Рады были узнать, что ты жив-здоров. Сегодня вечером, к сожалению, ничего не получится. Сами работает, а я встречаюсь с подругами. Но на выходных Сами уедет на семинар, так что я буду свободна. Пиши или звони.
Паула


От Натали пришел мейл следующего содержания:


Привет, Макс!
Я не обиделась. Я просто удивилась. Я и не думала, что ты способен вот так вот взять и мгновенно испариться навсегда (а потом вдруг так же неожиданно объявиться). Я тогда разоткровенничалась с тобой, как дура, и все это время злилась на себя за свою болтливость. У Эдгара сегодня семинар, так что вечером я свободна. Мне хотелось бы не столько увидеть тебя, сколько услышать твои объяснения. Позвони мне. Но если я тебя напугала своим письмом, можешь не звонить.
Натали


Она его не напугала, но звонить ему почему-то не хотелось. До шести вечера он ждал ответа от Катрин. Потом набрал ее номер и наговорил на автоответчик: «Курту срочно нужно на прогулку. Так что долго мы тебя ждать не сможем». Курт, конечно, не считал, что ему срочно нужно на прогулку. Он лежал под своим креслом и спал. Макс до восьми часов настраивался на вечер у домашнего очага с гренками, кетчупом, Дорис Лессинг,[11] телетекстом, каберне-совиньоном и Херби Хэнкоком.[12] Потом все же смирился со своей неприкаянностью и позвонил Натали. Он даже предоставил ей право выбора территории для встречи. Ее вопрос «А ты не хочешь заглянуть ко мне?» прозвучал довольно безобидно и ни к чему не обязывал. Иначе бы он не согласился. Курт остался дома. Охранять квартиру. (Шутка.)



Натали казалась гораздо старше своих двадцати двух лет, несмотря на маленький рост, хрупкость и по-детски трогательную головку с белокурыми волосами, стриженными под мальчика. У нее был низкий, хрипловатый голос, не по годам мудрые карие глаза, которые она пять раз в минуту прищуривала в подтверждение этой преждевременной мудрости, и тонкие руки, изящно плясавшие перед ее лицом для придания большей выразительности каждому высказыванию, хотя ее высказывания и без того были достаточно выразительны. Начисто лишенная каких бы то ни было признаков наивности, она не испытывала даже потребности хотя бы время от времени разыгрывать наивность с целью изобразить беззащитность и уязвимость. Этот недостаток, делавший ее по-юношески зрелой, импонировал Максу.

В качестве прелюдии к его с интересом ожидаемым «объяснениям», как это его могло угораздить пренебречь ее благосклонностью, она поведала ему о своей остывшей любви к Эдгару, профессору англистики, который никак не решался сделать выбор в ее пользу. Поскольку в устах Натали понятия «остывшая» и «любовь» уже сами по себе звучали противоречием, Макс понял, что профессор по-прежнему очень много для нее значил, что она ни в коей мере не собиралась сдаваться и что ей просто хотелось отомстить ему за его полигамный образ жизни. А когда она сняла пуловер — особым, недвусмысленным способом — и его взорам предстало боди, которое не надевают просто так, случайно, он понял, с кем и когда она собиралась ему отомстить — с ним, Максом, и сейчас.

Решение скрыть от нее правду он принял, когда Натали — опять же особым, недвусмысленным способом, — многообещающе ухмыльнувшись, произнесла: «Ну так объясни мне наконец, что с тобой тогда произошло». При этом она придвинулась к Максу и коснулась его колена тыльной стороной ладони. Она даже не стала недоверчиво прищуривать глаза. Макс чувствовал, что она ждет лестного для нее ответа. Ей явно хотелось услышать, что она показалась ему слишком независимой и взыскательной, что он хотел «простой интрижки», а потом вдруг понял, что с ней этот номер не проходит, что с ней возможны лишь «серьезные отношения», — что-нибудь в этом роде.

Во-первых, Макс терпеть не мог это свое деструктивное объяснение «я не переношу поцелуев». Во-вторых, у него вдруг появилось чувство, что на этот раз он сможет. Вино уже вступило ему в голову и размыло контуры болезненно-травматически запечатленной в его мозгу жирной Сиси. А в-третьих, он был возбужден. Даже очень. Он ощутил жгучую потребность осязать Натали, почувствовать ее кожу, обнять ее, стиснуть ее бедра, прижать ее к себе, лечь на нее, потереться о нее, войти в нее, глядя в ее горящие вожделением глаза, упиваться тем, как они наблюдают за его возбуждением, поощряют, пришпоривают его и гонят на край бездны.

Натали была к этому готова. Она надвигалась на него с кошачьей грацией. Она наклонила левое плечо так, чтобы бретелька боди соскользнула на локоть. Схватив его запястья, она крепко сжала их, чтобы он почувствовал себя пленником, одновременно призывая его сбросить оковы.

Однако сокращать дистанцию она не торопилась.

— Ну так что с тобой тогда произошло? Почему ты не захотел меня поцеловать? — спросила она почти шепотом, наигранно тяжело дыша.

Любые слова сейчас неминуемо все разрушили бы. Существовала лишь одна-единственная реакция, которую Натали в данной ситуации приняла бы и которой она, по-видимому, ждала от Макса. У него была одна-единственная возможность утолить яростное желание, один-единственный ключ к ее телу — покориться жестокой судьбе и поцеловать Натали.

