— Я тут, потому что умный, — заявил Сэл, с шумом захлопнув книгу. — Остальные — просто шайка полоумных недоносков. А у меня оказалось достаточно мозгов для того, чтобы учиться даже в такой гребаной школе, как Пенфилд. Вы уж меня извините, мисс, но у меня теперь новая жизнь. И я не стану тратить время на все это дерьмо, пока не получу стипендию в колледже.

Прихватив с собой Киплинга, он вышел, даже не попрощавшись.

— Убедились? — Пирсон выразительно кивнул в сторону двери. — Любое упоминание о Лютере Биле выводит его из себя. Такие травмы на всю жизнь, знаете ли. А теперь, пожалуйста, уходите. И не пытайтесь пробраться сюда еще раз, иначе я добьюсь того, что вас арестуют.

Только забравшись в машину и отъехав уже довольно далеко от Аннаполиса, Тесс сообразила, что нужно было на это ответить. «Нет, это не упоминание о Лютере Биле так расстроило Сэла. И бедняга Донни Мур тут ни при чем. Сэл явно не может слышать, когда говорят о Дестини и Трежере. И об Элдоне тоже. Все дело в них».

Но, как это часто бывает, было уже слишком поздно.



Лето понемногу вступило в свои права. У судейских уже начались летние отпуска, но жизнь в Аннаполисе кипела по-прежнему. Город наводнили туристы, хлопотливо шнырявшие по улицам, словно муравьи. Поставив машину на платную стоянку, — хотя это и означало, что ей потом придется раскошелиться, — Тесс направилась вверх по холму к зданию Сената.

В бытность свою репортером, она так никогда и не выбралась побывать хотя бы на одном из его заседаний, но примерно представляла себе ту процедуру, после которой законопроект становится законом — иначе говоря, знала то, что знает каждый. Помнится, Джефф из Общества защиты прав приемных детей сказал, что ей нужен сенатский законопроект 319, предложенный сенатором от округа Кэрролл. Раньше этот район считался провинцией, теперь же стал частью Балтимора. Именно он касался прекращения срока действия лицензии, выданной агентству «Планирование семьи — ваш выбор». Тесс несколько удивилась, с чего это кому-то из «глубинки» вздумалось внести на рассмотрение подобный законопроект, тем более сенатору, известному своей многолетней войной за запрещение абортов. Следовало искать подоплеку этого дела. Если файлы комитета ничем ей не помогут, что ж — она всегда сможет обратиться в офис сенатора, попросить посмотреть, что у них осталось по этому делу. Правда, вполне возможно, что в глазах сенатора внесение поправок в закон не такое уж важное дело. Во всяком случае, насколько ей помнится, за минувшие пять лет он ни разу не делал попыток протащить его вновь.

Тесс вошла внутрь пустого и гулкого здания Сената и по широкой лестнице взобралась на третий этаж. При виде ее на лице секретарши отразилась тайная радость. Похоже, она здорово соскучилась в одиночестве и ничего не имела против того, чтобы хоть немного поболтать.

— А что вы хотите найти? — полюбопытствовала она.

— Да вот, пытаюсь отыскать хоть кого-то, кто проходил свидетелем по этому делу. Может, они помогут мне напасть на след агентства, из-за которого и заварилась вся эта каша.

Через несколько минут секретарша вручила ей папку.

Тесс вытащила из папки листок с подписями, который по правилам заполнялся перед каждым слушанием. Любой, кто вызывался для дачи показаний, должен был сначала поставить на нем свою подпись. В списке было всего пять фамилий: сам сенатор, кто-то из Департамента людских ресурсов — государственного учреждения, через которое проходили все случаи усыновления, — некие мистер и миссис Джон Уилсон, супружеская чета из Балтимора, и еще какая-то женщина, Уилл Мотт.

— Это все? — спросила Тесс.

— Если в папке больше ничего нет, тогда все. Знаете, я тут больше десяти лет и на память, в общем, не жалуюсь, а вот этого дела не помню, хоть убей. Что — что-то серьезное, да?

— Да нет, в общем-то. Но мне нужно отыскать людей, которые проходили по нему свидетелями. Просто хотелось бы знать, что они говорили тогда. И какое они вообще имели отношение ко всему этому делу.

Секретарша пожала плечами:

— Ну, на этот случай всегда есть пленки.

— Пленки?

— Аудиокассеты. Каждое слушание в Сенате записывается на пленку. Если вы знаете дату и точное время, можно пойти в читальный зал, попросить пленки, взять наушники — и пожалуйста, слушайте себе на здоровье. Ох и скучища! Знаете, как старые радиопостановки, только скучнее. Ну, вы меня понимаете.

— А прямо сейчас можно?

— Да ради бога! Если вам так хочется, идите и слушайте. Вот уж, право, не понимаю, как в такой чудесный день кому-то охота сидеть в душном зале и слушать записи сенатского слушания! За каким чертом вам это надо? Послушайте доброго совета — прогуляйтесь до пристани, а еще лучше — посидите в одном из рыбных ресторанчиков. Я знаю там одно место, где подают таких крабов — пальчики оближешь! А если у вас туго с деньгами, так сходите в кафе «Нормандия» — там тоже очень неплохо кормят. Морской окунь у них — просто объедение!

Тесс, постаравшись не показать, что при одной только мысли о крабах или окуне ее начинает мутить, поблагодарила добрую самаритянку и, распрощавшись, отправилась в читальный зал.

И хотя ей очень хотелось покончить со всем этим поскорее, Тесс заставила себя прослушать всю запись. Занудное предисловие сенатора, со всеми отступлениями и необходимыми в таких случаях формальностями, протесты представителей агентства, вставшего в позу оскорбленной невинности — нет-нет, они ничего не имели против самого законопроекта, просто стремились подчеркнуть, что если «Планирование семьи — ваш выбор» и допустило какие-то огрехи, то они тут совершенно ни при чем.

Само слушание, как это часто бывает в подобных случаях, оказалось чисто формальным. Упор в основном делался на то, что такого рода службы, как правило, стараются не указывать в рекламе, какова же их позиция на самом деле — иначе говоря, включены ли в список их услуг еще и аборты. Сенатор, посвятивший всю свою жизнь борьбе с этим злом, похоже, на этот раз ратовал за применение исключительно превентивных мер, предлагая малоэффективный законопроект. То, что имел в виду он, не позволило бы правительству подвергать строгой проверке работу других агентств, вздумавших последовать примеру злополучного «Планирование семьи — ваш выбор» и использовавших метод «мышеловки», состоявший в том, что несчастных женщин заманивали туда обещанием аборта, а потом беззастенчиво использовали любые средства, дабы отговорить их от этого. (К примеру, одну из этих женщин убедили, что аборт чуть ли не вполовину уменьшит вероятность того, что у нее когда-либо в будущем будут дети, при этом вдвое увеличит риск появления раковой опухоли.)

Далее шли показания многочисленных свидетелей. Тесс, слушая их, едва не заснула. Но вдруг что-то произошло… какая-то перемена. Тесс показалось, что даже голоса свидетелей зазвучали по-другому. Встрепенувшись, она перемотала пленку назад и стала слушать снова.

Свидетельские показания давали Уилсоны — супружеская чета, которые связались с агентством «Планирование семьи», чтобы усыновить ребенка, а потом отказались от их услуг, когда один из служащих агентства принялся соблазнять их значительной скидкой в том случае, если они согласятся усыновить ребенка смешанной крови, к тому же неполноценного физически.

— Она торговалась как на дешевой распродаже, верно, Майк? — обратилась женщина к мужу. — Звучало это примерно так: «Возьмите этого малыша — и мы скинем тысячу долларов, идет? Нет? Ну, тогда две тысячи. А если он будет физически здоров, просто смешанной крови, тогда?»

И снова Тесс, остановив запись, перемотала пленку назад и принялась слушать снова. Да, точно, женщина назвала мужа «Майк». Учитывая, что в списке свидетелей супружеская чета фигурировала как «мистер и миссис Джон Уилсон», это было несколько странно. Если эта свидетельница нигде не указывала свой адрес, отыскать ее будет довольно сложно, подумала Тесс.

Уилла Мотт, согласно ее же собственным показаниям, проработала в агентстве почти десять лет, а в настоящее время заведовала дневным детским садиком в Вестминстере, иначе говоря, в том же самом округе, который представлял сам сенатор. Ура! — возликовала Тесс, записав в блокнот ее имя. Если женщина никуда не переехала за это время, найти ее будет не так уж сложно — учитывая ее довольно редкое имя. Голос у нее был тонкий и какой-то нервный, неуверенный, как раз под стать ее вычурному имени — Уилла. Словно до сих пор опасаясь чего-то, она рассказывала о тактике запугивания, которую применяли ее бывшие наниматели, не забыв упомянуть, что именно это и заставило ее в конце концов обратиться со всей этой историей на местное телевидение. Уилла добавила, что по роду своей деятельности она присутствовала при всех разговорах с клиентами и имела доступ ко всем файлам.

— Почему же вы ждали так долго, прежде чем решились, наконец, обнародовать то, что там происходит? — спросил ее один из членов сенатской комиссии.

