— Я ничего не утверждаю, но некоторые люди отличаются особой восприимчивостью к происходящим вокруг них событиям, — говорил он, дыша мне в лицо через рот, как и все врачи.

Я кивнул, потому что был хорошо воспитан. За это мне дали чай и бутерброд с ветчиной и ломтиком помидора. Я ел, преодолевая тошноту. Вскоре мне стало плохо. Я пришел в ужас от самого себя и от людей, которые сейчас мной занимались.

Потом мне разрешили немного подремать на диване. Не иначе как доктор сделал мне инъекцию против излишней восприимчивости. Проснувшись, я увидел инспектора Томека. Он сидел рядом со мной с видом заботливого старшего брата. Разве что за ручку меня не держал.

— Так вот вы какие! — воскликнул он и громко рассмеялся. — Всего один раз пережили то, через что мы проходим каждый день, и уже нервишки не выдержали.

Я закрыл глаза, чтобы избавить себя от этой кошмарной сцены. Напрасно.

— Выше голову, Ян, нам уже удалось на него выйти, — утешал меня Томек. — Мы идем по горячим следам, можно сказать, по раскаленным. — Ему так понравилось это выражение, что он снова захохотал. — Завтра вы увидите их крупным планом в ваших газетах. Покойник еще не остыл, а два его совсем тепленьких дружка не имеют надежного алиби. — Он постучал по краю дивана, давая понять, что разговор окончен.

— Я могу здесь остаться? — спросил я.

Это прозвучало так жалобно, что я смутился.

— Разумеется, Ян, выспись хорошенько. Ты переутомился. Синдром эмоционального выгорания — так они это называют. — Томек собрался уходить, но вдруг произнес: — Да, и еще одно. — Он строго посмотрел на меня. — У тебя есть лицензия на оружие?

— Нет, — ответил я.

Он поднял указательный палец и несколько раз медленно покачал им из стороны в сторону.

5 глава

Около полуночи я проснулся. «Весь взмокший от пота», — как пишут в девяноста из ста детективных романов. Мне снился сон, который мучил меня постоянно: будто бы я кого-то убил, а труп спрятал в подвале. Ухудшения своего состояния я практически не чувствовал. Я находился в пустом медицинском кабинете полицейского участка, пропахшем оружейным маслом и лекарствами. Здесь обрабатывали подозреваемых, что, по мнению полицейских, само по себе являлось частью возлагаемого на них наказания. Среди преступников попадались и безобидные провокаторы, помогающие полицейским выпустить пар. Я сам часто писал о таких.

Прежде всего я подумал о том, что до сих пор нахожусь не в камере. То есть они терпели мое пребывание в участке, но так и не взяли под стражу. Значит, мне нечего здесь делать. Надо отсюда бежать и как можно скорее. В кабинете секретаря горел свет. Голос Рода Стюарта звучал жалко, это все равно что повторять ритуал погребения только потому, что первый раз получилось красиво. Двое сонных полицейских слонялись без дела.

— Выспались? — спросил меня один.

— Да, спасибо, — ответил я, следуя привычке благодарить за дурацкие вопросы. — Приятного дежурства! — пожелал я на прощание, потому что мне было уже все равно.

Второй взглянул на часы и сделал какую-то отметку в бумагах.

Я покидал участок с совершенно пустой головой. Ни одна из клеток моего мозга не работала. Однако моя машина подобрала меня, и мы поехали, не теряя надежды достигнуть цели нашей поездки. Где-то под задним пассажирским сиденьем до сих пор лежали ключи. Ведь у меня была квартира, совсем недавно, меньше сотни часов назад. «Два-шесть-ноль-восемь-девять-восемь», — повторял я.

Я направился бы домой, если бы меня там ждала Делия. Нет, тогда бы я не шлялся по городу, заставляя ее ждать. Она не должна была ждать и никогда не делала этого. Но мы отвернулись друг от друга в поисках людей, с которыми можно было бы начать новую жизнь. Нам захотелось опереться на кого-нибудь, с кем-нибудь обняться, куда-нибудь причалить, выплакаться.

Так получилось, что я снова оказался у дверей бара Боба. Я вошел, оставив машину обеспечивать мне прикрытие. В зале стоял запах, какой распространяет пепельница с плохо затушенной сигаретой. Завидев меня, Боб испугался, решив, наверное, что встреча со мной предвещает очередного покойника. Опершись руками о барную стойку, я заказал пол-литра блауэр цвайгельт.

— Ничего не нашли? — поинтересовался Боб, словно это я занимался поисками преступника.

— Ничего.

Он успокоился. Ему показалось, что он знает причину моего плохого самочувствия.

— Убитый был геем, — сообщил он, хотя я не слушал. — Здесь разыгралась драма ревности, говорю я тебе. Геи такого не прощают.

— Мне надо присесть за столик, — произнес я. — Можно еще пол-литра цвайгельт, Боб?

Столик в нише оказался свободным. Уровень алкоголя в крови позволил мне до него добраться и опуститься на место убийцы. Прислонившись спиной к стене, я уставился на входную дверь и представил того типа в красной куртке, контуры фигуры которого постепенно размывались по мере опорожнения бутылки. Вскоре в поле моего зрения попала Беатриче, и с того самого момента я следовал за ней взглядом от одного столика к другому, собирал стаканы, менял пепельницы, приносил новые свечи.

Она подошла ко мне, заметив мое внимание и угадав, что я чего-то хочу от нее. И тогда я спросил, можно ли мне приложиться своей щекой к ее животу с маленьким серебряным колечком в пупке, чтобы на мгновение почувствовать себя таким же молодым и голопузым, как она. Разумеется, я не говорил ей этого. Просто заказал графин красного вина, хотя знал, что заведение закрывается. Тем не менее она принесла мне его. И тогда я предложил ей выпить со мной. Она согласилась.

Мы беседовали, если это можно так назвать, потому что я почти не говорил. Беатриче оказалась студенткой. Ее лицо находилось сейчас всего в нескольких миллиметрах от моего. Я порядком опьянел. Она изучала экономику, но хотела перевестись на психологический факультет. Я тронул ее за плечо. Беатриче смотрела на меня участливо, как мать.

— Вам не следует больше пить, — заметила она, когда я одним махом осушил стакан. — Убитый был вашим другом?

— Пожалуйста, не надо, — услышал я собственный лепет.

Вскоре последовали две паузы: одна — чтобы выпить, вторая — расслабиться. Я ткнулся лбом в ключицу Беатриче и коснулся щекой шеи. Неужели это я так рыдал?

— Все будет в порядке, — успокаивала меня она.

Все вокруг завертелось, а затем погрузилось в темноту. Позднее, когда я открыл глаза, в зале никого не было, а стулья стояли на столах. Музыка смолкла.

В следующий раз меня разбудил ее голос:

— Так, значит, в Бразилию?

Мы находились на улице, было прохладно. Беатриче поддерживала меня.

— Значит, в Бразилию? — Она засмеялась.

Я обнял и поцеловал ее. В мечтах или на самом деле?

А потом мое тело валялось на охряно-желтом диване. Рядом на стеклянном столике стоял кувшин с водой. Для меня или для цветов? Нет, все-таки для меня. Моя мука продолжалась. На сей раз я вовлек в круговорот своих страданий юную официантку.