Закрыв глаза, он потянулся губами к ее лицу, ощутил тепло и упругую мягкость ее губ, почувствовал, как расширяется площадь соприкосновения. Из желудка уже поднималась первая, пока еще робкая волна-предостережение. Макс сначала судорожно впился в плечи Натали, потом, чтобы отвлечь себя от ненужных ощущений, ощупью продвинулся к ее грудям. Но Натали схватила его руки и вернула их себе на плечи. Этот жест исключал разночтения — поцелуй должен был идти отдельным порядком, все попытки забежать вперед пресекались. Страсть Натали требовала некоего минимума самообладания. Даже на пути к экстазу для нее существовала определенная последовательность стадий, которые необходимо было пройти. Первой и важнейшей стадией был экстатический поцелуй.

Макс почувствовал на зубах ее язык, пытавшийся установить контакт с его языком. За этим последовала уже вполне ощутимая волна тошноты. Он испуганно распахнул глаза и увидел красивое, расслабленное лицо, ничего не подозревающее о его растущем отчаянии. Натали была погружена в себя, у нее все уже происходило на другом уровне — без мыслей, без намерений, без преград. Она полностью отдалась мгновению. Для нее поцелуй был чистым сексом.

И вот ее язык коснулся его языка и совершил вокруг него первые несколько оборотов. Макс почувствовал в себе до боли знакомую, беспощадную борьбу: возбуждение боролось с тошнотой. Вторая волна, тяжело поднимающаяся из глубин желудка, лишила его сомнений относительно того, кто в этой борьбе через мгновение опять станет неоспоримым победителем. Он оторвался от губ Натали и откинулся на спинку дивана. Он знал, от чего любой ценой должен был, но не мог избавить ее и себя, и с покорностью обреченного ждал катастрофы.

Натали при всем желании не могла распознать проблему и даже не подозревала, какая опасность ей грозила. Она придвинулась к неподвижно лежавшему Максу, спустила боди до самых бедер, взяла руки Макса, поднесла их к своим грудям и крепко прижала к ним. Макс успел дважды глубоко вдохнуть, наслаждаясь этим ощущением и вызванным им новым приливом возбуждения, но потом снова почувствовал ее язык в своем рту.

Память о жирной Сиси уже подступила к самому горлу. Он панически искал в своем сознании аварийный переключатель, который загрузил бы какую-нибудь отвлекающую программу. Футбол… визит Папы Римского… землетрясения… прогноз погоды… Денёв… Курт… чистка зубов… кроссворды… Картины вспыхивали, как слайды в цейтрафере,[13] и вновь исчезали. Натали зажала его лицо в ладонях, как в тисках, отрезав ему все пути к отступлению. Ее язык, влажный и упругий, дико метался у него во рту, словно зверь в клетке.

От тошноты и страха перед неизбежными последствиями у Макса уже мутилось сознание. Если бы его сейчас увидела Катрин! Интересно, как бы она среагировала? Закричала бы? Расхохоталась? Почувствовала сострадание? Попыталась утешить его? Его мысли вдруг обрели некую опору. Макс увидел ее перед собой, ее черные короткие волосы, как она с милой улыбкой пожимает ему руку.

«А ты не пробовал использовать крыжовник?» — спросила Катрин и кокетливо подняла брови. «Она права, — подумал Макс. — „Пирог из крыжовника“ звучит даже лучше, чем „грушевый пирог“». «Крыжовник тоже почти не имеет вкуса, — продолжала Катрин. — У него даже еще меньше вкуса, чем у груш»…

Натали прервала поцелуй, лизнула Макса в лицо, расстегнула пуговицы его рубашки, сунула свои холодные жадные пальцы ему в штаны. Раздался двойной щелчок — по-видимому, расстегнулись кнопки ее боди. Холодные пальцы Натали работали проворно и профессионально и покинули «поле деятельности», только когда там для них уже не осталось места.

— Да-а-а-а… — произнесла она протяжно и хрипло, вложив в этот звук всю сладкую муку предвкушения.

Она сидела на нем, он был в ней.

Закрыв глаза и как будто с помощью пульта дистанционного управления шевеля руками, Макс делал все, что усиливало ее стоны и вздохи. От страха его лицо покрылось потом, несколько мощных приступов тошноты он успешно поборол. Так долго ему еще никогда не удавалось продержаться. Движения Натали становились все более интенсивными. Он опять смог несколько секунд наслаждаться вожделением. Но тут ее язык пополз снизу вверх по его шее. Макс задрал подбородок вверх, чтобы перерезать ему путь к губам. Натали без труда преодолела это препятствие. Пытка поцелуем продолжалась.

На глазах у Макса выступили слезы отчаяния. Он предпринял вторую попытку бегства с помощью Катрин. Как там было во сне? На чем он остановился? Катрин нужен был Курт, и за это она готова была исполнить любое его желание.

«Ну, говори. Что я должна сделать?» — спросила она. Сквозь прорези ее желтого скафандра сияли ее миндалевидные глаза. (У нее миндалевидные глаза?) «Ты кладешь руки мне на шею и медленно проводишь всеми десятью ногтями по спине», — мысленно ответил он. Как она на него посмотрела! «Ты бы сделала это?» — мысленно спросил он. Она бросила ему пронзительный взгляд, глубоко вдохнула и закричала. Она кричала и не могла остановиться: «Да-а-а-а!.. Да-а-а-а!.. Да-а-а-а!..»

