мебели?

Войдя в «Большую Бутылку», Пистолет сразу направился к стойке.

— Пока не закончим ремонт. — Голос Эммы звучал холодновато, но она ничего не могла поделать. — Мы не торопимся.

— Не распишетесь ли здесь? Мы все закончили. — Бадди сунул ей квитанцию и взглянул на Брайана. — О! О, вы случайно не… Будь я проклят. Макавой. Вы — Брайан Макавой. Эй, Рико, это Брайан Макавой из «Опустошения».

– Один очень порядочный человек сообщил мне, – сказал угрюмо бывший помощник инспектора полиции, даже не пытаясь говорить более высоким голосом, – что у вас имеется зал для дам.

— Не врешь?

Zotov

Губы Брайана автоматически расплылись в чарующей улыбке:

Апокалипсис Welcome

— Рад познакомиться.

– Да, это наверняка весьма почтенная личность, – ответила женщина, сидевшая за стойкой и штопавшая носки. Завсегдатаи захихикали.

— Грандиозно, — продолжал Бадди. — Моя жена ни за что не поверит. Я был на вашем концерте в семьдесят пятом. Можно попросить у вас автограф?

Часть 1 Кладезь бездны

— Разумеется.

– Эй, рыбка, подплывай сюда, – крикнул мужчина в блузе, – я закажу тебе пол-сетье чего-нибудь крепкого.

—Господи, она ни за что не поверит!

Пока Бадди шарил по карманам в поисках клочка бумаги, Эмма подала отцу записную книжку.

Я хочу разрыть могилу – и закрыть твои глаза, Милого лица коснуться: там лежит твоя душа. Слышишь, тишина вокруг? Я пришел к тебе, мой друг… Grave Digger. Silence
– Мадам, – продолжал Пистолет с достоинством, – вы не имели чести мне ответить и по вашей вине ко мне относятся здесь без должного уважения.

— Как зовут вашу жену? — спросил Брайан.

Пролог

— Дорин. Господи, она просто умрет!

Хорошо сказано. У этих несчастных существ есть лишь один порок. Он так огромен, что вытесняет все остальные.

— Надеюсь, что нет. — Продолжая улыбаться, Брайан вручил ему автограф.

Темные воды глубокой реки хранили мрачное и в то же время величественное спокойствие… они еле двигались – словно боялись запачкаться, брезгливо соприкасаясь с грязным песком дикого пляжа. Плотная жидкость напоминала подсолнечное масло: она текла жирно, лениво и отчасти даже сонно – продолжая дремать на ходу. Мутные волны облизывали скорлупу засохших кокосов, в изобилии валявшуюся на берегу. Над водой, как робкие пловцы, выгнулись кривые стволы облезших пальм. Белеющие во тьме тушки мертвых рыб, перевернувшиеся кверху брюхом в окружении каши из черных водорослей, смешивались с отвратительной бурой пеной, собравшейся на поверхности воды. Душное пространство онемело: не было слышно даже противного писка малярийных москитов, еще недавно целыми стаями быстро носившихся над маслянистыми волнами. Река умерла, как и все живое, что находилось внутри нее. Колыхаясь, мертвые воды продолжали шевелиться, и философ узрел бы в этом нечто мистическое: так обвешанных фотокамерами туристов, плывущих на лодке через священный Ганг, шокирует последний танец трупа на погребальном костре у храма Кришны.

Потребовалось еще десять минут и автограф для Рико, чтобы они наконец остались одни. Марианна дипломатично ушла наверх по витой чугунной лестнице.

– Спускайтесь вниз, – произнесла женщина, указывая из-за прилавка на лестницу, ведущую в подвал. – В следующий раз заходите со стороны аллеи. Посетительницы того зала сюда не заглядывают.

— Пиво есть? — спросил Брайан.