— Ну, воскресший из мертвых, как дела? — крикнула она из соседней комнаты.

У нее был сладкий голос. «Сладкий» — слово, которое можно произносить только мысленно. Сказанное вслух, оно всегда истолковывается неправильно и не воспринимается всерьез. А я относился к сладкоголосой Беатриче гораздо серьезнее, чем к себе.

Очевидно, я находился в ее квартире. В моих планах этого не предусматривалось. Я не имел ни малейшего понятия, как здесь оказался. Подобное могло бы случиться с каждым, только не со мной.

— Чертовски неприятная история, — прохрипел я.

При этом моя черепная коробка окончательно развалилась на мелкие части, и я ощутил адскую боль.

— Вы всегда так напиваетесь? — поинтересовалась Беатриче.

Теперь она находилась где-то рядом.

— Я не хотел вам навязываться…

— А вы и не навязывались. Вы были без сознания.

Она присела на край дивана, положила ногу на ногу и направила на меня острую коленку — жест, в котором мне почудился упрек. Я собрался с последними силами и принял сидячее положение.

— Я не могла оставить вас на улице в четыре часа утра, — произнесла Беатриче.

Я не знал, как мне извиниться за свое пьяное поведение, и в то же время так часто это делал, что Беатриче устала меня слушать.

— Вы помните, что говорили мне? — спросила она.

Из сладкого ее голос стал полусладким. Теперь Беатриче смотрела на меня подозрительно-испытующе, что совсем не сочеталось с ее легкомысленным обликом.

— Ничего не помню, — оправдывался я.

И это должно было означать: «Я ничего не хочу знать, оставьте меня в покое».

— Речь шла об убийстве, — произнесла она.

Ее строгие глаза моргали, будто фотографировали меня.

— Об убийстве?

Как я мог об этом забыть?

— О том человеке в красной куртке, — продолжила Беатриче уже с горечью.

«В красной куртке»? Это были мои слова, почему она их говорила? Я боялся и думать обо всем этом.

— У вас нет таблеток от головной боли? — простонал я.

И это должно было означать: «Я сдаюсь». Беатриче оказалась скромной и отзывчивой победительницей.

— Хорошо, я принесу вам одну, — кивнула она.

Но я попросил две.

Люди всегда относились ко мне по-доброму. Вдобавок ко всему, что произошло, я попросил у нее разрешения принять душ. Она повесила на ручку двери ванной комнаты чистое нижнее белье. Я не стал интересоваться, чье оно. Похоже, его владелец был моложе меня лет на двадцать. Вне всяких сомнений, он занимался серфингом и сноубордом.

— Ну, и что вы теперь собираетесь делать? — поинтересовалась Беатриче.

Она налила мне кофе, который вдохнул в меня жизнь.

— Бразилия? — усмехнулась Беатриче.

Ее голос снова зазвучал сладко, даже очень. «Да, Бразилия, — хотелось ответить мне. — Поедешь со мной?» У меня было два шанса против девяноста восьми, что она согласится: «Да, а почему нет?» В детективных романах молодые легкомысленные женщины часто отправлялись за границу с незнакомыми убийцами.

Но я сказал совсем другое:

— Поеду домой и прилягу.

— Хорошая идея, — кивнула она не без горечи в голосе.

С вероятностью пятьдесят на пятьдесят Беатриче могла бы предложить мне остаться у нее еще на пару часов. Как жаль! Я поблагодарил свою спасительницу, запечатлев на ее щеке легкомысленный поцелуй. Она зажмурилась и вздохнула, что означало: «всего хорошего!»

Я не смог удержаться от последнего вопроса:

— А почему вы не позвонили в полицию?

— В полицию?

И это был ответ.



Я нашел свою машину через три переулка. Город окутал густой туман; и я видел вокруг лишь клубящуюся бездну. Коллеги из «Культурвельт» уже сидят в редакции и выжимают из этого затхлого октябрьского дня последние соки, пока от него не останутся одни заголовки. Я взял отпуск на неделю, чтобы побыть свободным. Удивлялся собственной дерзости. Поэтому сейчас ничто не мешало мне поехать домой.

Ключи отворили дверь в мое прошлое, в бесполезное и отягощенное собственной бессмысленностью десятилетие жизни. На полу лежала кипа макулатуры, предлагавшая по самой выгодной цене мясо с брюшной части. На вешалке болтал рукавами старый черный пиджак. Он мечтал о более мощных плечах, чем мои. Возле окна в кухне стояла в кадке моя мужественная спармания — единственное, что здесь еще было живо. Она опустила листья, чтобы я почувствовал себя виноватым. Я дал ей трехдневную порцию воды, дальше пусть заботится о себе сама. Жизнь с каждым днем все сложнее. Мимо притихших стенных часов я проскользнул в спальню и упал на кровать, ткнувшись носом в подушку. Рядом стоял телефон — что-то вроде почетного караула у гроба.

Звонок, которого я ждал, раздался лишь поздно вечером.

— Это инспектор Томек. — Его голос дрожал от напряжения, как я того и желал. — Не мог бы ты подъехать к нам в комиссариат, Ян? У нас есть к тебе несколько важных вопросов. Ты должен кое-что нам объяснить. Речь пойдет…

— Я выезжаю немедленно!

Время побеждать и время проигрывать… Я бросил прощальный взгляд в сторону спармании и наступил на рекламную листовку с предложением мяса с брюшной части. Захлопнул за собой дверь, оставив ключ внутри.

Томек сухо поздоровался со мной. Он раскраснелся, как рак. Не от гнева, от смущения. А оно заразительно, поэтому мне тоже стало стыдно за нас обоих. Двое откомандированных полицейских, лица которых показались мне знакомыми, помогали инспектору подбирать нужные слова. Они сообщили мне, что только что получили результаты обследования моего оружия. Криминалистическая рутина.

— К нашему сожалению, установлено…

Томек теребил кончиками пальцев свои усы.

— Это орудие убийства, — сообщил полицейский, что был выше ростом.

— С большой долей вероятности, — уточнил Томек и добавил: — Разумеется, мы должны проверить еще раз.

Он выдохнул воздух, издав при этом шипящий звук, будто обжег себе язык.

— Получили мы и результаты обследования отпечатков пальцев, — продолжил второй полицейский, низенький и круглый.

Остальные тревожно переглянулись. Вероятно, это было что-то вроде считалочки: кому сообщить мне следующую новость. Жребий пал на высокого.

— Мы нашли там только ваши отпечатки пальцев, — произнес он.

— Разумеется, Ян, это еще ни о чем не свидетельствует, — заверил Томек.

Я высвободил плечо из-под его руки.

— Могу я попросить у вас стакан воды?

Все трое бросились исполнять мое пожелание. Толстяк оказался проворнее остальных.

— Где ты взял этот пистолет, Ян? — поинтересовался Томек.

Он попросил меня на сей раз обойтись без «этих ваших журналистских штучек» и «рассказать все как есть», ведь речь идет об убийстве, и тот, кто скрывает информацию от полиции, становится соучастником.

— Итак, где ты его нашел?

— Я не нашел его, он всегда находился при мне, в этой перчатке, — ответил я. — А перчатка лежала в кармане куртки. Черт возьми, это моя перчатка, моя куртка, мое оружие, и убийца — я.

Последней фразы я не сказал. Все и так ясно. Как мне казалось.