Натали выгнулась, запрокинула голову, стиснула его бедра ногами, растопырила пальцы рук и оперлась ладонями на его плечи. Она еще трижды, с каждым разом все медленней, все тише, все осознанней, произнесла «да-а-а-а…», потом в изнеможении упала на Макса и положила ему на грудь разгоряченное лицо.

Макс чувствовал, как в нем понижается уровень тошноты.

— Это было круто… — выдохнула Натали.

Она ничего не заметила. Макс плакал от триумфальной радости и перенесенного ужаса. На всякий случай он еще некоторое время подержал глаза закрытыми. На всякий случай он еще несколько минут мысленно провел с Катрин. Интересно все же, сделала бы она это или нет?

Тринадцатое декабря

Катрин проснулась и спросила себя — зачем? Начинался день, о котором она еще с закрытыми глазами могла сказать, что он не станет светлее, даже когда она их откроет. В такие дни крохотный, теплый и уютный мир под одеялом приходится приносить в жертву сознанию того, что за пределами этого мира нет ничего более приятного, чем исполнение долга. В такие дни сто раз убеждаешь себя в том, что ты вытянул счастливый билет, что у тебя все в порядке, что тебе не на что жаловаться. Это самое мерзкое свойство таких дней — они душат тебя неотступной тоской с момента злополучного пробуждения до спасительного возвращения в постель следующей ночью, а жаловаться ты не смеешь, потому что вытянул «счастливый билет».

Например, ты — ассистент офтальмолога и счастливый обладатель права в течение шести часов стоять у оптико-социального конвейера и при этом обязан с помощью некоего незримого гаечного ключа в нужный момент поворачивать в своем мозгу гайку, отвечающую за хорошее настроение, чтобы в соответствии с требованиями высококачественного обслуживания пациентов убедительно демонстрировать им, сколько веселья и жизненной энергии можно выжать из такого вот мерзопакостного, мрачного декабрьского дня. В награду за это ты в лучшем случае получаешь комплимент своим ослепительно-белым зубам или зеленым глазам, как в рекламных роликах, но чаще — зависть, поскольку депрессивно-пришибленные пациенты думают, что ты, улыбающийся и брызжущий жизненной энергией даже в такие мрачные дни, вытянул особенно «счастливый билет».

Катрин проснулась и почувствовала острое желание немедленно съесть кусок грушевого пирога, чтобы перебить горький вкус проснувшейся вместе с ней предрождественской тоски. Она была упряма, как ребенок, она раздраженно ворочалась в постели, и ей хотелось плакать, оттого что в начале этого пустого, бессмысленного дня рядом не было никого, кто сунул бы ей в рот кусок грушевого пирога и ласково провел рукой по волосам. Почему он не звонит? Почему не повторяет своего приглашения? Сейчас, в этот самый момент? Чего он ждет? В ее распоряжении всего час. Она ведь вытянула «счастливый билет» и уже через считаные минуты сможет приветствовать первого из двух десятков предстоящих ей пациентов.

Мейл Макса она получила поздно вечером. Да, она с удовольствием прогулялась бы с этой собакой и ее хозяином по парку Эстерхази, ей нравился этот Курт, который ничего не делал, и этот Макс, хотя он ничего не делал. Или как раз именно потому, что он ничего не делал? Ей нравился туман — но только когда она была не одна (иначе он пугал ее своей обволакивающей грустью), ей нужно было сопровождение. И не какое-нибудь, а только такое, которое не доставляло бы ей дискомфорта. Это была бы прекрасная прогулка, а потом они могли бы вместе чего-нибудь выпить. Да, например, глинтвейна — почему бы и нет? И у нее запылали бы щеки. Ну и что? Ничего страшного. С Максом она вполне могла себе такое позволить, не стесняясь дурацкого вида.

Но вместо прогулки она весь вечер проторчала у Беаты, в порядке оказания экстренной психологической помощи. Джо рассказал Беате о своей очередной подружке. Катрин посоветовала ей наконец бросить его. Та спросила, что она делает не так. Катрин подумала: «Все» — и сказала: «Все образуется». Традиционная церемония утешения продлилась три часа. Между делом, в награду за свой психологический труд, Катрин получила порцию спагетти болоньезе а-ля Беата. В итоге она ушла домой голодная и пустая.

Вечером Макс оставил ей устное сообщение на автоответчике: «Курту срочно нужно на прогулку. Так что долго мы тебя ждать не сможем». Катрин сохранила это сообщение и прослушала его три раза подряд. А перед сном еще раз. Оно ей очень понравилось. У Макса был приятный голос. Ребенком она любила прикладывать к уху музыкальную шкатулку. Приблизительно так же звучал для нее голос Макса. У этого голоса была какая-то особенная мелодия. Нет, что ни говори — он очень симпатичный парень. И у него милая, спокойная собака.



В приемной сидел Аурелиус. Это было вполне в духе наступившего дня. Катрин мгновенно узнала его по манере читать газету. Если у какого-нибудь скульптора кончится запас эффектных поз, ему достаточно будет лишь взглянуть на Аурелиуса, читающего газету, — и идеальная модель устрашающего памятника представителя интеллектуальной элиты у него в руках!

Величественным жестом расположив левую руку перед грудью и образовав из ее пальцев воронку, читающий Аурелиус водрузил в нее локоть правой руки, указательный палец которой застыл в нескольких сантиметрах от слегка наклоненного в сторону виска, в то время как большой палец покоился в ямке подбородка. На сосредоточенном лице читающего Аурелиуса, казалось, застыла гримаса боли. Это был образ человека, который читает, чтобы мыслить, и которому мышление неизбежно должно причинять боль, поскольку его мозг уже до отказа набит знаниями и житейской мудростью.