Уилла с перепугу принялась заикаться:

— Видите ли, сама я не признаю аборты — это п-против моих религиозных п-принципов. И поэтому поначалу я считала, что делаю благое дело, стараясь отговорить этих несчастных женщин, убедить их не брать грех на душу. Но со временем у меня открылись глаза. Я начала понимать, что в результате обманутые женщины просто пойдут куда-нибудь в другое место. Мне кажется, это… это не по-христиански… ну, то, что они делали. Подумав немного, я поговорила с одной из клиенток, и мы вместе позвонили на телевидение. Мне не пришлось рассказывать обо всех этих мерзостях перед камерой — по моей просьбе запись велась в темноте. И потом они еще использовали такой аппарат… не знаю, как он называется, но из-за него ваш голос звучит очень забавно, никогда и не скажешь, что это твой. Но еще до того, как передача вышла в эфир, хозяева агентства, где я работала, внезапно закрыли офис и куда-то скрылись. В один прекрасный день я пришла на работу, а на двери висит замок.

Вопрос ей задала женщина — тоже член сенатской комиссии.

— А эти усыновления, которыми они занимались в агентстве, — это делалось легально или в обход закона?

— О боже милостивый, конечно же легально! Если бы они занимались только этим, не пытаясь запугивать несчастных женщин, которые приходили к нам со своей бедой, я была бы счастлива работать у них. Но они считали, что делают правильное дело. Понимаете, они сами вроде как в это верили.

На этом допрос свидетелей закончился. Тесс убедилась в этом, услышав записанные на пленки дебаты по поводу совершенно другого законопроекта — что-то насчет государственных законов относительно частых случаев усыновления. Сунув пленку в сумку, она вышла на Лойерс-Малл, сквер в самом центре Ратушной площади, и заморгала, когда яркое солнце ударило ей прямо в глаза. Толпы туристов окружили статую Тергуда Маршалла. Азартно щелкая фотоаппаратами, они позировали возле бронзовой копии статуи Правосудия перед Верховным судом с таким видом, будто это было изображение президента или одного из спортивных кумиров в полный рост.

Статуя Маршалла появилась тут совсем недавно — словно в противовес статуе Роджера Тэни, не менее знаменитого уроженца Мэриленда, также стоявшей перед зданием Верховного суда, и как бы в противовес тому возмущению, которое она вызывала. Собственно говоря, единственное, благодаря чему злополучный судья Тэни вошел в историю, был знаменитый закон о рабстве Дреда Скотта, после чего Гражданская война в стране стала неизбежной. Ничего удивительного, что в девятнадцатом веке те, чьим девизом было: «Прошлое умерло и должно быть похоронено», потребовали, чтобы статую Тэни вышвырнули с площади — как будто историю можно исправить простым росчерком пера. К счастью, правительство штата в редком для него приступе государственной мудрости нашло поистине соломоново решение, поставив напротив статую Тергуда Маршалла в качестве своего рода противовеса. Как ни странно, компромисс оказался на редкость удачным — чего, если честно, никто не ожидал. И вот сейчас Маршалл, окруженный толпой туристов, величаво стоял в самом центре площади, в то время как Тэни, обиженно нахохлившись, одинокий и всеми покинутый, скорбно взирал на него с вершины холма по другую сторону площади.

Усевшись в машину, Тесс включила радио и принялась вертеть ручку настройки, пока не наткнулась на какую-то передачу, где мужской голос взволнованно рассказывала о методах, которыми средства массовой информации пытались скрыть разразившийся в Вашингтоне скандал. Речь, естественно, шла о вполне «либеральном» сговоре средств массовой информации — довод, который всегда вызывал усмешку на губах Тесс. По ее мнению, таких убежденных консерваторов, какими были журналисты, надо было еще поискать.

В передачу вклинился голос комментатора из сводки дорожных новостей, предупреждающий о гигантской пробке в районе к западу от ее офиса. Из-за сильного пожара в квартале одноквартирных домов улицы Файетт и Прэтт были закрыты для проезда, водителям предлагалось добираться в объезд. Тесс прикинула, что ей придется сделать небольшой крюк на восток, въехав в город через туннель Форт МакГенри, хотя она терпеть не могла туннелей — пожалуй, ничуть не меньше, чем платные парковки, испытывая в них чувство клаустрофобии, — но тут уж ничего не поделаешь. Тесс поежилась — страшнее всего было думать обо всей этой многотонной массе воды, бьющейся о стены туннеля и готовой в любой момент раздавить его всмятку, словно спичечный коробок. А тот миг, когда радио вдруг перестает работать и ты остаешься один на один со своими страхами и начинаешь мечтать о том, чтобы услышать человеческий голос — пусть это будет даже бестолковая болтовня о каком-то дурацком заговоре прессы… при одной только мысли об этом волосы у Тесс вставали дыбом!

Может быть, прежде чем въехать в туннель, позвонить на радио, в одно из этих бесчисленных ток-шоу, которые в наши дни плодятся, словно грибы после дождя, поделиться с ними своими мыслями по поводу двух бронзовых символов правосудия, стоящих на площади перед зданием Верховного суда? Большинство этих ток-шоу до такой степени жаждут подобных звонков, что готовы даже платить за них звонкой монетой. Беда только в том, что ей совершенно не хочется услышать на том конце провода чей-то самодовольный баритон — вроде того, что только что вещал по радио. Тесс вдруг поймала себя на том, что мысленно разговаривает с Джекки, рассказывает ей о тех двух статуях на площади, заранее прикидывает про себя, о чем они могли бы поболтать, когда отправятся в Вестминстер на поиски Уиллы Мотт. Впрочем, такая уж у нее была привычка. Часто она даже старалась запомнить «про запас» какие-то смешные истории, чтобы потом повеселить ими кого-то из близких ей людей, чаще всего Тайнера и Китти.

Вот только Джекки никак не относилась к этой категории. Какая она ей подруга — просто клиентка, напомнила себе Тесс. Как только Тесс отыщет ее дочь, Джекки тут же забудет о ней навсегда.

Глава 14

— Разве округ Кэрролл не знаменит тем, что в этих краях до сих пор активно действует ку-клукс-клан? — спросила Джекки, с тревожным видом озираясь по сторонам. Они с Тесс заехали ненадолго в булочную, где торговали бубликами с начинкой. На десять часов у них была назначена встреча с Уиллой Мотт, и сейчас они старались как-то убить время.

— Угу. И еще как действует. Да вон, взгляните — там, на стене плакат, призывающий вступать в их ряды. Видите? — спросила Тесс, небрежным кивком головы указав на висевшую на щите листовку. — Кажется, что-то я об этом слышала… точно! Говорят, лучшего способа познакомиться с мужчиной, чем на их собрании, просто не существует. Может, написать внизу свой телефон? Как вы считаете?

— Знаете, это не так уж смешно.

— Господи, вы хоть что-то считаете смешным?! Джекки отломила кусочек бублика, поднесла его ко рту и тупо уставилась на него, словно гадая, что она должна со всем этим делать. Сейчас она не казалась такой напряженной и нервной, как в тот день, когда они отправились на заседание общества по защите прав приемных детей, однако ее всю трясло. Интересно, почему? — гадала Тесс. Можно ли хотеть чего-то до такой степени, что это даже страшно?

— Напомните мне, чтобы я посмотрела на свои зубы в боковое зеркальце, когда мы выйдем отсюда, — попросила Тесс. — Не хочу разговаривать с кем-то, когда у меня в зубах застряли маковые зернышки.

— Могли бы заказать что-нибудь без мака.

— Интересно, что? Банановые пончики с сырной начинкой, которые вы никак не можете разжевать? Кстати, Джекки, хотите знать одну интересную вещь? То, что у вас на тарелке, — это вовсе не бублик с начинкой.

Если кто-то из куклуксклановцев ворвется сюда прямо сейчас, им достаточно будет только бросить взгляд на то, что вы едите, чтобы сказать: «О, эти не из наших!» После чего они попросту вытащат меня отсюда, накинув на шею оплетку, как когда-то делали казаки в деревушке, где жила моя прабабушка.

— Да ну? Неужели такие ужасные вещи и в самом деле случались с вашими предками?

Тесс пожала плечами:

— Так, по крайней мере, уверяет бабуля Вайнштейн.

А она, надо сказать, любит немножко приукрасить. В особенности когда это требуется, чтобы заставить кого-то из ее многочисленных правнуков есть печенку.

— Но вы ведь не чистокровная еврейка, верно? Насколько я помню, ваша фамилия Монаган.

— Иудейская кровь у нас передается по материнской линии.

— Неужели? В жизни бы не поверила! — В лице Джекки отразилось неподдельное любопытство. — Стало быть, если бы ваш отец был Вайнштейн, а мама — Монаган, вы бы не считали себя еврейкой?

— Да нет. Скорее, я была бы тем, что я есть, обычной, ни во что не верящей полукровкой, зато тогда я не смогла бы претендовать на то, чтобы получить израильское гражданство. — Тесс растянула губы в широкой ухмылке, как на рекламе зубной пасты. — Ну, как — мак есть?

— Одно-единственное зернышко, возле верхнего резца. Нет, с другой стороны. Все, больше нет.

— Тогда поехали знакомиться с Уиллой Мотт.