Опрокинутая серебряная чаша – с краями, облепленными мокрым песком, зарывшись в тину на самом краю пляжа, не выделялась из общего мертвого спокойствия. Почерневший металл тускло отсвечивал во мраке. Внутренние стенки сосуда отражали высушенную пустоту: на дне не осталось ни единой капли жидкости – чаша уже сутки покоилась на берегу, п о д в я л и в а я с ь под палящими лучами беспощадного солнца. Любой прохожий, даже не будучи профессором археологии, запросто признал бы в чаше ровесницу древних цивилизаций Востока. Похоже, ее отчеканили во времена фараонов, а то и более ранних мировых владык: чьи призрачные царства забылись, превратившись в пыль на подошвах солдатских сандалий. Сцены, выбитые на стенках чаши опытной рукой чеканщика, изображали толпу людей, склонившихся перед Солнцем. Это светило спокон веку обладало статусом божества, и ему не требовалось прилагать для своей популярности особых усилий. Земным народам издавна свойственно обожествлять то непонятное, до чего они не могут дотронуться пальцем. Фаэтон греческого бога Гелиоса, несущий огненные колеса по раскаленным облакам, возможно, не раз сталкивался с желтой повозкой норвежки Сунны, объезжая золотую колесницу египетянина Ра, навстречу обозу капризного славянского божества Ярилы. А за дорожными инцидентами злорадно наблюдал индуистский бог Сурия, придерживая поводья семи своих лошадей, сверкающих солнечным светом.

– Мадам, – ответил Пистолет, приседая в чопорном реверансе, – примите мою глубочайшую благодарность.

— Нет. Только безалкогольные напитки.

Три вертикальные линии, второпях нацарапанные на дне сосуда, представлялись как удар когтей дикого зверя. Однако на самом деле они всего лишь означали III – стандартную римскую тройку. Потемневший вокруг чаши песок трепещущим ковром устилали тельца бабочек, судорожно распростерших теряющие краски крылья в последнем желании – улететь из жуткого царства смерти. Черная вода мягким ударом коснулась чаши, и та покорно устремилась в сторону, перекатившись на другой бок.

Брайан с тревогой подошел к окну. Эмма здесь совершенно беззащитна. Неужели она не понимает? Громадные окна, из которых виден весь город. Хотя он купил весь первый этаж, где будет жить Суинни и второй телохранитель, это, похоже, не имеет значения. Дочь уязвима всякий раз, когда выходит на улицу.

– Не за что. Иди, промочи клюв, старая сорока, – выкрикнул мужчина в блузе. – Терпеть не могу таких баб!

— Я надеялся, ты предпочтешь другой квартал, где есть охрана.

Джунгли пронизывали ночь будоражащим запахом ледяного молчания: и это было даже страшнее мертвой реки с качающейся на волнах дохлой рыбой и черным песком, усыпанным раздувшимися лягушками. Дождевой лес – организм, живущий в ритме ночного клуба: он способен задавать потрясающие концерты до самого утра. Среди стволов огромных деревьев, закутанных в лианы, непременно услышишь и хохот, и визг, и леденящий душу вой – какофония звуков не прекращается ни на секунду, вытягивая из мозга по капле остатки разума. Даже спецназовцы отказываются от ночевок в джунглях: люди с опытом и крепкими нервами рискуют сойти с ума в «зеленом отеле». Пугающую тишину тропического леса, слившегося в любовных объятиях с извилистой рекой, можно было без преувеличения назвать МЕРТВОЙ. Да в принципе – так ведь оно и было.

– Эй, рыбка! Эй, спускайся в подвал! – захохотали его приятели.

— Как в Дакоте? — спросила Эмма и тотчас пожалела. — Извини, папа. Я знаю, что Леннон был твоим другом.

Человек, явившийся из джунглей, походил на отпускника-неудачника, по вине жуликоватой турфирмы оказавшегося на отдыхе в гиблом месте. Цветастая гавайская рубашка (зеленые и желтые пальмы на белом фоне), обросшие светлыми волосами тонкие руки, засунутые в карманы шорт-«бермуд», на загорелых ногах – шлепанцы, вырезанные умельцами из старых автомобильных покрышек. Выцветшие волосы на затылке завязаны в «хвостик», худое лицо покрыто веснушками, губы припухли, как у обиженного ребенка. Обычный курортник-бэкпекер: из тех, что тысячами ошиваются на улицах Бангкока или Куала-Лумпура, – сходство довершал потрепанный голубой рюкзак, болтавшийся на тощих плечах. Беззаботно шлепая по песку, курортник вразвалочку подошел к реке. Присев на корточки, он по локоть погрузил руку в глубь темных и маслянистых волн.

— Да, был. И ты должна понять мои чувства. Его застрелили на улице не с целью ограбления, не из-за ненависти, а лишь потому, что он был тем, кем был. Ты моя дочь, Эмма, и это делает тебя столь же уязвимой.

Пистолет направился к лестнице, сохраняя на лице выражение гордого достоинства. У самых ступеней он обернулся:

— А ты? — возразила Эмма. — Каждый раз, выходя на сцену, ты становишься беззащитным. Достаточно одного-единственного больного человека из многих тысяч, заплативших за билет. Ты полагаешь, это никогда не приходит мне в голову?