Итак, он читал газету — а это всегда была самая огромная газета, какую только можно купить, — и новые взгляды и точки зрения непрерывным потоком лились в его уже переполненные информацией ганглиозные клетки…[14] Эту претерпеваемую Аурелиусом муку, эту гримасу боли можно было видеть невооруженным глазом. Облегчить свои страдания он мог лишь одним способом — поделиться познаниями со слушателями, рассказать им немного об окружающем их мире. Однако приемная офтальмологической клиники была не самым подходящим местом для восполнения пробелов в знаниях духовно недоразвитой публики. Поэтому он читал про себя, молча страдая от избытка мудрости, и ждал своей очереди на прием.

Катрин, конечно же, знала, что он пришел ради нее. С тех пор как между ними все кончилось — то есть с тех пор как Катрин стало ясно, что между ними ничего не начнется, — он приходил каждые две-три недели. Сначала он предварял свои визиты невербальными сообщениями в виде темно-красных роз, доставляемых посыльным ей на дом, чтобы на следующий день преподнести еще более оригинальный сюрприз, лично засвидетельствовав ей свое почтение. Но после того как Катрин два раза подряд оказалась «к сожалению, не одна» и не пустила его дальше переговорного устройства, он изменил тактику и стал являться в клинику доктора Харлиха. Для него это обернулось несомненным преимуществом, которое заключалось в том, что здесь ей приходилось смотреть ему прямо в глаза, говоря:

— Аурелиус, ты знаешь, я к тебе очень хорошо отношусь, но между нами ничего быть не может.

За это он платил через больничную кассу.



Роман с Аурелиусом закончился ровно год назад (продлившись одиннадцать дней). Они познакомились в торговом центре «Юг». Санта-Клаус, раздававший посетителям рекламные ваучеры, свалился с ног. Дети смеялись, взрослым тоже понравился веселый рекламный трюк. Катрин склонилась над лежавшим на полу Санта-Клаусом и сняла с него искусственную бороду. В нос ей ударил крепчайший запах рома. Санта-Клаус был мертвецки пьян и не подавал признаков жизни.

— Здесь есть врач? — крикнула Катрин в удивленно-возмущенную толпу.

Врача не оказалось. На ее призыв откликнулся лишь красавец мужчина с золотисто-коричневым цветом кожи, в темно-сером пиджаке, светло-сером жилете, в сорочке в бело-серую полоску и черно-сером зимнем пальто — все, по крайней мере, от Версаче (кроме цвета кожи, приобретенного в солярии). Это был Аурелиус.

Он приподнял голову Санта-Клауса, Катрин похлопала его по щекам. Аурелиус сделал незадачливому псевдосвятому искусственное дыхание, Катрин проверила его глаза. Через десять минут они привели его в чувство; еще полчаса им потребовалось, чтобы поднять его на ноги и прислонить к стене. После этого ассистент пригласил ассистентку на бокал шампанского.

На следующий вечер он приобрел два билета на концерт. На третий день он повел ее в театр. После театра, за бутылкой выдержанного марочного шампанского он показал ей несколько комнат своего пентхауса общей площадью двести квадратных метров. От удивления Катрин раскрыла рот и захмелела. Он не воспользовался ситуацией, хотя она ничего не имела бы против. Он отвез ее домой и откланялся перед дверью подъезда, хотя она не стала бы возражать, если бы он изъявил желание подняться к ней. Он поцеловал ей на прощание руку, хотя Катрин случалось принимать поцелуи и в менее подходящие моменты. «Это может перерасти в любовь», — подумала она.

Когда Шульмайстер-Хофмайстеры услышали об Аурелиусе, они не поверили своим ушам. Это было в четвертый вечер.

— Пока еще рано строить прогнозы, — сказала Катрин по телефону.

— Золотце, а что он собой представляет? — спросила мать, близкая к инфаркту.

— Мама, что он собой представляет, я расскажу тебе потом, а пока я скажу, что он имеет.

И она перечислила то, что составляло его движимое и недвижимое имущество. Ей самой это было безразлично. Ну, максимум — приятно. Но она знала, в какой зависимости в глазах ее родителей находилась ее ценность (а значит, ценность родительского вклада в ее воспитание) от материального благополучия потенциального зятя. Через пять минут трубку пришлось взять отцу. Матери понадобились обе руки — для благодарственной молитвы к Создателю.

В пятый вечер, в самом дорогом и изысканном ресторане города, за медальонами из косули, четвертым блюдом дегустационного меню, Аурелиус объяснился Катрин в любви. Во-первых, он объяснил ей, что такое любовь. (Употребив множество таких выражений, как «семейный уют», «как за каменной стеной», «шагать по жизни рука об руку», «верность до гроба», «своевременная забота о собственной старости», «генеалогическое древо» и «совместное наследство». Понятие «секс» в его определение любви не входило.) А во-вторых, сообщил, что любит ее.

— А не рано ли еще говорить об этом? — спросила Катрин, радуясь в душе предстоящему сложному десерту.

— В любви не бывает понятия «рано» или «поздно», — ответил Аурелиус, после чего в течение десяти секунд тщательно вытирал губы салфеткой. — Либо она есть, либо ее нет. — Он поднял подбородок, так что спинка его носа оказалась параллельно крышке стола, взял Катрин за обе руки и торжественным шепотом произнес: — И она есть!