— Ну, как хотите, — пробурчал Томек.

Он имел в виду «нас, журналистов». Разозлился. Воображал заговор работников прессы, репортерскую инсценировку. Вероятно, в мыслях Томек уже стоял перед своим начальником, который тыкал пальцем в развернутую перед ним газетенку: «И что же я тут читаю, инспектор?..»

— К сожалению, Ян, мы вынуждены немедленно задержать тебя, — сказал он.

Все. Двери захлопнулись. Двое других стояли рядом и молчали, словно не знали, что со мной делать.

6 глава

В моем распоряжении оставалось три дня, прежде чем за мной должны были захлопнуться двери камеры предварительного заключения. Эти три дня и две бессонные ночи в полиции — тема отдельного романа. Еще будучи ведущим редактором в издательстве «Эрфос», я не любил главы, посвященные полицейским допросам. Каждый раз, натыкаясь на них, я словно ощущал боль. В них слишком часто проникали клише из дешевых криминальных фильмов. Для авторов существовали только две разновидности полицейских: добрые и злые, герои и мерзавцы, гениальные знатоки человеческой психики и жестокие идиоты.

Высокую литературу, которая могла бы уловить нюансы, полицейские участки не интересовали. Никто и не желал разрушения подобных стереотипов. Кто из авторов действительно имел представление о скуке и приступах ярости полицейских во время допросов? Кто из них тридцать шесть часов кряду сидел с ними за одним столом в качестве подозреваемого в убийстве?

В рукописях, приходивших в издательство «Эрфос», полицейские всегда занимались трюкачеством: строили разные каверзы, выбивая из подозреваемых признание, и делились на статистов, садистов и тупых исполнителей. Для них все средства были хороши, лишь бы столкнуть трагического героя, с которым автор отождествлял самого себя, в пропасть. А читателя неизменно вынуждали становиться на сторону жертвы. И что бы ни следовало за этим — смертельное столкновение или мягкая посадка, — отношение к полиции не менялось. Потому что ни один из авторов никогда не имел с ней дела, ничего не понимал и не желал понимать в ее работе.

За три дня и две ночи я продвинулся в своих познаниях дальше, чем за три предыдущих года моей жизни. Дальше вглубь, разумеется, и вширь. И дальше внутрь себя. Можно сказать, трагические обстоятельства сдружили нас четверых. Один из нас совершил ужасный поступок, убил человека. А его приятели — все трое носили форму — не могли в это поверить. Они даже были обязаны поверить, но никак не хотели.

Сотни раз они спрашивали меня: почему? Под конец это звучало как «зачем ты втянул нас во все это?». Они чувствовали себя почти соучастниками. Я не мог их обманывать: друзьям не лгут. Я не отвечал им, и мое молчание лишь укрепляло в них надежду в моей невиновности. Только на это нам понадобилось три дня.

Большую часть времени мы беседовали на посторонние темы, например о нас самих. Ломан, имевший более высокий чин, чем остальные, был всего на несколько лет старше меня. Он устал от службы и сам высмеивал иллюзорность целей, которые некогда преследовал. Курсировать на яхте под парусом где-нибудь вокруг островов Зеленого Мыса — это ему было бы сейчас в самый раз. Или пересекать на мотоцикле какую-нибудь австралийскую пустыню с женщиной на заднем сиденье — ее надо придумывать отдельно, — обхватившей его туловище и сцепившей руки в замок на его животе, который, конечно же, должен быть килограммов на десять легче и не так сильно выдаваться вперед.

Тем не менее Ломан всю жизнь был женат на одной женщине и имел двоих детей. Точнее, дети были у его жены, а у него — только его работа, за ней он прятался от собственного одиночества. Но квартиру в доме типовой застройки они содержали вместе. Иначе нельзя, ведь они взяли кредит. Этим летом собрали первый урожай помидоров черри на своем маленьком участке, целых пять штук! На следующий год ожидалось в три раза больше. Так у Ломана появилась новая цель.

Двое других были моложе. Резковатый Ребитц, видимо, страдал от превратностей судьбы, сделавшей почему-то Тома Круза Томом Крузом, а его — инспектором полиции Людвигом Ребитцем, а не наоборот. Он мог приготовить коктейль из тридцати восьми различных напитков, и когда начинал об этом рассказывать, над Майами-Бич, где он, вне всякого сомнения, когда-нибудь откроет бар, солнце сияло ярче.

Вторую ночь мы говорили о женщинах. И тут он показал нам фотографии своей Николь, которая училась в школе манекенщиц, велев рассматривать их именно в том порядке, в каком они сложены, и не перемешивать. От снимка к снимку мы узнавали Николь все лучше, открывая для себя новые детали ее красивого тела. В конце концов она предстала перед нами в бикини, крупным планом. Мне не понравился ее взгляд. Такое впечатление, будто она хотела немедленно заняться сексом с фотографом, на которого смотрела.

— Этот снимок я сделал всего несколько недель назад, — пояснил Ребитц.

Ломан присвистнул сквозь зубы. Я не смог добавить ничего, кроме банального «черт возьми». Над Ребитцем будто одновременно взошли три солнца Флориды.

Брандтнер, самый молодой и тихий, был бас-гитаристом в группе «Ультимо», вероятно, лучшем полицейском блюзовом коллективе города. (Хотя я не думаю, что существовали и другие.) Он же писал для них песни. Брандтнер встречался с Сюзи из тринадцатого комиссариата, певицей той же «Ультимо». Последнее следует понимать так: Брандтнер полагал, что у них с Сюзи роман, поскольку очень хотел этого, однако девушка его точки зрения не разделяла.

На прощание я подарил Брандтнеру песню о любви, которую знал наизусть и записал на обратной стороне протокольного формуляра. Речь в ней шла об одном мужчине. Он любил некую женщину больше, чем самого себя, и имел глупость ей об этом сообщить. Она расценила его слова как самое лучшее признание. Короче говоря, все у них закончилось хорошо.

Этот текст я написал для Делии, однако положить его на музыку не успел. К тому же писатель Жан Лега уже тогда встал между нами, и Делия захотела закрутить с ним роман, что у нее сразу же получилось. И с того момента я стал собирать свои песни, в которых речь шла о нас с Делией и все кончалось хорошо, в папочку. Брандтнер пришел в восторг от моего подарка. Он признался, что всегда мучился над текстами. С мелодиями было проще.

Потом меня вынудили рассказать о себе. Это далось нелегко и мне, и им, так как делалось уже по долгу службы, собственно, из-за этого все мы здесь и находились. Я почувствовал, как трое моих приятелей напряглись. Теперь их волновал один вопрос: почему я утверждаю, будто застрелил человека в красной куртке. И в каждом моем предложении, в каждом незначительном происшествии моей жизни они искали объяснение.

Я старался больше говорить о женщинах. Не хотел, чтобы они приняли меня за гея. Вероятно, именно поэтому они и сочли меня таковым.

За три дня они успели получить новые результаты криминалистической экспертизы, во всяком случае, лица моих приятелей заметно помрачнели. Наконец Ломан признался мне, что я остался единственным подозреваемым и выстрел в баре Боба, как установило следствие, произведен именно из моего угла.