Х.Л. Менкен когда-то назвал округ Кэрролл прекраснейшим местом во всем Мэриленде. Как ни странно, но там еще уцелели уголки девственной природы, где мягкие изгибы холмов и уходящие за горизонт долины радовали глаз, и тогда вы мысленно соглашались с Менкеном. В самых старых городах, таких как Вестминстер, Новый Виндзор и Юнион-Миллс, сохранились даже дома девятнадцатого века, построенные из красного кирпича и больше похожие на старинные фермерские усадьбы и дворы немецких переселенцев-меннонитов где-нибудь в Пенсильвании. Казалось, над этим местом время просто не властно. Но стоило свернуть и выехать на автостраду, как взгляд ваш тут же утыкался в какую-нибудь уродливую постройку эпохи семидесятых, припавшую к земле подобно жилищу злобного тролля, вознамерившегося уничтожить всю красоту на этой земле.

Уилла Мотт обитала в довольно старом и тем не менее чудовищно уродливом квартале на юге Вестминстера. Поблекшая табличка на заборе возвещала, что перед вами «Детский сад „Яблоневые кущи“», но единственным деревом, которое удалось разглядеть Тесс, оказался айлант, или китайский ясень, разросшийся до таких размеров, словно никому в голову не приходило его обрезать, пока не стало уже слишком поздно. Одна из его боковых ветвей, просунувшись сквозь прореху в заборе, словно жутких размеров змея, протянулась вдоль дорожки на добрых двадцать футов.

— Дети как раз смотрят телевизор, — сообщила Уилла Мотт, распахнув перед ними дверь еще до того, как они успели подняться на крыльцо. — Так что в нашем распоряжении ровно восемьдесят восемь минут. Хотя иногда они просят меня подпевать горбуну.

Честно говоря, глядя на Уиллу Мотт, было как-то трудно представить ее поющей — подобное легкомысленное занятие как-то не вязалось со всем ее обликом. Впрочем, она оказалась точь-в-точь такой, какой воображала ее Тесс, когда слушала запись ее показаний — невзрачной, довольно бесцветной, словом, ничем не примечательной особой. Наряд ее — простая джинсовая юбка, синтетическая белая блузка и синий пиджак — тоже не отличался особой оригинальностью. Тусклые волосы ее казались цвета застиранной тряпки, еще более тусклые глаза — тоже. Единственной частью лица этой особы, еще сохранившей какой-то цвет, был нос — красный, словно от сильного холода. Выудив из кармана платок, она сердито высморкалась — в точности так, как это делают дети, сначала одну ноздрю, потом другую.

— Аллергия, — уныло пояснила она. — Уровень цветочной пыльцы в воздухе сегодня почти 150 единиц.

— Да ну? А это много? — поинтересовалась Тесс.

— Ужасно! Впрочем, думаю, вы приехали сюда не для того, чтобы поговорить о моем насморке. — Шмыгнув носом, она уставилась на Джекки. — Кажется, я вас узнаю. Правда, вы здорово изменились. Я хочу сказать, с той поры. А вы меня узнали бы?

— Да… думаю, узнала бы. Вполне вероятно. — Но Тесс готова была поспорить на что угодно, что Джекки лжет — возможно, и самой себе тоже. Но в своем стремлении отыскать дочь она сейчас готова была подтвердить все, что угодно, даже если бы это и было неправдой.

— Джекки обращалась в ваше агентство тринадцать лет назад под именем Сьюзан Кинг. Тогда она была еще несовершеннолетней, ей едва исполнилось восемнадцать лет. Это могло бы нам помочь?

— Едва ли. К нам, знаете, часто приходили совсем еще юные девушки. Господи, неужели это настоящее золото?

Взгляд Уиллы упал на руки Джекки, которые она сложила, как для молитвы, сцепив пальцы так, что даже костяшки на них побелели. На левом запястье блеснули часы. Украшенные причудливым орнаментом из крохотных бриллиантов вокруг циферблата, они, конечно, бросались в глаза. Но не настолько, чтобы, по мнению Тесс, отвлечь их от темы разговора.

— Вы имеете в виду часы? Да, конечно, золотые.

— Обожаю такие старинные вещицы, — мечтательно протянула Уилла. — Чуть дальше, в Сайксвилле, в магазине продается старинная булавка. Я давно уже положила на нее глаз. Иной раз я позволяю себе помечтать, как в один прекрасный день войду в магазин и куплю ее. Особенно в те дни, когда получаю чек за возврат налога. Но деньги почему-то имеют тенденцию расходиться в тот же день, как их получаешь, вы согласны?

Тесс незаметно окинула взглядом крохотный разноуровневый домик. Когда в доме много детей, это накладывает свой отпечаток — повсюду на полу пятна сока, заляпанные жирными пальцами стены, на ковре — следы колес от детских машинок. Чего-то в этом роде она и ожидала. Но даже без них дом, в котором жила Уилла Мотт, производил тягостное впечатление — словно изрядно потрепанный жизнью старик. Судя по гвалту, доносившемуся сверху, на ее попечении было никак не меньше шести малышей. Сколько она зарабатывает — шестьсот, от силы девятьсот долларов в неделю? Естественно, Тесс понятия не имела о том, сколько стоит содержание ребенка в дневном детском саду, и сейчас впервые задумалась об этом. Возможно, для одинокой женщины это не так уж мало, но явно недостаточно для того, чтобы покупать старинные булавки.

— Миссис Мотт, мне кажется, что когда я звонила вчера, то упоминала, что ваше время будет оплачено. То есть… я понимаю, что мы отвлекаем вас от работы, и, естественно, будет справедливо, если мы компенсируем вам потраченное время.

— Мисс Мотт, — с нервным смешком поправила ее Уилла. — Но… боже правый, для чего мне брать с вас деньги, тем более когда я вряд ли чем-то смогу вам помочь? Но вообще-то… — Она снова принялась вглядываться в лицо Джекки. — Знаете, а вы сейчас стройнее, чем были в то время, я не ошибаюсь? Поэтому-то я и не узнала вас с первого взгляда. Намного стройнее.

— Естественно, — сердито буркнула Джекки. — Я ведь была беременна, когда обратилась в агентство.

— Нет-нет, дело не только в этом. У вас лицо было тогда более пухлым, чем сейчас. И еще вы носили очки — как будто хотели, чтобы вас не узнали. Знаете, из-за них вы даже казались старше, чем на самом деле.

Тесс вдруг вспомнился снимок, который дала ей Джекки, — фотографию ее так называемой «сестры» Сьюзан Кинг. Тогда Джекки явилась к ней под именем Мэри Броуни. Уилла права, решила она про себя. Или просто нечаянно попала в точку. Джекки в восемнадцать лет явно весила куда больше, чем сейчас. Может, именно лишний вес и был причиной того, что она выглядела старше своих лет?

В комнате раздался глухой стук, словно от падения чего-то тяжелого, за которым последовал пронзительный детский вопль:

— Мисс Мотт! Мисс Мотт! Брейди говорит, что я похожа на Квазимодо!

— Крисси — Квазимодо! Крисси — Квазимодо! — послышался ликующий хор детских голосов.

— Простите, — забеспокоилась Уилла. — Пойду дам им каждому по пакетику сока. Упаковка стоит в гараже. Может, это хоть на какое-то время заставит их сидеть тихо.

Не успела она уйти, как Джекки больно пнула Тесс в лодыжку острым концов туфли:

— Дайте ей немного денег.

— Она же сама сказала, что деньги ей не нужны.

— У этой женщины в голове вместо мозгов одно дерьмо. Кому же не нужны деньги? Мы ведь по дороге сюда заезжали в банкомат, и я видела, как вы взяли наличность. И это мои деньги — разве нет? Так что заплатите ей!

Уилла вернулась из гаража и, извинившись, протиснулась мимо них в дом, держа под мышкой упаковки с соком. Ее появление было встречено новым шквалом детских криков. На мгновение шум улегся, но вскоре возобновился снова, когда малышня принялась шумно спорить, кому достался сок повкуснее. Поскольку в этот день явным предпочтением пользовался виноградный, бедной Уилле пришлось снова мчаться в гараж и тащить в дом еще одну упаковку. Прошло не менее десяти минут, прежде чем она снова присоединилась к ним.

— Да, да, теперь я вспомнила, — запыхавшись, пробормотала она, когда они смогли снова вернуться к прерванному разговору. — Были еще какие-то проблемы с отцом вашего ребенка… какая-то странная история. Не помню, в чем там было дело, но такое случалось нечасто.

— Отец моего ребенка не имеет к этому делу никакого отношения. Забудьте о нем, — нетерпеливо перебила Джекки. — В конце концов, я прекрасно знаю, кто это был. Сейчас меня интересует, к кому попал мой ребенок.

Уилла старательно наморщила брови и беззвучно зашевелила губами, явно изображая напряженную работу мысли. «Осталось только подпереть кулаком подбородок, и получится вылитая скульптура Родена, только в женском варианте», — хмыкнула про себя Тесс. Она была даже немного разочарована, когда Уилла этого не сделала. С тяжелым вздохом Тесс вытащила из рюкзака бумажник, извлекла из него двадцатидолларовый банкнот.

— О боже… только не подумайте, пожалуйста, что я делаю это исключительно ради денег! — запричитала Уилла.