В этот вечер они еще долго сидели перед одним из двух его каминов, совместно глядя на огонь. При этом он рассказывал ей о разных частях света. Она с интересом слушала и сама говорила лишь в случае крайней необходимости. Например, во время беседы на тему «бедные и богатые». Он считал, что трудолюбивому человеку в этом мире бедность не грозит. Катрин, не желая разрушать атмосферу гармонии и согласия, привела лишь пять примеров, доказывающих обратное, и назвала несколько африканских стран. В конце концов они сошлись на том, что бедность не грозит трудолюбивому сыну миллионера.

Разница во взглядах обнаружилась и относительно вопроса о внебрачном сексе. Речь о нем зашла в шестой совместный вечер, когда Аурелиус сделал ей официальное предложение руки и сердца. Катрин рассмеялась полукокетливо-полуиронично (с одной стороны, она была польщена, с другой — растеряна) и ласково сказала:

— Ты с ума сошел! Мы ведь даже еще не спали друг с другом.

В том-то и дело, сказал он, именно поэтому он с нетерпением ждет первой брачной ночи.

— Я не могу дождаться этого момента!.. — признался он с искренним выражением лукавства в глазах.

— В ближайшие два года я точно не собираюсь замуж, — ответила Катрин как можно более ласково — насколько это позволял смысл сказанного.

Аурелиус прокашлялся и сунул руку во внутренний карман пиджака, словно хотел достать свой календарь.

— Ну, как говорится, утро вечера мудреней, — ответил он с благородно-сдержанной обидой в голосе и мужественно улыбнулся.

Когда Катрин набрала в легкие воздуха, чтобы спросить, нельзя ли ей переночевать у него, он сказал:

— Ты позволишь мне проводить тебя домой?

— Это было бы очень мило с твоей стороны, — ответила она.

Прощаясь, он вдруг поцеловал ее в губы. Вернее, поцелуем это назвать было трудно, но направление было верным.

Катрин не могла не признаться себе, что ситуация получалась более чем занятная и что Аурелиус своей «первой брачной ночью» добился гораздо большего, чем всей своей врожденной философией и унаследованным комфортом. У нее так и чесались руки соблазнить его. Вернее, у нее чесались руки сделать так, чтобы у него самого зачесались руки соблазнить ее. Это стало ее программой действий на ближайшие вечера, с шестого по десятый. Ничего серьезного — скорее просто развлекательная программа. При выборе подходящих для этой цели туалетов ей впервые бросилось в глаза, сколько предметов гардероба она приобрела не для себя самой.

Одним словом, вскоре Аурелиус уже не знал, куда ему девать глаза и руки. Он совершенно растерялся. Он выдавал теперь только полумудрости, он был настолько оглушен телесными провокациями Катрин, что обрывал свои теоретические выкладки на полуслове. Он откладывал в сторону даже самые большие из крупноформатных газет, чтобы пожирать ее глазами. Он с маниакальной страстью и ненасытностью гладил ей руки. Он каждые две секунды посылал ей воздушные поцелуи. Он боготворил ее.

Теперь он сам ежедневно предлагал ей переночевать у него. (А она ежедневно соглашалась.) Когда она раздевалась, он отворачивался. В постели дело ограничивалось бурными объятиями. Он, правда, сопел, стонал и вздыхал, но никогда не терял над собой контроля и не отпускал тормоза своих принципов. А она была слишком горда, чтобы самой, вручную отключить его тормоза. (Хотя достаточно было одного-единственного движения.) Она молча смотрела на его добровольные муки и наслаждалась этим зрелищем. Это тоже была эротика. Это тоже был секс. «Это тоже может быть любовью или перерасти в любовь», — думала она.



Одиннадцатый вечер с Аурелиусом был сочельник — и одновременно двадцать девятый день рождения Катрин. Он вышел за рамки традиций уже по той лишь причине, что они провели его (чтобы не сказать отпраздновали) в доме Шульмайстер-Хофмайстеров. Катрин ни за что не взяла бы Аурелиуса с собой к родителям, если бы он не настоял на этом. И она ни за что бы не поставила под родительскую елку, для рождественских песнопений, мужчину, находящегося на стадии «ухаживания», если бы Шульмайстер-Хофмайстеры не умоляли ее, чуть ли не стоя на коленях.

Уже во время церемонии приветствия Катрин поняла, как сложится вечер. Мать в слезах бросилась дочери на шею и сказала:

— Золотце, ты даже не представляешь себе, как мы счастливы!

Отец обнял Аурелиуса за плечи и придал своему лицу отработанное в ходе многочасовых репетиций перед зеркалом выражение типа «Поздравляю! Теперь она принадлежит тебе. Будь с ней добр и ласков».

Потом хозяева провели Аурелиуса по комнатам своей старой квартиры, как будто ему в ближайшем будущем предстояло в нее переселиться. Мать произнесла нескончаемую серию предложений, начинавшихся словами «а здесь наша девочка обычно…» (финал зависел от характера помещения — «…играла с Барби», «…таскала печенье», «…сидела на горшочке» и т. д.)

Праздничный стол был, по всей вероятности, украшен еще за неделю до знаменательного события. Приборы Катрин и Аурелиуса находились на расстоянии трех миллиметров друг от друга. Красные салфетки, которые фрау Шульмайстер-Хофмайстер обрезала в форме сердец, соприкасались.