Это успокоило меня. Однако, к сожалению, еще больше встревожило остальных. Юного Брандтнера я особенно жалел. Он еще верил в человеческую доброту, это было видно невооруженным глазом. Брандтнер едва не плакал, не желая примириться с тем фактом, что я — убийца. Я подарил ему песню, а он вместо благодарности должен надеть на меня наручники. Этого он не мог простить ни мне, ни себе.



Наша беседа заняла сорок четыре страницы протокола, и мне понадобилось три часа, чтобы перечитать ее. Я требовал исправить каждое третье предложение, но это мало помогало против общего тона, в котором был выдержан весь текст. Они приписали мне то, чего я не говорил, сумев обойтись исключительно моими словами. «Случай», «несчастный случай» — так и сквозило между строчками. Я мог быть пьян в стельку и не осознавал своих действий. Или же меня запугал настоящий убийца, и я подвергаюсь давлению с его стороны. Одно из двух: либо это сделал не я, либо я шизофреник и убийство совершила неподвластная мне часть моей личности, неподконтрольная моей воле, и за нее я, следовательно, не отвечаю.

По версии моих друзей, мое преступление начисто лишено смысла и логики. Не существовало и намека на то, что могло бы послужить мотивом. В последнем я был виноват сам: ведь я упорно отказывался говорить с ними о человеке в красной куртке. Боялся даже думать о нем.

С моей стороны было бы жестоко требовать нового протокола. Я не хотел мучить своих друзей. Я оставил текст и подписал сорок третью страницу. На последнем листе хотел поместить свое итоговое заявление, продиктовав Ребитцу буквально следующее:

«Я, Ян Хайгерер, решительно настаиваю на том, что заранее спланировал убийство до мельчайших деталей и совершил его умышленно. При этом я не находился ни в состоянии алкогольного опьянения, ни какого-либо иного душевного помешательства. Голова моя оставалась ясной. О жертве мне сказать нечего. Мотив я раскрою позже. Я заявляю, что не раскаиваюсь в содеянном».

По поводу последнего предложения мы спорили не менее часа, прежде чем вычеркнули его из протокола. Их было трое, и они вынудили меня сдаться.

7 глава

Я снова плыл против течения. Сам себе я представлялся туристом, наконец нашедшим пристанище, уже отчаявшись бродить в чужой стране среди людей, говорящих на непонятном языке. Доставивший меня в камеру тюремный охранник вполне мог сойти за потрепанного жизнью гостиничного портье, разве что держал в руках огромную связку ключей. Не хватало только носильщика, потому что отсутствовал багаж. Значит, о чаевых можно не беспокоиться.

Я протянул ему руку, точнее, обе сразу, потому что иначе не мог. Он оглядел меня, освободил от наручников и заверил, что считает меня невиновным, независимо от того, что я там натворил. Я начинал привыкать к таким словам. Он счел своим долгом утешать меня на пути в камеру. Говорил в основном о плохой погоде и скверных прогнозах, о холодных выходных и предстоящей зиме. Он имел в виду, что лучше всего пересидеть этот противный сезон в камере. Я согласился с ним и почувствовал облегчение. Однако он погрустнел, очевидно решив, что я сделал это из вежливости. Он и вправду поменялся бы со мной местами, только ради того, чтобы облегчить совесть. Как и большинство людей, он ненавидел свою работу.

Камера оказалась тесной, убогой комнаткой, где вряд ли можно было чувствовать себя свободным. Однако здесь я окончательно успокоился. С первого взгляда стало ясно, какие возможности предоставляются тут заключенному: никаких. Но здесь можно было дышать, спать, бодрствовать и думать о Делии. Я уже представлял нашу неожиданную встречу в этих стенах. Она явится сюда вместе со своим неотразимым французским ветрогоном Жаном Лега, воспользовавшись моим законным правом на свидание. Пара-тройка ярких переживаний — вот что нужно ему сейчас для подпитки нового, столь перспективного и долго им вынашиваемого романа. (Надо заметить, из долго вынашиваемых и перспективных романов никогда не получается ничего хорошего. Что-нибудь одно: либо ожидание, либо проза. Потому что талантливое произведение всегда непредсказуемо.) И вот Делия пойдет по тюремному коридору, опершись на руку Жана Лега. А потом дверь моей камеры откроется. Осмотрев убогое помещение, Делия видит меня. А я сижу на койке. Я брошу в ее сторону взгляд, словно удочку без наживки на крючке. Что она скажет? «Ян, Ян, Ян…» Или что там говорят в подобных ситуациях? А потом вдруг вырвется из рук ветрогона, словно это он во всем виноват. (Прекрасная деталь!) «У меня все в порядке, Делия», — успокою ее я. Раньше я не одолел бы такой сцены без подступающей к горлу тошноты. Однако я мог быть пошлым, сентиментальным, жалким писателишкой, когда того хотел. А я хотел. Я наслаждался своей фантазией и даже позволил стечь по моей щеке паре соленых слезинок.

Самое неприятное началось после обеда. На мой уродливый раскладной стол бросили кипу газет. К счастью, я не депрессивный тип. Несколько часов я их не трогал. К вечеру их вид стал для меня невыносим, и я засунул прессу под шкаф. Однако ночью, будучи не в состоянии заснуть, я принялся вытаскивать газеты, одну за другой, будто бы только ради того, чтобы просмотреть новостные рубрики. Пролистал политику, экономику, задержался на «Киноафише». Это выглядело как извращение, но доставляло мне удовольствие. Раньше я ходил в кино, потому что так нужно, люди таким образом проводят свое свободное время. Каждый фильм — калька предыдущего, а калькировать проще и веселее, чем писать с натуры. Тогда я снова и снова вчитывался в афиши в поисках фильма, который послужил оригиналом для всех остальных. Однако его не существовало. А сейчас о кино я могу лишь мечтать и готов пересмотреть все фильмы. И тот, главный, больше меня не занимает.

Я листал дальше и дальше. Вероятно, работал какой-то деструктивный инстинкт, против которого я был бессилен. Когда болит зуб, постоянно трогаешь его то кончиком языка, то пальцем, словно специально, чтобы усилить боль. То же происходило сейчас со мной. Конечно же, я не мог пройти мимо новостей. Ни одна из газет не обошла вниманием мой случай. Даже и теперь, неделю спустя, он оставался для журналистов главной темой. «Выстрел в баре» — звучало чертовски заманчиво.

В рубрике последних известий я прочитал следующее: «Наконец появилась зацепка в расследовании преступления в баре. Главный инспектор Томек подтвердил факт обнаружения орудия убийства. На основании обследования отпечатков пальцев ничего конкретного установить не удалось. Так или иначе, следствие вступило в решающую стадию».

Они ничего не знали.

«Анцайгер» развивала «гомосексуальную» версию. «Подозреваемый в тюрьме. Полиция отказывается от комментариев». Обо мне ни слова. «Культурвельт», где я в качестве сотрудника мучился еще несколько дней назад, отделалась коротенькой заметкой. Я боялся заглянуть в нее. Однако Крис Райзенауэр играл в молчанку, как и все остальные. Крис был хорошим парнем и порядочным журналистом. Мне повезло, что работал с ним в одной комнате. Он не хуже меня понимал, чего стоит наша работа, и выполнял ее лучше многих. Крис никогда не писал больше, чем знал. По причине своей лени или порядочности, но он всегда позволял правде идти на шаг впереди себя и следовал за ней неуклонно. Иногда ей удавалось оторваться от него, и тогда Крис терпел неудачу. Но карьеристом он не был. И еще, он знал, в какой кондитерской продается лучшая в городе нуга. А когда я уезжал в отпуск, Крис заботился о моей спармании.