Тесс вытащила еще двадцать долларов, потом десять и, сложив купюры, положила их на колени Уиллы. Копаясь в бумажнике, она случайно обронила на колени Уилле одну из своих визиток. Уилла подождала немного, не сводя жадного взгляда с бумажника, словно надеясь, что денежный дождь продлится еще немного, но этого не произошло. Убедившись, что это все, она со вздохом сложила купюры и сунула их в карман пиджака вместе с визиткой Тесс. Остается надеяться, что у нее нет привычки совать в карман сопливые платки, подумала про себя Тесс. Хотя у нее сложилось впечатление, что Уилла Мотт не из тех, кто выкинет двадцать долларов, даже если банкнот окажется весь в соплях.

— Ну, на самом деле мне мало что известно. У вас ведь родилась девочка, верно? Почему-то мне кажется, что ее взял к себе мужчина, который сказал, что работает на одном из заводов в Хант-Вэлли — прорабом, кажется. Постойте-ка… как же называется это место? МакКормик… МакКормик-Нокселл, если не ошибаюсь. Там ведь карьер, по-моему. Так вот, помню, он говорил, что неплохо зарабатывает. И в общем, наверное, так оно и было, поскольку взять ребенка в агентстве — дорогое удовольствие. Не знаю, как в других, а в нашем это обошлось ему в десять тысяч долларов. Жена у него преподавала в школе, но собиралась бросить работу и сидеть с ребенком дома. А фамилия у них была какая-то на редкость обычная — Джонсон… Джонстон. Помню, они сказали, что хотят именно девочку. Они еще собирались назвать ее Кэйтлин. Да, Кэйтлин.

На лице Джекки появилось скептическое выражение.

— Надо же, сколько вам вдруг удалось вспомнить! И так сразу!

— О, если честно, то я хорошо помню всех девушек, которые прошли через наше агентство, — простодушно объяснила Уилла Мотт. — Просто нужно какое-то время, чтобы подумать… сначала вспомнишь лицо, а потом уже всплывает все остальное. Я имею в виду — подробности.

— А если я, предположим, отдам вам свои часы… ведь они вам понравились, верно? Возможно, это освежит вашу память. И тогда, может статься, вы вспомните что-то еще.

Лицо Уиллы Мотт запылало, будто ее ударили. Похоже, на этот раз она обиделась по-настоящему.

— Поверьте, я очень благодарна, что вы нашли возможным компенсировать мне время, но к моей памяти деньги не имеют никакого отношения, даю вам слово! Конечно, мне нужно было несколько минут, чтобы вспомнить вас. Ведь, как я уже говорила, в те дни вы были значительно полнее, чем сейчас. Вот и все.

— Я никогда не была толстой, — стиснув зубы, прошипела Джекки.

Снова детский вопль:

— Мисс Мотт! Мисс Мотт! А Кэл пинает меня ботинком!

— А вот и нет! — Обиженный мальчишеский голос.

— А вот и да! А вот и да!

— Ну, думаю, мне пора, а то они совсем развоевались, — вздохнула Уилла Мотт. — Рада была повидать вас снова. Если вспомню что-нибудь еще, непременно вам позвоню, обещаю. Ваша карточка у меня, так что я не забуду.

С этими словами она ринулась в соседнюю комнату и, схватив злонамеренного Кэла за воротник рубашонки, хорошенько встряхнула его, — в точности как кошка встряхивает расшалившегося котенка, — а потом ловко выключила телевизор носком темно-синей туфли.

— Никакого телевизора больше, пока все не будут вести себя как воспитанные дети, — объявила она. — А это значит, что все вы — Кэл, Брейди, Бобби, Крисси и особенно ты, Раффи, — немедленно захлопнете рот и перестанете вопить!

Тесс подавила готовый вырваться смешок.

— И что тут смешного? — с сердитым видом буркнула Джекки. Похоже, ее возмущало, что Тесс может находить в этом хоть что-то забавное.

— Может, это просто совпадение, не знаю… просто каждого малыша в этом детском саду как будто назвали в честь игроков команды «Ориолс». Знаете такую? Кэл Рипкен, Крис Хойлс, Рафаэль Палмейро, Брейди Андерсен. Они были у всех на слуху как раз в тот год, когда эта малышня появилась на свет.

— Белые вообще чокнутые, — недовольно фыркнув, заявила Джекки.



В следующий раз Джекки открыла рот, когда они были уже почти в Батчерз-Хиллз.

— Вы ей явно переплатили!

— Простите, не поняла?

— То, что она нам рассказала, не стоило пятидесяти долларов. Вы дали ей слишком много, и эта мерзавка решила, что мы обыкновенные простофили. Держу пари, ей известно куда больше, чем она рассказала.

— Сначала вы потребовали, чтобы я непременно ей заплатила, теперь вы решили, что я заплатила слишком много. Послушайте, ей ведь даже удалось припомнить, как вы выглядели в те дни. И похоже, она сказала чистую правду. Я ведь тоже видела вашу фотографию. Вы тогда были довольно… хм… крупной девушкой. Кстати, а что там за история с отцом ребенка? Вы мне ничего об этом не рассказывали.

— Ничего особенного, — буркнула Джекки.

Краем глаза Тесс отметила, что она вцепилась в руль с такой силой, что костяшки пальцев у нее побелели.

— Никаких уверток, Джекки, вы помните? И никаких недомолвок. Помните, вы мне обещали.

— Ладно. — За этим последовал тяжелый вздох. — Отец моего ребенка был белым, — пробурчала она. И прежде чем Тесс успела вставить хотя бы слово, рявкнула: — Ох, только не делайте такие удивленные глаза!

— Даже и не думала. Но ведь вы говорили мне, что это был просто какой-то соседский парнишка.

— Соседские парнишки тоже бывают белые.

— Знаю, знаю. Пигтаун. — Тесс со злорадным удовольствием полюбовалась, как у Джекки перекосилось лицо при упоминании прозвища, которым пользовался квартал, где она когда-то жила. — Но меня сейчас интересует другое. Почему Уилла так хорошо запомнила именно эту деталь? В конце концов, агентство, где она служила, часто пристраивало и детей смешанной крови.

Я отметила это, когда слушала записи показаний во время сенатского слушания.

— А что вы еще ожидали от обитательницы округа Кэрролл?! Забудьте об этом. Куда мы едем сейчас?

— Хороший вопрос. Кстати, я вам еще не говорила, что искать девушку по имени Кэйтлин Джонсон или Джонстон в таком мегаполисе, как Балтимор, — дело почти безнадежное? Все равно что пытаться отыскать иголку в стоге сена.

— Ну, тогда у меня есть идея. Как насчет того, чтобы сегодня поработать допоздна? Согласны?

— Конечно.

— Тогда давайте встретимся сегодня в семь вечера у вас в офисе, и я покажу вам, как я зарабатываю себе на жизнь. Обед я, так и быть, прихвачу с собой.

— И что мы собираемся делать?

— Объясню, когда приеду. У вас ведь в офисе одна телефонная линия, верно? Ну да ладно, возьму с собой свой сотовый. Не самый дешевый способ добывать информацию, но зато мы сэкономим на этом кучу времени.

Она притормозила возле офиса Тесс. Неподалеку, в своей неприметной машине, скучал Мартин Тул.

— Нужно поговорить, — без особых предисловий объявил он, даже не поздоровавшись. Потом смерил испытующим взглядом Джекки, сидевшую за рулем своего белого «лексуса». — Наедине.

— Что — прямо сейчас?

— Да, сейчас.

— Все в порядке, — пробормотала Джекки, переводя взгляд с Тесс на Тула и обратно. — Я заеду за вами ровно в семь. Тогда и поговорим. Думаю, это займет не более пятнадцати минут.

Услышав их шаги, Искей соскочила с дивана и с хрустом потянулась, припав на передние лапы и выгнув спину, словно паломник в направлении Мекки, а потом, как обычно, закружилась вокруг них, приплясывая от восторга. Раньше Тул всегда в таких случаях спрашивал, можно ли угостить ее косточкой, но сегодня он, казалось, просто не замечал Искей. Тесс сама полезла за печеньем в коробку — она специально покупала их в одной булочной, зная, что хозяйка печет их сама. Сунув Искей печенье, она вынула из кобуры револьвер и убрала его в сейф.

— Мне казалось, ты говорила, что терпеть не можешь таскать с собой эту штуку! — удивился Тул.

— Тайнер велел, — вздохнула Тесс. — После того как взломали дверь, он сказал, чтобы я никуда не ходила без оружия.

— Вот это правильно! — одобрительно кивнул Тул. — Тем более после попытки взлома. Кстати, в полицейском рапорте за неделю сказано, что из офиса ничего не пропало.

Тесс уже открыла было рот, чтобы ехидно поинтересоваться, откуда такой интерес к столь незначительному происшествию, да еще со стороны детектива убойного отдела, но потом благоразумно решила промолчать. Тем более что она тогда так и не дозвонилась в полицию — терпения не хватило. Видимо, это сделал домохозяин. Оставалось только надеяться, что Тул явился сюда не из-за этого. У Тесс все похолодело внутри — сначала Тайнер, теперь вот Тул. Не хватало еще, чтобы он тоже принялся кудахтать вокруг нее, умоляя быть осторожной и не совать свой нос куда не надо!