За ужином мать рассказывала, как отличить хорошего рождественского гуся от плохого карпа и почему Катрин в детстве не ела ни того ни другого. (Потому что питалась бананами в шоколаде.) Это были рассказы, от которых у слушателей получалось растяжение мышц лица, потому что натянутую на него вначале беседы улыбку невозможно было снять ни на секунду, так как один «веселый рассказ» плавно переходил в другой. А мать Шульмайстер была большой любительницей подобных рассказов.

— Золотце, а почему ты ничего не ешь? — спросила она во время короткой паузы.

— Я неважно себя чувствую, — ответила Катрин.

— Да, с любовью шутки плохи! — сказал отец, после чего зловеще подмигнул матери и ткнул Аурелиуса в плечо. Все трое расхохотались.

В остальном все происходящее было сконцентрировано на госте. Когда он отклонил третью порцию красной капусты, мать готова была выброситься из окна. После ужина отец слегка заплетающимся языком (следствие кампари, на которое он налегал один, поскольку в тот вечер никто, кроме него, вина не пил) произнес торжественную речь. Для большей убедительности он использовал руку Аурелиуса, которую постоянно тряс.

— Дорогой Аурелиус! — говорил он. — Мы рады принять тебя сегодня, сейчас, в нашу семью. Не потому, что у тебя есть нотариальная контора. Успех — еще не все. Деньги — тоже. Гораздо важнее любовь. Поверь мне, ты сделал лучший выбор из всех, какие только мог сделать. Женщины красивей и умнее, чем моя дочь, тебе не найти. Как говорится, жениться так жениться!

Мать плакала. Аурелиус утешал ее. Катрин, воспользовавшись всеобщим волнением, улизнула из комнаты. Ее отсутствие было замечено только через полчаса. Она оказалась в туалете. Ей действительно было нехорошо.

Однако кульминация праздничного вечера была еще впереди. Катрин преодолела свою тошноту с помощью коньяка и отказалась исполнять «Полный благости».[15] Аурелиус в качестве примирительного жеста прочел рождественский рассказ Эриха Кестнера. Под рождественской елью лежало восемнадцать подарков. Катрин получила от матери полное собрание ее вязаных сочинений за прошедший год, а от отца — микроволновую печь небесно-голубого цвета. Вместе с отеческим советом Аурелиусу набраться терпения: его жена Эрнестина тоже научилась готовить лишь через десять лет супружеской жизни. Мужчины рассмеялись.

Последней сценой, которая сохранилась в памяти Катрин (успевшей к тому моменту осушить полбутылки коньяка), было вручение золотого колье. Аурелиус вдруг без всяких комментариев повесил его ей на шею. Оно оказалось таким тяжелым, что Катрин с трудом удавалось держать голову вертикально. Когда мать увидела колье и узнала количество карат, у нее глаза вылезли из орбит. Катрин апатично смотрела на восхищенных зрителей.

— Ребенок просто потерял дар речи от радости, — успокоил дарителя отец. — Золотце, поцелуй же его наконец! Да как следует! — потребовала мать.

Через день Катрин узнала, что в ответ на этот призыв она пролепетала деревянным языком: «Только через мой труп…», и голова ее, повинуясь силе тяжести, упала на стол.



Двенадцатый день был уже лишним. Она проснулась в кровати рядом с Аурелиусом и почувствовала непреодолимое желание поскорее покинуть место действия. У нее, казалось, была не одна, а целых три головы, которые, преодолевая острую боль, думали одно и то же: «Измена… Обман… Предательство… Позор…»

— Что ты делаешь? — спросил Аурелиус сонным голосом.

— Ухожу, — ответила Катрин.

— Куда?

— Домой.

— Милая, но это же и есть твой дом.

— Ошибаешься! — пробормотала она. — Я тебя не люблю.

Колье она оставила ему. Это был ошейник, к которому Аурелиус собирался пристегнуть поводок. А родители, обеспечив образцовое поведение дочери в золотой клетке, исполнили бы наконец свое заветное желание. Для Катрин это было еще обиднее и горше, чем очередная утраченная иллюзия любви.



— Лучше или хуже? — спросила Катрин.

— Хуже, — ответил Аурелиус.

— А так?

— Хуже.

— Ясно. Все в порядке. Тебе не нужны никакие очки. Как и три недели назад, — сказала Катрин с выражением скуки в голосе и вскинула для прощания правую руку, как это делают врачи, которым пациенты нужны только для того, чтобы поскорее с ними распрощаться.

— Я был у твоих родителей, — сказал Аурелиус. За год эта угроза в результате постоянного повторения утратила свою силу. — Они считают, что тебе сейчас трудно, — произнес он сочувственно.

— Что ты говоришь! — откликнулась Катрин равнодушно.

— Они говорят, что ты очень одинока, — продолжал Аурелиус.

— Ну, им лучше знать, — ответила Катрин, зло прищурив глаза.

— Неужели ты совсем не вспоминаешь наши с тобой счастливые дни, которые мы пережили ровно год назад? — спросил Аурелиус и коснулся ее плеча.

— Не каждую минуту, — ответила Катрин.

— Я чувствую себя так, как будто…

Катрин знала, как он себя чувствовал, хотя он и не успел договорить, потому что зазвонил телефон. А это была совсем не та ситуация, в которой можно не услышать телефонный звонок или не обратить на него внимания.