Вода слабо булькнула, перевернув трупы рыбешек.

— Нет, я не думал. Ты никогда об этом не говорила.

– Если бы вы знали, какое положение я занимала прежде в обществе, вы бы поняли, почему я ищу утешения, пытаясь забыть о своих несчастьях!

Курортник извлек руку – сдвигая пальцы, на манер ножниц, он пристально осмотрел ладонь. Фаланги липли друг к другу, с костяшек тягуче стекали густые, как свежий мед, черно-багровые капли.

— Мои слова что-нибудь изменили бы?

Рыжий рассвет полыхнул над джунглями – внезапно, как взрыв напалмовой бомбы, это заставило курортника зажмуриться. Река, переливаясь под солнечными лучами, неохотно меняла цвет – черные оттенки исчезали, сопротивляясь резкими бликами. Поверхность воды сделалась яркой, тяжело-красной, потрясающе гармонируя с шевелящейся зеленью джунглей. Парень в «гавайке», вытерев запачканную руку прямо о шорты, опустился на песок, любуясь красочной картиной. Практически райскую идиллию портил разве что резкий запах – от речных волн несло сладящей вонью: той самой, которой свойственно приводить в безумство голодных уличных псов, обитающих под стенами городской свинобойни.

— Нет. — Брайан сел на подоконник, достал сигарету и посмотрел на огонек спички. — Но я уже потерял одного ребенка. Если потеряю и тебя, то уже не переживу.

Клампен спустился в погребок: через грязное оконце сюда еле проникал с улицы тусклый свет.

— Я не хочу говорить о Даррене, — глухо произнесла Эмма.

Закопченная лампа не могла рассеять полумрак, и в подвале было почти темно.

Вода реки превратилась в к р о в ь — самую настоящую венозную кровь. Сверху казалось, что неведомый маньяк вспорол долине живот: грубо, неумело, орудуя тупым сапожным ножом, разбросав ошметки зеленой плоти, – через тело джунглей тянулась сплошная красная рана. Наверное, именно таким в представлении греков и был древний Стикс – мрачная река подземного царства, по волнам которой переправлялись в загробный мир души мертвецов. Кровь убила все живое в этой заводи: рыбы погибли сразу, лягушки уснули отравленным сном, крокодилы уползли подальше от страшных кровавых вод. Да и вся остальная живность в окрестных дождевых лесах, похоже, поступила аналогично: это место больше не выглядело пригодным для обитания живых существ.

— Мы говорим о тебе.

Отныне здесь можно было только умирать.

— Ну хорошо. Я больше не могу жить только для тебя, иначе стану тебя ненавидеть. Я отдала тебе годы учебы в школе и первый год в колледже, к которому испытывала отвращение. Теперь я должна жить для себя.

За прилавком сидел старик в зеленых очках и зеленом козырьке.

— Я согласен даже на ненависть. Ты — все, что у меня есть.

Курортник, сунув другую руку в карман, выудил странное приспособление – вроде мобильного телефона, но с одной-единственной кнопкой на панели. Нажав ее, он подождал вспышки сигнала.

Это надо было видеть, придумать такое невозможно.

— Неправда. Я никогда не была всем и никогда не буду.

– Слушаю, – с дребезжанием прозвучало из недр динамика.

Эмма взяла его за руку, села рядом. На отца приятно смотреть. Годы, напряжение, бурная жизнь не оставили следов на его внешности. Может, он несколько худоват, но время пощадило поэтическое лицо и не посеребрило светлые волосы. Какое чудо сделало ее взрослой, не состарив отца? Не отпуская его руку, Эмма сказала:

А увидев эту картину воочию, необходимо описать все как есть, без всяких умолчаний и ненужных преувеличений.

– Это номер три, – деловито произнес курортник. – Только что завершил задание. Сейчас сниму на камеру и передам доказательство по спутниковому Интернету. Надо пользоваться – пока существует связь. Осталось недолго.

— Беда в том, что большую часть жизни ты был всем для меня. Теперь мне нужно и многое другое, папа. И я только хочу, чтобы ты дал мне возможность найти это.

Старик был здесь единственным мужчиной, у этих дам – свои нравы.

– Волшебно, – согласился невидимый собеседник. – Как отправишь фото, побудь на месте пару-тройку минут. Появится знак – можешь идти.

— Здесь? — Брайан обвел глазами комнату.

Отправляясь в путешествие, они садятся в женский вагон.