— Хочешь колы? По крайней мере, в ней есть хоть немного кофеина.

Но Тул как будто не слышал.

— В последние дни на Батчерз-Хиллз случилось немало всего. И мне это не нравится. И вот вчера этот пожар неподалеку, — пробормотал он, пропустив мимо ушей ее слова насчет кока-колы. — Знаешь, где это? Прямо за углом.

— Угу. По радио сказали, что это был какой-то пустующий дом на Файетт. — Налив себе колы, Тесс подошла к столу и принялась прослушивать запись на автоответчике. Ни одного звонка — увы! «Похоже, „Кейес Инвестигейшнс“ пока еще не нарасхват!» — грустно усмехнулась она.

— Журналисты, сообщая об этом происшествии, допустили сразу две ошибки. Действительно, из-за пожара движение по Файетт было остановлено, но возгорание было в доме, который выходит на Честер-стрит. И хотя прежние жильцы давно выехали, это вовсе не значит, что в доме никто не жил. — Тул, вытащив из бокового кармана конверт, швырнул его на стол перед Тесс. — В нижнем этаже было обнаружено тело. Парнишка… мертв, конечно. Похоже, что решил выкурить косячок, а потом либо заснул, либо уронил его… ну, и началось…

Наверное, Тул предполагал, что Тесс тут же вцепится в конверт. Подождав пару минут, он с кряхтением поднялся, взял конверт, вытащил из него два мгновенных снимка и сунул их под нос Тесс.

— Такое часто случается. Честно говоря, всегда удивлялся, почему это не происходит сплошь и рядом. Эти обкурившиеся бродяги ищут себе укромное местечко, где можно переночевать и без помех выкурить косячок, а заканчивается обычно так, как это и должно закончиться. Правда, в этом случае есть одна маленькая деталь: наш эксперт утверждает, что парнишка уже был мертв, когда начался пожар. Нам бы, возможно, так никогда и не удалось идентифицировать этого парня, если бы не его медицинская карта, сохранившаяся еще с тех времен, когда он жил в приюте. По закону такие дети обязаны хотя бы раз пройти полное обследование у стоматолога.

— Очень мило со стороны администрации штата, — пробормотала Тесс. Как будто чьи-то ледяные пальцы скрутили ей желудок, во рту стало сухо. На нее нахлынуло предчувствие чего-то ужасного.

— Так вот, парнишку звали Трежер Титер. — Тул небрежным жестом раскинул перед ней снимки.

«Словно колоду карт», — мимоходом подумала Тесс. Один из них пролетел мимо ее плеча и упал на пол, но и этого было достаточно, чтобы она краем глаза успела заметить очертания скорченной человеческой фигуры на почерневшем от сажи полу.

— Тебе ведь приходилось слышать о нем, верно? Насколько я знаю, ты даже разыскивала его. И его сестру тоже. Дестини, кажется? Но сдается мне, тебе так и не удалось ее отыскать. Жаль, очень жаль. Мне повезло больше.

Еще один снимок шлепнулся на стол перед ней. Тесс бросилась в глаза желтая полицейская лента, которой обычно огораживают место происшествия, и рот у нее наполнился горечью. На фоне ярко-зеленой травы скорчилось чье-то тело. Тесс увидела перерезанное горло, похожее на открытый в беззвучном крике рот, и зажмурилась. Собственно говоря, это было единственное, что она смогла разобрать. Лицо несчастной превратилось в сплошное кровавое месиво…

— Мисс Дестини Титер, — пробормотал Тул. — В газетах она фигурировала как «проститутка из пагоды».

Глава 15

Лютер Бил старательно тер щеткой мраморные ступеньки крыльца — зрелище, которое не часто встретишь в Балтиморе. Даже если бы он не стоял на самом виду, она, наверное, и тогда бы без особого труда догадалась, что дом принадлежит ему. Рядом с обшарпанными кирпичными зданиями, которые выглядели так, словно хозяевам давным-давно не было до них никакого дела, домик Била радовал глаз свежеокрашенными стенами. Возле мраморного крылечка красовалась огромная каменная ваза с желтыми маргаритками. Даже Тесс, будучи полным профаном в этом деле, не могла не заметить, какое все тут новенькое, чистое, сверкающее. Да, похоже, Лютер Бил устраивался тут всерьез и надолго, решила она про себя.

Ну, что ж, бывает, что план приходится менять на ходу.

— Какие красивые цветы! — пробормотала Тесс, с досадой подумав, почему от злости порой говоришь пошлости.

— Это уже вторые за это лето, — объяснил Бил, не отрываясь от своего занятия. — Кто-то стащил первый вазон. Думаю, и этот тоже сопрут, только вот зачем? Бог их знает. Ну, сколько за них выручишь? Доллар-два от силы. — Обмакнув щетку в алюминиевое ведро с водой, Бил принялся яростно тереть другое пятно, причем с такой силой и упорством, будто намеревался протереть ступеньку до дыр.

— Может, пригласите в дом? Нужно поговорить.

— Так говорите, кто вам мешает? Я и так сегодня изрядно припозднился.

— Знаете, это не тот разговор, который стоит вести на улице.

Она ожидала, что Бил удивится, или примется спорить, или уж, на худой конец, засыплет ее вопросами. Однако вместо этого он молча бросил щетку в ведро с мыльной водой и, кряхтя, распрямил спину. Старческие суставы сухо щелкнули.

— Я живу на третьем этаже, — объяснил он. Бил отпер ключом входную дверь, потом другую, которая вела в вестибюль, — деревянную, отполированную до такой степени, что в нее можно было смотреться, как в зеркало.

Тесс невольно потянула носом — пахло лимонной мастикой для мебели. — Раньше я сдавал первые два этажа, но теперь перестал. Под старость удобства ценишь больше, чем деньги. А возможность уединиться — тоже удобство.

Квартира, в которой обосновался Бил, производила несколько странное впечатление — казалось, тут жил человек, которому нравится сидеть в темноте. Как и ожидала Тесс, тут царила почти стерильная чистота, но мебели было на удивление мало, и оттого квартирка казалась пустоватой. Странно, до сих пор ей всегда представлялось, что старики обожают тащить к себе всякий хлам — да вот взять, к примеру, ее собственную бабку, у нее же в доме повернуться негде. Квартира Била, с ее пустыми белыми стенами и чистым, без единой пылинки ковровым покрытием на полу, производила впечатление выставочного зала, равнодушно ожидающего появления следующих экспонатов. Вслед за ним Тесс прошла через гостиную, мимоходом отметив, что там нет ничего, кроме одного стула да еще компьютера с телевизором. Бил провел ее на кухню, и Тесс облегченно вздохнула. В этом доме ей уже стало не по себе, а тут, по крайней мере, стояли два стула, обтянутые виниловой пленкой в тон желтой клеенке на столе.

— Хотите выпить чего-нибудь холодненького? — любезно осведомился Бил. И Тесс внезапно вспомнила, что всего каких-нибудь полчаса назад задала тот же вопрос Мартину Тулу. Может быть, это просто инстинктивное желание немного оттянуть разговор, подумала она. Особенно если не ждешь от него ничего хорошего.

— Нет, спасибо. — Тесс замялась, не зная, что сказать. — У вас тут довольно пусто, знаете ли. Впрочем, мне даже нравится.

— Пока я сидел в тюрьме, дверь взломали, кое-что из вещей растащили, а все остальное просто сломали. Но после того, как я заново побелил стены и постелил на пол новый ковер, тут стало малость поприятнее. А лишнюю мебель покупать не хочется — так проще. — Бил сурово посмотрел на нее, и Тесс невольно поежилась. — Слушайте, вы ведь явились сюда не для того, чтобы поговорить о моем доме, верно? Так выкладывайте, что у вас на уме. Хотите что-то узнать?

— Почему вы тогда сказали, что Дестини, дескать, не имеет значения? — выпалила Тесс. Вообще-то сначала она намеревалась спросить о другом. Но потом решила, что и такое начало сойдет.

— Дестини?

— Дестини Титер, одна из близнецов. Тогда, во время нашего разговора, вы как будто отмахнулись от нее… сказали, что даже если ее не удастся отыскать, то это, мол, не страшно. Почему? Потому что она девочка? Или вы уже тогда знали, что ее нет в живых? Знали, потому что сами же убили ее…

— Девушка убита?! — Голос Била звучал так, словно он не столько изумлен, сколько просто сбит с толку. Вскинув руку, он озадаченно потер виски, как будто пытаясь унять головную боль.

— Да. Это ее тело обнаружили в парке пару недель назад, еще до того, как вы наняли меня для расследования этого дела. Ее брат, Трежер, вчера вечером сгорел во время пожара. Но оказывается, кто-то еще до этого прикончил беднягу сильным ударом по голове, а потом устроил пожар — видимо, рассчитывал, что это будет принято за несчастный случай. Когда полицейским благодаря сохранившейся медицинской карте дантиста удалось идентифицировать парня, им внезапно пришло в голову проверить — уж не Дестини ли та несчастная, которой перерезали горло в парке?