Звонил Макс. Откуда он узнал, что она именно сейчас ждала его звонка? Что это было ее заветнейшее желание? Ее бросило в жар. Наверное, у нее вспыхнули щеки. Аурелиусу в виде наказания было позволено созерцать ее в таком виде. Видел ли он ее вообще когда-нибудь такой сияющей?

Она сказала в трубку:

— Правда? — Это был почти ликующий вопль. — Да, с удовольствием. Буду очень даже рада. — Ее голос слегка дрогнул. Ей пришлось приложить усилие, чтобы скрыть внезапное волнение. — Можно даже немного позже, я завтра не работаю… Хорошо, в девять… Ну, значит, до завтра… Нет, нет, я не передумаю!.. Да, уверена… Я очень рада… Нет, правда… Даже очень… Ну, пока… И тебе тоже…

— Кто это был? — поинтересовался Аурелиус с наигранным спокойствием, которое должно было свидетельствовать о его светской толерантности.

— Да так, один друг, — ответила Катрин, радуясь очевидному бесстыдству своей лжи.

— Ты очень красива, когда так сияешь, — сказал Аурелиус.

Теперь ей стало его жалко.

— Может, сходим как-нибудь на этой неделе в кино? — предложила она и сама удивилась этой неожиданной перемене настроения. Она вдруг почувствовала к нему симпатию, ей захотелось сделать ему что-нибудь хорошее. — Созвонимся завтра, — сказала она, подталкивая его к выходу. (В приемной было полно народа.)

— Я позвоню тебе, — ответил он, сделал несколько шагов к двери, повернулся и спросил, неумело изображая равнодушие: — Значит, завтра у тебя рандеву?

— Да нет! — громко рассмеялась она. — Просто один хороший знакомый пригласил меня на завтрак.

Аурелиус неуверенно улыбнулся.

— Он хочет, чтобы я непременно попробовала его пирог из крыжовника! — крикнула Катрин ему вслед.

Четырнадцатое декабря

«Если Курт что-нибудь понимает, то, скорее всего, юмор», — подумала Катрин. Она выбрала ему в подарок пластмассовый сэндвич с колбасой, который ржал, когда на него нажимали. Ржание, по-видимому, служило акустическим намеком на то, что колбаса была из конины.

Максу она уже была готова вручить настенный календарь с голыми девицами и дарственной надписью: «Для повышения эффективности творческого процесса и производительности труда». Но потом решила, что для таких презентов они, пожалуй, еще слишком мало знакомы. В ней просто говорило ее озорство, благодаря которому она умудрилась в такую унылую пору так обрадоваться такому простому событию, как обычное приглашение на завтрак. Может, у Макса действительно были проблемы с этим делом. В конце концов она купила ему пачку тыквенных семечек со вкусом ванили.

За окнами кружились пушистые снежинки. В детстве Катрин часами простаивала по вечерам у окна и как зачарованная смотрела на заштрихованный свет фонарей. А проснувшись ночью (или если ей не удавалось уснуть от волнения), она смотрела, не исчезли ли мерцающие нимбы вокруг фонарей, закончилась или, наоборот, усилилась пляска снежинок.

С годами символическое значение снегопада сместилось в область негативных эмоций. Катрин раскусила снег. Он был обманчив. На лету он прикидывался романтичным, а приземлившись, сразу же оказывался бессмысленным и ненужным. Время, когда снег ее раздражал, было во много раз длиннее времени, когда она его ждала. Интервалы с каждым годом становились все больше.

В парке Эстерхази, по пути к Максу и Курту, Катрин на несколько минут заключила перемирие с зимой. Откинув назад капюшон, она подставила лицо снежинкам, которые тут же покрыли ее волосы белой кисеей. Она закрыла глаза и почувствовала себя молодой. Очень молодой. У нее появилось такое чувство, как будто она так и осталась ребенком.



Курт лежал под своим креслом и спал. Он не проснулся, когда Катрин вошла. И даже когда она «заржала» ему в ухо лошадиным сэндвичем. Квартира была теплой и светлой. «В такой квартире невозможно впасть в меланхолию», — подумала Катрин. Ни обстановкой, ни оформлением здесь и не пахло. Это была некая совокупность случайно оказавшихся под одной крышей красивых и уродливых вещей, которым хозяин дал карт-бланш в решении визуального образа интерьера. И они вполне справились с этой задачей. Квартира являла собой противоположность тому, что называют отсутствием всякого стиля — здесь, напротив, было представлено слишком много стилей. По отдельным предметам можно было реконструировать все многообразие настроений и мотивов хозяина при покупке мебели. Он руководствовался то низкой ценой, то практичностью вещи, то пестротой и яркостью, то благородством форм, то авангардистским характером, то редкостью товара, а то и такими качествами, за которые прадеды заклеймили бы его вкус как мещанский.

На светлом паркетном полу гостиной лежали три ковра с разных континентов, отчаянно диссонировавшие по цвету. Европа поблекла, Азия стыдливо прятала глаза, Южная Америка торжествовала. При виде платяного шкафа из красного дерева нетрудно было догадаться, что его в свое время не вышвырнули в окно только по причине его чрезмерной тяжести и громоздкости. Самое подходящее определение, которое гости могли придумать при виде деревянных монументов ужаса, было «склад забытых вещей».