«Абендпост» я взял в руки в последнюю очередь. Фотография крупным планом на девятой странице на мгновение парализовала мой мозг. Рольф Лентц. Тот самый, в красной куртке. Он все еще смотрел на меня. Он до сих пор ухмылялся, высмеивал, умолял меня, как живой. Я накрыл снимок ладонью. Однако не мог спрятать той истории, частью которой оставалось это лицо. К сожалению, я осознал это слишком поздно.

Наконец я прочитал заголовок: «Как гей ты умираешь каждый день по три раза». «Убитый художник-акционист[2] Рольф Лентц вращался и среди знаменитостей». Подпись: Мона Мидлански. Кому же ты все-таки поставила пиво? Кому пообещала дать потрогать свою грудь? Кого провела на сей раз?

Первые ночи в камере протекали однообразно. Я видел перед собой бесконечное слайд-шоу из одного и того же изображения: портрета человека в красной куртке. Я поклялся себе никогда не называть его по имени и ничего больше не читать о нем в газетах. Пообещал заткнуть себе уши, если кто-нибудь в моем присутствии заговорит о нем. Я умел это делать без помощи рук еще со школьной скамьи. «Ну-ка, детки, сейчас мы закроем рот и откроем уши!» Я блокировал то и другое. В этом состоял мой тихий бунт, правда, о нем никто не подозревал.

Дни проходили лучше. В основном я спал, отдыхая от ночного слайд-шоу. Самым тяжелым в моем нынешнем положении оказалось то, что кто угодно мог зайти ко мне, когда ему вздумается. Сначала это были сотрудники «отеля». Они приносили мне еду, но она не могла пробудить аппетит в нормальном человеке. Эти задерживались у меня положенное время и отличались приветливостью. Они были готовы часами напролет болтать со мной. По какому-то странному недоразумению я производил впечатление человека отзывчивого, а они тяготились своей работой. Я кивал, вероятно, слишком часто. И поэтому на закуску был вынужден выслушивать их жалобы на судьбу.



На сей раз минуту затишья прервал голос Ляйтнера:

— Погоди, Ян, я вызволю тебя оттуда!

Он не мог сказать «отсюда», потому что не успел дойти до камеры. Ляйтнер тяжело дышал, он спешил.

— Давайте оставим все как есть, — сказал я, когда он появился на пороге.

Тем самым я вежливо намекнул Ляйтнеру, что ему лучше исчезнуть. Мне не нужен самый известный и дорогой адвокат по уголовным делам в городе, пользующийся самым лучшим кремом для загара. Мне вообще не нужен адвокат, потому что защищать мне нечего. Конечно, я отдавал себе отчет, что представляю собой лакомый кусочек для этой братии, падкой на газетную шумиху.

Ляйтнер оказался проворнее и алчнее остальных. Мы знали друг друга по одному шумному судебному процессу, где он показал себя большим другом журналистов, любой ценой стараясь попасть на газетные полосы. Его неуклюжая рука, похожая на лапу хищного зверя, которой он приспособился ощупывать, трясти и душить богиню правосудия, сжимала свернутую в трубочку «Абендпост» — причину его нынешнего внеочередного визита.

— Ты — убийца?! — кричал он. — Да они с ума посходили! Мы дойдем до Страсбурга, и завтра — я обещаю тебе! — ты выйдешь отсюда! Нет, они спятили. В конце концов, в какой стране мы живем? Или мы совсем дикари? Сегодня они хватают наших первых журналистов прямо на улице…

«Нашим первым журналистом» он мог назвать любого репортера. Но горе тому газетчику, который присвоил бы титул «нашего первого адвоката» кому-нибудь, кроме Ляйтнера.

— Все, что здесь написано, пахнет скандалом, какого еще поискать! — воскликнул он и несколько раз хлопнул по столу газетой, будто пытался выбить из нее непонравившиеся ему слова.

Однако в итоге все буквы остались на месте.

Я узнал, что мое задержание «было подобно разорвавшейся бомбе». Инспектора Томека под давлением СМИ отстранили от дела. На сегодня назначена пресс-конференция нового руководителя расследования. Убийство в баре попало на первые страницы всех газет. И почти каждая разместила мою фотографию. За исключением «Культурвельт», которая, кроме того, сократила мое имя до инициалов. Бедняга Крис Райзенауэр! С каким удовольствием я избавил бы его от этой работы!

«Моргенжурналь» разместил на своих страницах заявление Союза журналистов с требованием моего немедленного освобождения. Они ручались за меня. Полагали, что знают меня.

— Там, снаружи, словно дьявол проснулся! Ты не представляешь! — бушевал Ляйтнер.

К счастью, я находился здесь, внутри, и не желал представлять ничего подобного.

— Беспрецедентная клевета, — продолжил Ляйтнер, — не имеющая аналогов в истории права! Мы задавим этих свиней, я обещаю. Дойдем до Конституционного суда и Европейского парламента, мы достучимся до независимого…

— Это сделал я, — оборвал я Ляйтнера.

На несколько секунд в камере воцарилась тишина.

— Ты шутишь? — тихо спросил он, приложив руку к сердцу. — Никогда больше не говори этого, слышишь? Я не желаю больше этого слышать. Я защищаю тебя бесплатно, мой друг, знай это, — быстро проговорил он, щелкнул замком своего серебристого кейса, выудил оттуда бумажку и вложил ее мне в руку. — Я не возьму денег за этих свиней. Уничтожить их — мое заветное желание.

Отложив договор в сторону, я принялся имитировать приступ мигрени, чтобы вынудить адвоката уйти. «Лучше совершить еще одно убийство, чем быть клиентом Ляйтнера», — подумал я.

— Держись, мой мальчик, я вытащу тебя отсюда! — крикнул он, покидая камеру.



А на следующий день я удостоился визита самого директора нашего «отеля». Вместе с ним и президент апелляционного суда почтил своим присутствием мою скромную обитель. Он оказался культурным человеком. Разумеется, мы беседовали о Шекспире. Это следует понимать так: он говорил, а я кивал. У нас возникли кое-какие коммуникационные проблемы. Он был глубоко удручен тем положением, в котором я оказался. Я — его визитом. Поэтому мы быстро распрощались.

— О, господин Хайгерер, — пробормотал он. — Вас уже сегодня переведут в другую, совсем другую комнату.

— В этом нет необходимости, господин президент, — ответил я.

— Сожалею, господин Хайгерер, но ситуация экстраординарная, — возразил он, уловив в моих словах намек на немедленное освобождение. — Пока вы здесь, наши руки остаются в некотором смысле связанными… — Он потер один о другой большие пальцы рук.

— Мои в некотором смысле тоже, — усмехнулся я.

Мне эта шутка понравилась больше, чем ему.

— Господин эээ… Хайгерер, вы пользуетесь популярностью. На сегодняшний день мы уже располагаем внушительным списком желающих попасть к вам на прием, — произнес он, положив листок бумаги на мой складной столик. — Разумеется, вы можете принимать посетителей, когда вам удобно.

И оба чиновника собрались покинуть камеру, не желая больше меня тревожить.