В глубине души Тесс очень надеялась, что это сообщение заставит Била разволноваться… возможно, даже спровоцирует на откровенность. Но он молчал. Лицо у него было задумчивое. Наконец он заговорил:

— Жаль, конечно, что так вышло. Ну да, видно, ничего не поделаешь. Впрочем, остальные-то ведь живы, верно? Кстати, вы говорили, что собираетесь заглянуть в школу, где учится тот костлявый парнишка. Как у него дела? Между прочим, не исключено, что в конце концов вам удастся выйти и на след толстяка. Эти мальчишки всегда возвращаются домой, даже когда знают, что им наступают на пятки. Им просто не хватает мозгов, чтобы уехать куда-то и там начать все сначала.

Хладнокровие этого человека, его полное равнодушие взбесило Тесс… но вместе с тем, и вселило в нее надежду. «Как-то все это странно», — размышляла про себя Тесс. Ведь если бы он действительно убил близнецов, куда логичнее было бы ожидать, что он испугается или придумает себе мало-мальски правдоподобное алиби.

— Мистер Бил, сдается мне, вы не до конца осознали важность того, что я вам только что сказала. Дестини и Трежер Титеры были убиты. Думаю, что не ошибусь, если предположу, что очень скоро сюда явится полиция с ордером на ваш арест. Надеюсь, вы меня поняли?

— Меня… всегда во всем винят меня. Иной раз я думаю: а что, разве во всем этом городе больше некого обвинить? Глупость какая-то! Ну, скажите, для чего бы я стал платить вам деньги за их поиски? Чтобы потом их убить?

— Полиция считает, что вы прикончили Дестини просто в приступе ярости. Нет, вы не собирались этого делать — просто так уж случилось — ну, а вы сочли, что это судьба. А потом, поразмыслив на досуге, решили убить их всех — в наказание за то, что они свидетельствовали против вас. Да вот беда — вы не знали, как их найти. И вы обратились ко мне. Я должна была отыскать их для вас — чтобы вы их убили. Я бы с легким сердцем сделала для вас черную работу, даже не подозревая, зачем вам это нужно.

Если чутье не обманывало Тула, то разработанный Билом план был просто-таки гениальным. Его встреча с Дестини оказалась случайной. И одновременно роковой. Именно это убийство натолкнуло его на мысль разделаться с остальными. Но самому Билу вряд ли бы удалось их найти. И тогда он нанял ее, Тесс. Она вспомнила, как он настаивал на полной анонимности, как несколько раз подчеркнул, что не хочет встречаться с ними, — почему? Чтобы потом, когда полиция обнаружит их трупы, более убедительно отрицать свою вину? Как предполагал Тул, именно Лютер Бил взломал дверь в ее офис и украл свой собственный файл — все только для того, чтобы узнать, насколько далеко она продвинулась в своих поисках, — и при этом с пеной у рта продолжал доказывать, что не имеет к этому ровно никакого отношения. Но в той распечатке, которую он заполучил в субботу утром, была только информация о близнецах Титерах. У Тесс просто не дошли руки внести в память то, что удалось выяснить Джекки, — о нынешнем местонахождении Сэла и привилегированной школе Пенфилд. «Как часто жизнь людей зависит вот от такого стечения обстоятельств», — промелькнуло в голове у Тесс. И вот Сэл Хоукинс жив, а Трежер Титер погиб. Впрочем, до Сэла ему в любом случае было бы куда труднее добраться, решила она. Билу пришлось бы немало поломать голову, чтобы придумать, каким образом выманить Сэла из его убежища.

— Полиция собирается арестовать вас уже сегодня, — сказала она. — С минуты на минуту они будут здесь — с ордером на арест. Но мне очень хотелось успеть поговорить с вами до них — послушать, что вы об этом скажете.

Бил подошел к висевшему на кухонной двери настенному календарю, одному из тех, что так часто дарят в больших супермаркетах. На нем был изображен большой мост, ниже красовалось напоминание о том, что уже пора покупать садовые принадлежности. Тесс заметила, что все дни в июне были тщательно зачеркнуты. Все — кроме вчерашнего. Взяв черный фломастер, Бил аккуратно перечеркнул его крестиком.

— Совсем забыл про календарь. Я ведь вам уже говорил, что проспал немного. Итак, сегодня вот уже ровно шестьдесят семь дней, как я на свободе. А знаете, сколько дней я провел за решеткой?

Тесс с детства великолепно считала в уме. Впрочем, необходимость за последние пару лет практически постоянно подсчитывать расходы, чтобы ни в коем случае не превысить счет в банке, тоже оказалась неплохой тренировкой.

— 365 на пять… 1500 плюс 300 плюс еще 25… итого 1825 дней.

— Забыли високосный год, так что на самом деле 1826 дней. Боюсь, мне придется постараться и прожить до семидесяти двух лет, чтобы компенсировать все эти годы. Только ведь их все равно не вернешь, правда? В этой жизни никогда не получается что-то вернуть назад. И не важно, сам ли это потерял или у тебя украли. Вот так и моя жена Энни… и наши крошки, которым так и не суждено было появиться на свет… Это случалось пять раз. Пять раз мы принимались надеяться, что у нас будет ребенок. Да, видно, не судьба. Наверное, что-то у нее было не так. В наши-то дни все по-другому. Медицина много чего может. Были бы деньги. Разве не так?

— Да. Думаю, вы правы. — Тесс понятия не имела, к чему он это ведет, но, если честно, сейчас у нее не было ни малейшего желания обсуждать новейшие достижения медицины в области гинекологии и акушерства.

Лютер Бил тяжело вздохнул:

— Ох, дети, дети. Сказать по правде, я тогда не слишком расстраивался… так, больше делал вид. Ради Энни. На мой взгляд, дети — одно из самых ненадежных вложений капитала. Вы тратите на них кучу денег, сил и времени, и ради чего? Хорошо, коли получится нормальный человек. А если нет? Какие гарантии? Никаких. Да вот взять хотя бы этого парня, Трежера. Я помню его — славный, симпатичный малыш. Конечно, он попал в дурную компанию, но мордашка у него была милая. Девочка тоже была хорошенькая… вернее, была бы, одень ее по-человечески. А их вечно кутали в какие-то жуткие тряпки. Конечно, мне жаль, что с ними так вышло, но дело в том, что ведь я-то их не убивал…

— Но вы ведь обманули меня — вы никогда и не собирались им помогать, верно? Вы затеяли все это вовсе не потому, что хотели что-нибудь сделать для этих ребятишек?

— Знаете, пойду-ка, пожалуй, приготовлю чай со льдом. Вы точно ничего не хотите, а?

Тесс покачала головой. Бил вытащил из холодильника пакет с сухой смесью, насыпал несколько ложек порошка в высокий, янтарного цвета стакан и долил холодной воды. Потом он долго мешал его содержимое ложечкой, озабоченно разглядывая стакан на свет, как будто приготовление чая требовало невесть какой точности.

— Вам никогда не доводилось слышать, как ребенок пересказывает содержание какого-нибудь фильма? — Ложечка навязчиво звякала о стенки стакана. — Они обычно смешивают все в одну кучу, забывают главное, постоянно возвращаются назад или, наоборот, перескакивают сразу вперед. Словом, никакого терпения не хватит их слушать. Господи, да никогда в жизни двое детей не расскажут об одном и том же одинаково. Иной раз просто с ума сойдешь, пока дослушаешь их до конца.

Тесс молча ждала продолжения. Честно говоря, рассказчик из Била был аховый.

— Но вот что странно — ребятишки, на глазах у которых был убит Донни Мур, не сбились ни разу. И на суде рассказали одну и ту же историю — практически слово в слово. Иначе говоря, все они видели меня, стоявшего с винтовкой в руках и с самым зверским выражением лица. Это, кстати, рассказала девочка. Учтите, что к тому времени, как Донни Мур упал на землю, сама она уже улепетывала во все лопатки и успела свернуть за угол. Ее брат несся за ней по пятам. Но, как ни удивительно, он тоже меня видел. И толстяк тоже — хотя в этот момент был ко мне спиной. Да, все они твердили одно и то же, слово в слово. Вам ничего не кажется в этом странным?

— Возможно, их показания тем или иным способом были слегка подредактированы, — предположила Тесс. — В конце концов, они ведь дети. Наверняка их пришлось предварительно подготовить к тому, что им придется занять свидетельское место. Так что некоторого совпадения следовало ожидать.

— Да, согласен. И все было бы прекрасно, за исключением одной маленькой детали. Дело в том, мисс Монаган, что я не убивал Донни Мура.

Что ей сегодня сказал Тул, пока они любовались желтым диском луны, безмятежно сияющим на Локуст-Пойнт? «Поначалу он вообще заявил, что обойдется без адвоката — пустите его, мол, на место для свидетелей, и он докажет, что невиновен. К счастью, адвокат у него был не дурак». Господи, как ее только угораздило связаться с этим полоумным стариком?!

— Вы хотите сказать, что кто-то еще с такой же винтовкой, как у вас, случайно оказался той ночью на Фэйрмаунт-авеню и так же случайно подстрелил Донни — уже после того, как вы открыли огонь? И что опять-таки только по чистой случайности никто не услышал тех выстрелов? Ну, знаете, не считайте меня за дуру! Могли бы придумать что-нибудь поубедительнее.

— Я слышал два выстрела. Вначале я решил, что это просто выхлопы. И только потом, подумав хорошенько, понял — нет, это стрельба. И стреляли, скорее всего, из машины, что тогда проехала мимо.

— Но ведь пуля, которую извлекли из тела Донни, подходила к вашей винтовке, разве не так?

— Пуля прошла навылет. Им так никогда и не удалось ее отыскать. Да они ее и не искали. Для чего — ведь убийца был у них в руках. Они взяли меня на месте, да еще с винтовкой, из которой только что стреляли… да и дети в один голос твердили, что стрелял я.

— И все равно — это звучит слишком невероятно, чтобы можно было представить такое стечение обстоятельств. Ладно, будем считать, я вам поверила. Тогда скажите, для чего кому-то было стрелять в Донни Мура?

— Господи, можно подумать, это первый случай, когда ни в чем не повинный ребенок погиб в перестрелке, пока наркоманы выясняли свои дела? Погиб случайно, от шальной пули. Послушайте, тут точно дело в наркотиках, готов спорить на что угодно — иначе с чего тем парням в машине удирать, а? Будь они ни при чем, наверняка дождались бы полицию, дали бы показания, как нормальные люди, а они — бежать. Ну, а тот, кого хотели прикончить, скорее всего, тоже смылся. Небось и в голову не пришло задержаться, объяснить, как было дело. Нет, парень наверняка был рад-радешенек, что всем не до него, ну и дал деру, пока те не опомнились и не вернулись. А ребятишки заявили, что стрелял я. Конечно, их можно понять — боялись небось связываться с этими подонками.

— Но после смерти Донни детей разделили. Всех их поместили в разные приюты. Они бы не смогли сговориться, даже если бы захотели это сделать.

— Послушайте, мисс Монаган, говорю вам еще раз — я не убивал Донни Мура. Это правда, сначала я действительно немножечко покривил душой — решил, что вы скорее найдете ребятишек, если будете думать, что я, дескать, хочу отстегнуть им деньжат. Простите старика. Но я бы непременно сказал вам правду, честное слово, — в тот же день, как вы их нашли. Поверьте, все, чего я хотел, — это потолковать с ними по-хорошему, узнать, почему они тогда сказали неправду, почему ни словечка не проронили о тех, других выстрелах и о той машине, что свернула на Фэйрмаунт-авеню, как раз когда Донни упал.

Бил одним глотком осушил стакан с ледяным чаем, поставил его в раковину, пустил воду и, вымыв стакан, сунул его в сушку. Тесс молча смотрела на него, раздираемая противоречивыми чувствами. Вдруг она поймала себя на том, что ей страшно хочется поверить ему — хотя бы потому, что у нее нет ни малейшего желания оказаться замешанной в убийстве Трежера. Но она не может, не имеет права позволить ему сорваться с крючка просто для того, чтобы обелить себя.

— Вы по-прежнему хотите работать на меня? — вдруг спросил Бил.

— В полиции мне сказали, что в свое время вы уже привлекались к суду за нападение на человека. Тогда вам повезло — вы отделались предупреждением и испытательным сроком. Так что вы вовсе не такой уж законопослушный гражданин, как вы сказали мне при нашей первой встрече. По их словам, вы зверски избили того бедолагу — просто чудо, что он вообще остался жив. Это называется склонность к насилию. Тогда почему я должна вам верить?

Бил, не сказав ни слова, вытащил из кармана длинную золотую цепочку, поднес ее к глазам и принялся молча перебирать пальцами, словно это была не цепочка, а четки. Так прошло несколько томительных минут.

— Я рассказывал вам о моей Энни… о том, как она всегда хотела детей. Но ее тело… оно предало ее, убило детей, которых Энни носила во чреве. А потом убило и ее саму… как будто все женское, что было в ней, восстало против нее же. Она умирала, знала это. И я это знал. Каждый день после работы я бегом бежал в больницу, моля Бога только о том, чтобы успеть, чтобы она не ушла без меня. Понимаете, мне хотелось быть с ней… в последнюю минуту. Но однажды начальник задержал меня после работы… попросил сделать одну вещь. Короче, когда я вбежал в палату, санитар как раз натянул простыню ей на лицо.

Потрясенная, Тесс молча ждала, что будет дальше.

— Я бросился к ней, сдернул простыню, чтобы посмотреть на нее в последний раз. Под конец она стала совсем худенькой, кожа да кости, даже волосы почти все повылезли… она ничем уже не походила на ту женщину, на которой я когда-то женился, и все-таки это была она, моя Энни. Я смотрел на нее, глотая слезы, и вдруг мне бросилось в глаза, что у нее на шее ничего нет. Я обернулся. Санитар, сжимая что-то в кулаке, попытался воровато выскользнуть за дверь. Ударом кулака я сшиб его с ног, сел на него сверху и молотил его головой об пол, пока он не разжал кулак. Там лежал медальон, который Энни носила на шее. Все поплыло у меня перед глазами, и я снова принялся бить его головой об пол, пока он не потерял сознание. В конце концов его забрала «скорая». Когда судья услышал эту историю, он дал мне испытательный срок.

Подцепив край медальона ногтем, Бил открыл его и протянул Тесс. Внутри был крохотный снимок — Лютер Бил, только совсем молодой, такой, каким его знала Энни.

— Ее обручальное кольцо этот мерзавец тоже украл. Но это не из-за него, а из-за медальона я в тот раз потерял голову.

— Хорошее фото. В молодости вы были симпатичным, — кивнула Тесс. И почти не покривила душой, хотя и тогда в лице и особенно во взгляде Била чувствовалась какая-то суровость, даже жестокость. Он был похож на судью, призванного в этот мир, чтобы карать.

— Я всегда думал… может, там теперь должно быть фото Энни? То есть, я хочу сказать, — заторопился он, — оставить все как есть, или это теперь мой медальон? Ну, чтобы я ее не забыл?

Тесс не знала, что на это сказать. Как мы вообще помним тех, кто уже ушел от нас? Зажигаем поминальные свечи, протираем надгробный камень или сидим в темноте и пьем текилу? Сама она испробовала все, кроме, пожалуй, первого, вернее сказать, она только и занималась этим весь этот год — с того самого дня, как рано утром, когда стоял сильный туман, Джонатана Росса сбило такси на Феллз-Пойнт. С тех пор она только и делала, что молча глушила текилу и прокручивала в голове бесконечные «А что, если бы?..»: «Что, если бы они в то утро проспали? Что, если бы они вышли из дома в переднюю дверь, а не через черный ход? Что, если бы…» — и так без конца.

Наверняка Бил делал то же самое. Что, если бы Энни не умерла? Что, если бы у них были дети? Тогда они наверняка переехали бы в другой квартал, хотя бы для того, чтобы подыскать для них школу поприличнее, и тогда Лютер Бил надолго бы исчез с Фэйрмаунт-авеню.

Бретелька бюстгальтера была не единственным ярко-желтым пятном, которое он выхватил взглядом из толпы в те секунды обостренного восприятия перед гибелью Терри; просто потом все смешалось в его сознании, когда Олли Питерсон вытащил револьвер из полинявшей почтовой сумки. Тут что угодно забудешь.

Голова человека с обожженным лицом и татуировками на руках была повязана желтой банданой, вероятно, скрывавшей шрамы на обезображенном черепе. Но точно ли это была бандана? А вдруг не бандана, а что-то другое? Например, недостающая рубашка? Та самая желтая рубашка, в которой Терри приехал на вокзал в Даброу?

Я совсем головой повернулся, подумал Ральф, и, может быть, так оно и было… но его подсознание (те скрытые мысли за осознанными мыслями) буквально вопило об этом уже столько дней.

Он закрыл глаза и попытался вспомнить, что конкретно видел в те последние две-три секунды жизни Терри. Некрасивая усмешка симпатичной блондинки-ведущей, глядящей на свои пальцы, испачканные в крови. Плакат с иглой от шприца и надписью: «МЕЙТЛЕНД, ДАВАЙ НА УКОЛ». Мальчик с заячьей губой. Женщина, перегнувшаяся через ограждение, чтобы показать Марси средний палец. И мужчина в жутких ожогах, как будто Бог взял большой ластик и стер ему почти все лицо, оставив только комки спекшейся плоти, кусочки непропеченной розовой кожи и две дыры на том месте, где раньше был нос, прежде чем огонь изукрасил его лицо яростными татуировками, по сравнению с которыми татуировки на руках казались бледными набросками. И сейчас, в этом воспоминании, Ральф увидел на голове обожженного человека не бандану, а что-то побольше… что-то вроде накидки, закрывавшей не только голову, но и плечи.

Да, это могла быть рубашка. Но тогда все равно остается вопрос: та ли это рубашка? Та ли это рубашка, в которой Терри мелькнул на записях видеокамер на вокзале в Даброу? И можно ли это выяснить?

Ральф решил, что, наверное, можно. Но ему потребуется помощь Дженни, которая разбиралась в компьютерах гораздо лучше мужа. И наверное, пора перестать воспринимать Ховарда Голда и Алека Пелли как врагов. «Может быть, мы на одной стороне», – сказал ему Пелли вчера на крыльце дома Мейтлендов. И возможно, Алек был прав. Очень даже возможно.