— Надеюсь, недоразумение скоро разрешится, — сказал на прощание президент.

— Не будем опережать события.

Мой гость поморщился. Он опасался за репутацию своего заведения.

Вскоре мне действительно предложили новое жилье. Можно сказать, я получил «президентский люкс» с просторной кроватью, гардеробом, телевизором и электронным будильником. Был здесь и кухонный угол, и кофеварка, а также письменный стол, кресло и книги с газетами. Мне стало стыдно, и я пообещал себе ничего не трогать. Очевидно, не обошлось без вмешательства какого-нибудь влиятельного лица, против действий которого я был бессилен. Я лег на пол, закрыл глаза и представил, что вокруг меня ничего нет.

Инспектор Ломан, тот самый, с помидорами черри, один из трех моих незабвенных друзей, с кем я провел свои последние дни на свободе, оказался первым, кто нарушил мое привилегированное одиночество. К сожалению, всего лишь для того, чтобы внести дополнения в протокол полицейского допроса. По крайней мере, таков был предлог, под которым он явился воззвать к моей совести.

— Ян, милый, — шептал он, — не усугубляй ситуации. Помни о людях, которые переживают за тебя.

Это звучало вульгарно. Я сразу вспомнил Алекс. Сейчас я не мог ее видеть и был не в силах освободить ее от переживаний.

— Ответь мне только на два вопроса, — продолжил Ломан, положив мне на плечо тяжелую, как и его горе, руку. — Во-первых, насколько хорошо ты знал Лентца?

— Плохо, — ответил я.

«Плохо, что Ломан не может позволить событиям развиваться без его участия. Плохо, что он задает мне эти вопросы», — вот как следовало меня понимать.

— Ян, ты гей?

— Нет.

«Нет, я не желаю говорить на данную тему. Это к делу не относится», — вот что я имел в виду.

Ломан закрыл ладонями лицо и вздохнул.

В сущности, он был прекрасным человеком.

8 глава

В понедельник, в день окончания моего отпуска, когда, если бы не мое заключение, я вышел бы на работу в «Культурвельт», меня впервые вызвали к следователю. Удивительно, но накануне ночью мне удалось поспать. Тот, в красной куртке, неожиданно сжалился надо мной. Но его милосердие оказалось ловушкой, потому что тем самым он оставил меня наедине с Делией и отдал во власть сексуальных фантазий. В них Делия внезапно менялась: ее кожа делалась вдруг грубой, лицо и запах — чужими. И каждый раз это происходило слишком поздно, когда я уже переживал оргазм. Я проснулся, чувствуя себя обманутым и усталым.

Явился с наручниками мой «дворецкий», чтобы отвести меня на завтрак, от которого я, как обычно, отказался.

— Сейчас вы познакомитесь с самой красивой женщиной в этом заведении, — пообещал он.

Он не оставлял усилий сделать мое пребывание здесь хоть чуточку приятнее.

Следователя звали Хелена Зеленич. Об этом мой страж поведал на пути к ее кабинету. Мы проходили мимо «обезьянника», где я увидел за решеткой несколько откровенно бандитских рож. Они проводили меня косыми взглядами, словно увидели во мне предателя нашего общего дела.

Хелена Зеленич — это звучало красиво. Почему женщина с таким именем стала следователем, а не, например, чемпионкой по прыжкам в воду? Хелена — я мог бы назвать так свою дочь, если бы она у меня была. Одно из моих любимых имен. Делии оно тоже нравилось, но вряд ли она думала обзаводиться дочерью, по крайней мере, не со мной. Хелена Хайгерер — звучит хорошо, даже, пожалуй, слишком. Хелена Зеленич — неплохо, хотя и не столь совершенно. С достоинством и несколько эротично. Уверенно и мягко одновременно. Как имя героини хорошего романа.

Будучи ведущим редактором издательского дома «Эрфос», я порой часами спорил с авторами по поводу имен их персонажей. Я умолял их, если они упрямились, придумать что-нибудь получше. В большинстве случаев они оставались глухи к моим просьбам. В этом вопросе каждый считал себя вправе делать, что ему вздумается, и не терпел вмешательства.

Собственно, достаточно взглянуть на список главных героев, чтобы оценить жанр рукописи, а зачастую и ее уровень. Анастасии, Себастьяны, Евгении и Элеоноры, как правило, парили в эмпиреях высокой литературы и крайне редко спускались на землю, где разворачивается действие всех хороших романов. Авторы, использовавшие такие имена, как Том, Джим, Роб, Кейт, Фил и Энн, тем самым заранее предупреждали о своей безнадежной вторичности. Отсутствие фантазии вынуждало писателей называть героев в честь родственников, друзей или — в самом худшем случае — своих возлюбленных, о которых авторы думали за работой, вместо того чтобы сосредоточиться на тексте, что, безусловно, пошло бы ему на пользу.

Таким именем, как Хелена Зеленич, романист сразу снискал бы мое уважение, после чего ему оставалось бы лишь оправдать доверие.

Видимо, Хелена Зеленич не имела опыта работы следователем. Во всяком случае, она показалась мне одной из тех немногих, кто подошел к моему делу беспристрастно. Похоже, она ничего обо мне не знала. Я радовался ей, как измученный велогонщик, внезапно оказавшийся у подножия крутого спуска. Далее оставался суд присяжных — самый трудный этап, сравнимый, пожалуй, с подъемом в гору. Потом все будет кончено.

Еще у дверей мой «дворецкий» освободил меня от оков. «Чтобы я смог поцеловать даме ручку», — так я прокомментировал его действие. Раньше я был способен и на лучшие шутки, однако сейчас радовался, что чувство юмора не покинуло меня. Кроме того, ему понравилось. Тюремные охранники вообще не особенно избалованы остроумием заключенных. Наверное, она слышала его смех, потому что встретила меня с улыбкой, как актера, а не убийцу.

Взглянув на нее, я поначалу подумал, что ошибся дверью. Она выглядела довольной, будто была готова к такому эффекту и теперь давала мне понять, что заметила мое смущение. Она рассчитывала на это, и я сразу почувствовал себя побежденным.

— Ну, приступим? — спросила она.

И все-таки она напоминала мне чемпионку по прыжкам в воду. Она словно стояла на вышке и, прикрыв глаза, старалась сосредоточиться на предстоящем пируэте. У нее были серьезные глаза, как у участника соревнований, уже преодолевшего нервозность и ушедшего в себя за несколько секунд перед прыжком, который решает все. Независимо от его шансов на победу.

Она не смотрела на меня, и я не чувствовал себя вправе требовать от нее этого. Сообщила, что три раза перечитала протокол полицейского допроса, приподняв своими нежными руками чудовищно толстую папку. Ее тоненький мизинец обнимало самое миниатюрное в мире черное колечко. «И что скажете?» — хотелось мне спросить у нее. Я волновался, как молодой автор, представивший на суд издателя свой дебютный роман и теперь ожидающий его вердикта. Отличие состояло в том, что я заранее знал, что надеяться мне не на что.

— Это вы сделали? — спросила она.

— Да.

— Зачем?

— Пожалуйста, не надо, — прошептал я.

Почувствовав, что она на меня смотрит, я сразу опустил голову. В сущности, я трус.

— В таком случае благодарю вас, этого пока достаточно, — приветливо проговорила она.