Ральф снова выехал на дорогу и погнал домой на предельной разрешенной скорости.

3

Ральф с женой сидели на кухне перед ноутбуком Дженни. В Кэп-Сити работало пять телестудий: четыре телевизионных канала и «Канал 81», вещавший через Интернет и передававший исключительно местные новости, заседания городского совета и различные общественные мероприятия (например, речь Харлана Кобена на конференции учителей, где так удачно засветился Терри Мейтленд). Репортеры от всех пяти телестудий присутствовали в понедельник у здания суда, все вели съемку, и в каждом из репортажей были общие планы толпы. Когда прозвучал первый выстрел, все телекамеры, разумеется, повернулись к Терри: к раненому Терри с окровавленной головой, который сперва оттолкнул жену с линии огня, а после третьего выстрела он упал и уже не поднялся. К тому моменту камера Си-би-эс уже отключилась – именно эту камеру Ральф разбил своей пулей, когда кто-то толкнул его под руку. В результате чего оператор лишился глаза.

Они просмотрели все записи дважды. Дженни повернулась к мужу, сжав губы в тонкую линию. Она ничего не сказала. Ей и не надо было ничего говорить.

– Давай еще раз посмотрим «Восемьдесят первый канал», – сказал Ральф. – Там все смазано после стрельбы, но до стрельбы у них были лучшие общие планы.

– Ральф. – Дженни прикоснулась к его руке. – С тобой все в…

– Да, со мной все в порядке. – На самом деле это была неправда. У него было такое чувство, словно мир опрокинулся и он сейчас опрокинется вместе с ним, соскользнет к самому краю и сорвется в пустоту. – Включи их сюжет, пожалуйста. И выруби звук. Чтобы не отвлекаться на комментарии репортера.

Она не стала спорить и включила ролик. Толпа у здания суда. Люди размахивают транспарантами. Люди беззвучно кричат, раскрывая и закрывая рты, словно рыбы, выброшенные из воды. В какой-то момент камера резко дернулась в сторону, но не успела заснять человека, плюнувшего в лицо Терри, зато успела заснять, как Ральф сбил его с ног. В таком контексте все это смотрелось как неспровоцированное нападение. Терри помог своему обидчику подняться на ноги (Прямо сцена из Библии, так Ральф подумал тогда, и точно такая же мысль промелькнула у него теперь), а потом камера вновь повернулась к толпе. Ральф смотрел на экран, где двое судебных приставов – низкорослый тучный мужчина и высокая сухопарая женщина – пытались согнать зрителей со ступеней. Блондинка-ведущая с «Канала 7» поднялась на ноги, по-прежнему с изумлением разглядывая свои пальцы, испачканные в крови. Олли Питерсон стоял, вцепившись двумя руками в почтовую сумку. Из-под его вязаной шапки выбивались огненно-рыжие пряди волос. До того, как он станет звездой этого шоу, оставались считаные секунды. В кадре возник мальчик с заячьей губой. Оператор «Канала 81» задержал камеру на футболке парнишки с портретом Фрэнка Питерсона. Потом камера сдвинулась…

– Поставь на паузу, – сказал Ральф.

Они с Дженни разглядывали застывшую картинку, немного смазанную из-за быстрых движений оператора, пытавшегося охватить все и сразу.

Ральф постучал пальцем по экрану.

– Видишь этого парня в ковбойской шляпе?

– Ага.

– Тот обожженный мужик стоял рядом с ним.

– Да, – сказала она… но как-то странно. Ральф в жизни не слышал у Дженни такого нервного, настороженного голоса.

– Клянусь, он там был. Я его видел своими глазами. Я был в таком состоянии, словно под ЛСД или мескалином, и я видел все. Давай еще раз просмотрим остальные сюжеты. Здесь самые лучшие общие планы, но «Фокс» тоже снимал толпу, и…

– Нет. – Она выключила ноутбук и закрыла крышку. – Человека, которого ты видел, Ральф, нет в этих сюжетах. Ты сам это знаешь.

– Думаешь, я совсем чокнулся? Да? Думаешь, у меня… этот… как его…

– Нервный срыв? – Она опять прикоснулась к его руке. – Конечно, нет. Если ты говоришь, что видел его, значит, ты его видел. Если ты говоришь, что он закрывал голову от солнца желтой рубашкой, значит, наверное, так и было. У тебя был очень тяжелый месяц. Может быть, самый тяжелый за все время службы. Но я доверяю твоей наблюдательности. Просто… теперь ты сам видишь… – Она умолкла. Ральф ждал. Наконец она сбивчиво произнесла: – В этом деле так много странностей, и чем больше ты выясняешь, тем больше странностей в нем появляется. Каких-то очень нехороших странностей. Меня это пугает. Эта история Юна… она меня тоже пугает. По сути, это история о вампире. Я читала «Дракулу» еще в школе, но я помню, там было написано, что вампиры не отражаются в зеркалах. А если какое-то существо не отражается в зеркалах, оно скорее всего не отразится и в записи с видеокамер.

– Но это же бред. Вампиров не существует. Ни вампиров, ни привидений, ни ведьм…

Дженни так резко хлопнула ладонью по столу, что Ральф даже вздрогнул. Звук был похож на выстрел.

– Ральф, проснись! Открой глаза! Вот оно, у тебя перед носом! А ты не видишь! Терри Мейтленд находился в двух местах одновременно! Если ты перестанешь искать этому объяснение и просто примешь как данность…

– Я не могу принять это как данность. Это противоречит всему, во что я верил всю жизнь. Если я соглашусь с чем-то подобным, тогда я точно сойду с ума.

– Черта с два ты сойдешь. Ты у нас крепкий. Но тебе и не нужно об этом задумываться, вот о чем я говорю. Терри мертв. Дело можно закрыть.

– А если это не Терри убил Фрэнки Питерсона, а мы возьмем и закроем дело? Что тогда будет с Марси? Что тогда будет с ее девочками?

Дженни поднялась из-за стола и подошла к окну над раковиной, выходившему на задний двор.

– Дерек снова звонил, – сказала она, сжав кулаки. – Он по-прежнему хочет вернуться домой.

– Что ты ему сказала?

– Что ему надо остаться в лагере до конца смены, то есть до середины августа. Хотя мне бы хотелось, чтобы он вернулся пораньше. Но я все-таки уговорила его остаться в лагере, и знаешь почему? – Она обернулась к Ральфу. – Потому что я не хочу, чтобы он возвращался в город, пока ты продолжаешь копаться в этой мешанине. Потому что сегодня, когда стемнеет, мне будет страшно. А вдруг это и вправду какое-то сверхъестественное существо? Вдруг оно узнает, что ты его ищешь, Ральф?

Ральф подошел к ней, обнял, прижал к себе и почувствовал, что она вся дрожит. Она действительно в это верит, подумал он.

– Юн рассказал мне историю о чудовище из детской сказки. Сам Юн уверен, что убийца – живой человек. И я с ним согласен.

Она прошептала, уткнувшись лицом ему в грудь:

– Тогда почему ни в одном из сюжетов нет того человека с обожженным лицом?

– Я не знаю.

– Конечно, я переживаю за Марси. – Дженни подняла взгляд, и Ральф увидел, что она плачет. – И за ее девочек. И за Терри, уж если на то пошло… и за Питерсонов… Но больше всего я переживаю за тебя и за Дерека. Кроме вас, у меня больше никого нет. Зачем тебе это расследование? Давай ты сейчас догуляешь свой отпуск, пройдешь это психологическое обследование и забудешь все, как страшный сон. Перевернешь эту страницу, откроешь новую.

– Я не знаю, – ответил Ральф, хотя он знал. Просто не хотел говорить это Дженни в ее теперешнем состоянии. Он был еще не готов перевернуть эту страницу.

Еще не готов.

4

В тот вечер он долго сидел за столиком для пикников на заднем дворе, курил «Типарильо» и смотрел на небо. Звезд не было видно, но Ральф различал очертания луны за пеленой облаков. Правда частенько бывает такой же, думал он. Туманный круг бледного света за облаками. Иногда свет пробивается сквозь облака; иногда тучи сгущаются, и свет гаснет совсем.

Но в одном можно не сомневаться: когда наступает ночь, этот худой туберкулезник из детской сказочки Юна Сабло становится более убедительным. Не правдоподобным – Ральф никогда не поверил бы в существование такой твари, как не поверил бы в существование Санта-Клауса, – но вполне представимым. Да, Ральфу было нетрудно представить себе этого персонажа, этакого смуглого брата Слендермена, кошмара американских девчонок-подростков. Высокий, угрюмый, в черном костюме, с лицом, как будто светящимся в темноте, с большим мешком за плечом – в такой мешок запросто поместился бы ребенок, если бы свернулся калачиком, прижав колени к груди. По словам Юна, этот мексиканский страшила продлевал себе жизнь, выпивая кровь детишек и растираясь их жиром… не совсем то, что произошло с Фрэнки Питерсоном, но очень близко к тому. Возможно, убийца – может быть, Мейтленд, может быть, тот неопознанный субъект, оставивший смазанные отпечатки, – и вправду считал себя то ли вампиром, то ли каким-то другим сверхъестественным существом? Тот же Джефри Дамер верил, что создает зомби, когда убивал бездомных парней.