Это был ее прыжок с вышки. Потом она скрылась под водой и больше уже не показывалась. Некоторое время я стоял у края бассейна, пока «дворецкий» не дал понять, что пора возвращаться в свои апартаменты. Это меня не устраивало. Я хотел находиться здесь, раз уж меня вывели из камеры. Все-таки по натуре я оставался бунтовщиком, хотя об этом мало кто догадывался. В конце концов, я проскользнул в свою келью и лег на пол.



Хелена Зеленич забыла обо мне на целую неделю. Гордость не позволяла мне наводить справки. Я с удовольствием думал о том, сколько ей предстоит со мной провозиться. Надо будет еще раз пройтись по всему протоколу и обо всем расспросить меня заново. Однако ничего подобного она, похоже, и не собиралась делать, что еще больше раздражало меня.

Я довольно успешно избегал контактов с внешним миром. Это давалось нелегко, поскольку писем я получил больше, чем за весь предыдущий год. В основном я их выбрасывал, не распечатывая. Это были весточки от моих старых друзей, знакомых и коллег, которые не в силах поверить, что я нахожусь за решеткой, спешили выразить мне сочувствие и поддержку. В чем, интересно, они поддерживали меня?

С десяток адвокатов оспаривали друг у друга честь защищать меня в суде и наперебой убеждали меня в действенности своей стратегии. Каждый из них обещал мне как минимум немедленное смягчение режима содержания, максимум — оправдательный приговор по завершении процесса с приличной компенсацией за моральный и материальный ущерб, которая сделает меня богачом на всю жизнь. Если поначалу арест принес мне известность, то сейчас во мне видели мученика.



К сожалению, персонал нашего «отеля» не оставил привычки жаловаться на жизнь, прислуживая мне за обедом. При этом они против моей воли потчевали меня информацией, которая, по их мнению, могла меня заинтересовать. Например, сообщили, что тип в красной куртке был неоднократно судим и баловался наркотиками. Сам я за неделю до убийства будто бы начал втайне от всех тренироваться в стрельбе из пистолета. Моя мать погибла в автомобильной катастрофе, и нервы мои не выдержали: я запил и влез в долги.

Боб якобы знал, что человек в красной куртке попал в лапы русской мафии, и она вымогала у него деньги. Оказывается, я расследовал эту историю, и полиция использовала меня в качестве наживки. Консьерж моего дома всегда подозревал, что я голубой, и теперь настаивал на версии убийства из ревности, удивляясь, насколько искусно я имитировал внешний вид и манеры порядочного человека. «Разве можно было заглянуть ему в душу?» — рассуждал он, отвечая сам себе глубокомысленной банальностью.

Наконец одна из моих коллег, имя которой я слышал впервые, якобы уверяла, будто я невиновен, но знаю и покрываю убийцу. И так у нас проходил обед за обедом. Я узнал, таким образом, что в газетах появлялись новые леденящие кровь истории обо мне и убийстве в баре. Разносчикам еды нравилась роль информаторов, хотя я постоянно просил их избавить меня от подобной услуги. Это плохо сказывалось на моем аппетите. Я терял в весе.

В один из тех коротких периодов, когда мне было хорошо, потому что я полагал, что другим еще хуже, я взялся за письмо Алекс. Закончив его через неделю, я перечитал текст. Я хотел от нее невозможного: чтобы она простила меня за то, что я причинил ей; что я сделал ее своей невольной пособницей и злоупотреблял отношением в период эмоционального срыва. Я заранее извинялся за повестку, которую она, конечно же, получит, и связанные с этим неприятные визиты в суд. Хотя, как моя близкая подруга, она могла отказаться давать показания.

Я писал ей, что у меня все хорошо, я готов отвечать за содеянное, и просил не беспокоиться за меня. Заверил ее, что я не наркоман и не псих, заранее опровергая то, что она может обо мне услышать. У меня нет никаких тайн, «кроме одной, — добавлял я, — которую я сам еще не раскрыл». Я рассказал ей о своей уютной камере, о приветливом тюремном персонале, отличном питании и уважительном ко мне отношении. Не хватало «умиротворяющего природного ландшафта» и «прекрасного вида из окна», чтобы чувствовать себя как на курорте.

Я знал, что мое преступление было и остается за пределами ее понимания. «Но, Алекс, — писал я, — постарайся не задавать лишних вопросов. Ты все равно не приблизишься к истине. Есть вещи, которые надо принять такими, каковы они есть». Самое страшное, что в этих словах я отказывался отвечать перед ней за содеянное и поэтому не мог оставаться для нее тем, чем был раньше. «Однако если после всего случившегося ты все-таки не отвернешься от меня, мы сможем заново…» Тут я не выдержал. Разорвав письмо в клочья, я набросал вместо него коротенькую записку: «Алекс, пожалуйста, прости меня. Ян». И лишь после этого позволил себе разрыдаться. Мне заметно полегчало: образ человека в красной куртке стал размываться.

В первый понедельник ноября Хелена Зеленич снова потребовала меня к себе. Готовясь к встрече, я переоделся, побрился и прыснул на себя «Импульсив» от «Армани». Уж и не знаю, кто подсунул мне флакон с туалетной водой. Я злился, что оставил свои лучшие брюки дома, и как мог прятал старые джинсы под длинный темно-синий кардиган. Стоило мне переступить порог кабинета следователя, как перед глазами снова поплыли красные крути.

— Как поживаете? — поинтересовалась она тоном моего домашнего врача и предложила стул.

Ее черный пуловер в обтяжку как нельзя более соответствовал ситуации.

— Спасибо, не жалуюсь, — ответил я, стараясь выглядеть бодро.

Она улыбнулась, вероятно желая вознаградить меня за мои усилия. Когда она растянула губы, на щеках появились крохотные пугливые ямочки, которые исчезли, как только она заметила, что я их разглядел.

— Я прошу вас рассказать немного о себе.

Теперь она не выглядела беспристрастной, и голос ее звучал слишком приветливо, что насторожило меня.

— Охотно, — солгал я. — Что именно вас интересует?

— Меня интересуете вы.

Такого мне давно никто не говорил. Слышал ли я вообще когда-нибудь что-нибудь подобное?

9 глава

На сей раз она не спрашивала меня о причинах содеянного. Решила зайти с тыла. Я был честен и ни разу не намекнул, что ей это удалось. Она терзала меня почти два часа, так ничего и не выудив для протокола.

Поначалу я сильно мучился. Моя жизнь представлялась мне чем-то ничтожным, о чем не стоило упоминать. В сознании всплывали отдельные факты, события. Они падали мне в руки, как созревшие яблоки. Мимо некоторых я проходил, не нагнувшись. О другие спотыкался и, подобрав, шел дальше. Я брел прямой дорогой через тоскливый пустынный ландшафт, не видя вокруг ни холмика, ни развилки.

Я миновал несколько перекрестков, не сменив направления, — я не хожу окольными путями. Насыпи по обочине дороги всегда казались мне слишком высокими. Так я и двигался, никуда не сворачивая, пока не постарел. И что мне теперь сказать этой умной, красивой женщине? Нужно ли утомлять ее, знакомую, может, с интереснейшими мужчинами, подробностями однообразного ландшафта моей жизни?

Заметив, что я безнадежно застрял на своем «счастливом детстве» и ухмылка не сходит с моего лица, она вдруг принялась рассказывать о себе. Если это и был всего лишь особый прием, применяемый на допросах, то воспользовалась она им профессионально.

Хелена начала с того, на чем в эту минуту остановился мой взгляд. Она поведала мне, какими роскошными рыжими локонами наделила ее природа с рождения. «Красивые волосы», — заметил я, хотя считал, что они бесподобны. Потом я узнал о ее младших сестрах-двойняшках и их золотых хомячках Билли и Лилли, которых она из ревности к малышкам заперла в холодильнике. До сих пор, признавалась Хелена, она не открывает холодильник без крайней необходимости и каждый раз сначала осторожно заглядывает в него: не притаились ли там жаждущие мести души Билли и Лилли? Она поинтересовалась, нет ли у меня сестер или братьев, и высказала сожаление, услышав, что я один. «Зато я без проблем открываю холодильник», — нашелся я. Мы оба рассмеялись, хотя не находили в этом ничего веселого.

Далее Хелена сообщила о театральной школе и крушении иллюзий покорить сцену. О «самой большой страсти в своей жизни», — первой, второй, третьей, — которая каждый раз катастрофически быстро переходила в разряд легкой влюбленности. Об учебе и дальнейших победах разума над чувствами. О помолвке и браке, например. И о своем учителе танцев — отчаянном реванше страсти. О разводе, заброшенном деревенском доме и двухэтажной новой квартире в городе. Она, наверное, догадывалась, о чем я думал: что она рассказывает мне о своих случайных увлечениях, цену которым она всегда узнавала слишком поздно; и о трех свободных вечерах в неделю, какие теперь вряд ли захочет с кем-нибудь разделить. Без малого час ворошила свое тридцатишестилетнее прошлое. За это время на ее щеках успели появиться и исчезнуть сотни ямочек.

Я, в свою очередь, кое-что поведал о нас с Делией. Старался говорить о самом несущественном, и это оказалось несложно. О немногочисленных значимых фактах моей жизни, — например, о том, что Делия связалась со мной случайно, из любви к приключениям, — я умолчал. Тогда я потерял голову, и Делия ничего не могла с этим поделать. Дальнейшая наша история описана в романах, тех самых, которые я редактировал, а она продавала. Но читали-то их мы оба, поэтому всегда находили о чем поговорить. Делии оказался нужен тот, кто писал книги и жил, как литературный герой. Наконец она встретила его, и я благословил их союз. Последнее было неправдой, но я не мог признаться в этом Хелене Зеленич. Слишком мне нравилась ее улыбка. И я боялся спугнуть ямочки с ее щек.

— Что вы собираетесь сегодня делать? — спросила она, слишком рано, поскольку время нашей беседы еще не вышло.

Ее вопрос меня рассмешил.

— Весь день проваляюсь дома, — ответил я.

Хелена улыбнулась.

— И вы не хотите на свободу? — поинтересовалась она.

— Нет.

— Почему? — удивилась она. — Это всего лишь несколько затянет дело.

Хелена не слушала меня. Объяснила, что, поскольку в моем случае нет опасности бегства или рецидива преступления, она готова немедленно ходатайствовать об освобождении под залог, правда достаточно высокий. Она уверена, что убийство не более чем несчастный случай. Мне остается найти хорошего адвоката. Я кивнул, хотя не нуждался ни в каких адвокатах. Я вообще не хотел, чтобы меня защищали. Мне было бы достаточно, чтобы кто-нибудь поверил мне без лишних вопросов.

— И когда я должен буду явиться к вам в следующий раз?

Я специально задал вопрос в такой форме и подчеркнул слово «должен». Это далось мне не без усилия, и теперь мы глядели друг на друга. Ее взгляд остановился. Я хотел, чтобы это мгновение продолжалось бесконечно.

— В следующий раз мы начнем работать, — сказала она.

Ее голос звучал тихо. «Вам не следует так смотреть на меня», — добавила бы она в дешевой мелодраме, героем которой мне так хотелось тогда стать.

— Хелена, — прошептала она, протягивая мне руку.

Мою она сжала крепко, желая убедить меня в искренности своего расположения. Тем не менее рукопожатие получилось фальшивым.

— Ян, — произнес я, вероятно покраснев.

— Но только в этих стенах, — предупредила она, подняв указательный палец.

— Только здесь, — кивнул я и повторил эту фразу, когда за мной явился «дворецкий».

Лишь в стенах ее кабинета я и чувствовал себя заключенным.



Ночи теперь проходили быстрее и не так мучительно. Благодаря Хелене я стал видеть фигуру в красной куртке не столь отчетливо, как раньше. Однако во сне я по-прежнему убивал, просыпаясь в холодном поту и стараясь уснуть снова. Например, сочинял для моего следователя письмо, полное утопических мечтаний. «Дорогая госпожа Зеленич, — писал я. — Вы окажете мне большую честь и не меньшее удовольствие, если в удобный для вас день — желательно в один из ближайших трех, а еще лучше сегодня, — согласитесь выпить со мной в моей скромной квартире чашечку кофе. В моем надежно защищенном от хомячков холодильнике лежит кусок шоколадного торта, — подарок заботливого персонала, — который с нетерпением ждет прикосновения ваших губ». Закончив, я перечеркнул и переписал заново последнюю фразу: «…кусок шоколадного торта ждет… когда вы им насладитесь». В третьей версии я заменил «им насладитесь» на «съедите его». На следующее утро я вложил листок в конверт с надписью: «Дополнения к протоколу для следователя Зеленич» — и отдал своему «дворецкому». Тот подмигнул мне: его не проведешь.



Теперь по утрам и вечерам охрана выводила меня во внутренний двор на пробежку. Раньше я этим не увлекался. У меня никогда не было желания обострять свои чувства и усиливать переживания. Физическая нагрузка, несомненно, идет на пользу телу и укрепляет дух, однако нелишне задаться вопросом: чего вы все-таки в итоге хотите добиться? Теперь все изменилось. Я бежал, чтобы устать, вымотать себя, обессилеть, израсходовать энергию, которая в противном случае уйдет на мучительные переживания. Я хотел выбить, вытеснить из своей головы образ человека в красной куртке, дать ему полностью раствориться. И это мне никак не удавалось, хотя ноябрьский туман, размывающий очертания предметов, казалось бы, должен способствовать выполнению данной задачи.

С каждым разом я старался бегать дольше и быстрее, чтобы оторваться от своей жертвы. При этом был втиснут в определенные временные рамки: не более часа утром и столько же вечером. И каждый раз на финише я снова видел его лицо — невыразительное, как на фотографии на паспорт. Тюрьма не самое лучшее место, чтобы убежать от своей судьбы.



А между пробежками я принимал посетителей. И поскольку силы мои были на исходе, получилось так, что я пригласил к себе в камеру ту, кого меньше всех хотел видеть. Но она настойчиво добивалась встречи со мной: Мона Мидлански из «Абендпост».

— Ни слова о покойнике! — закричал я, лишь только она переступила порог моей камеры, и загородился от нее выставленными вперед ладонями с растопыренными пальцами.

В ответ несколько раз щелкнула камера — безболезненные выстрелы исподтишка. Двое тюремных охранников приготовились наброситься на Мону, чтобы вырвать у нее из рук фотоаппарат.

— Все в порядке, — сказал я им, загородив ее собой. — Это ее работа.