Довольно симпатично выглядели комодики, тумбочки и столики, которые издалека можно было принять за антиквариат. На стенах висели пошло-экстравагантные пейзажи и жуткие часы с кукушкой, в которых вместо кукушки ежечасно появлялись фигурки древнегреческих богов и героев. По отсутствию ваз, ламп, подсвечников и прочих декоративных элементов Катрин определила, что в этом доме отсутствует кокетливость внутреннего убранства и любовь к деталям — то есть женщина.

Самый теплый угол гостиной был отмечен мягким изгибом вписанного в него очень светского оранжево-красного замшевого дивана, перед которым стоял болезненно-вычурный журнальный столик «а-ля рюстик» с шиферной столешницей в дубовом обрамлении. Самым элегантным предметом обстановки гостиной был, пожалуй, письменный стол в стиле модерн. «Без голых девиц он смотрится еще лучше», — подумала Катрин и чуть не сказала это хозяину.

Макс стоял в своей маленькой кухоньке, при виде которой невольно напрашивался унылый образ яичницы с ветчиной в исполнении охваченного похмельной дрожью холостяка. Но пахло в этой кухне бабушкой. Это был запах пирога с крыжовником. Нет, это был просто запах пирога. Крыжовник не имеет запаха.

— А где ты взял крыжовник? — спросила она и осталась недовольна нечистым звучанием своего голоса.

Когда она чувствовала себя уверенно и независимо, у нее обычно был очень приятный низкий голос, она знала это. А тут вдруг такое карканье! Интересно, он заметил ее волнение?

Макс принялся рассказывать о каком-то знакомом торговце на рынке, который посоветовал ему попробовать там-то и там-то. Но «там-то и там-то» ничего не оказалось, и тогда он попробовал…

Катрин при всем желании не могла сосредоточиться на деталях рассказа. Ясно было одно: он раздобыл крыжовник на краю света. Для нее. Только для нее одной. Любое украшение покупает один из множества мужчин для одной из множества женщин. А вот пирог из крыжовника печет только тот, кто знает «пароль», и только для той, которая и сообщила ему этот «пароль». Более интимного подарка невозможно себе и представить.

Рассказывая, Макс смотрел ей прямо в глаза; ей даже пришлось отвернуться. Она чувствовала себя разоблаченной, а он словно преобразился. Он не сводил с нее глаз. Он был совсем другим, он как будто только что, внезапно, вошел в ее жизнь. Он стал ей интересен. Она начала изучать его. Он нравился ей. Это было удивительно, что мужчина, на которого она впервые осознанно обратила внимание, мог сразу же так ей понравиться.

Они провели полдня на оранжево-красном диване. Сидя в двух метрах друг от друга, они за все время не придвинулись друг к другу ни на миллиметр. Она — потому что ни за что бы этого не сделала, он — потому что не сделал этого. Курт все это время спал. И Катрин полюбила его за это. Он стал ее любимой собакой. Пирог не имел ярко выраженного вкуса. Каждый раз, когда Макс спрашивал: «Хочешь еще кусочек?», она отвечала: «С удовольствием, но только совсем маленький». Она выпила восемь чашек кофе и два литра минеральной воды. Она была просто вынуждена непрерывно что-то есть и пить (и соответственно периодически посещать туалет): ей необходимо было какое-то непрерывное оправдание тому, что она не уходит. А ей не хотелось никуда уходить. Ей хотелось сидеть у него как можно дольше, даже если бы ей пришлось до конца жизни есть пирог из крыжовника и пить воду (периодически посещая туалет), чтобы не лишиться права пребывания в этой квартире.

Они говорили обо всем и ни о чем. И то и другое было интересно. Макс, как с удовлетворением отметила Катрин, совершенно не умел развлекать. Те, кто это умеет, обычно никому не дают сказать ни слова. Через пару часов их развлекательная программа заканчивается. Они нажимают на клавишу «повтор» и прокручивают свои лучшие «номера» еще раз. Иногда им удается заставить публику проглотить их хиты в третий раз. После этого наступает окончательный «перерыв в радиотрансляции». И тогда они вынуждены быстро предпринять что-нибудь невербальное. Или поменять публику.

Макс был не такой. Проговорив о себе дольше чем десять секунд, он начинал буксовать, бросался на поиски подходящего перехода и предоставлял слово Катрин. Ей не приходилось долго раздумывать, что сказать: он сам целенаправленно спрашивал обо всем, что его интересовало. Она удивилась, как мало у нее оказалось тайн от него и как легко ей было выдавать ему о себе сведения сугубо личного и семейного характера.

В какой-то момент дошла очередь до неизбежного вопроса:

— А твой друг?

Вопрос был сформулирован по-джентльменски абстрактно. Катрин попыталась воспользоваться этим обстоятельством:

— Какого ты имеешь в виду? У меня несколько очень близких друзей.

— Того самого, который не ест грушевый пирог.

Это уже звучало не по-джентльменски конкретно.

— Ах, с ним уже все кончено. — Это даже нельзя было назвать слишком грубой ложью. — Не стоит даже тратить время на разговоры о нем, — прибавила она и почувствовала гордость за себя, оттого что ей удалось так быстро выйти на чистую правду.

— А у тебя? — спросила она, чтобы окончательно снять своего бывшего друга с повестки дня.

— У меня сложная история, — ответил Макс подавленно и начал тереть одну о другую подушечки больших и средних пальцев, словно пытаясь что-то раскрошить. — Но об этом я расскажу тебе в следующий раз, — сказал он и демонстративно посмотрел на часы.

Было, наверное, около пяти. За окнами уже стемнело. У Катрин засосало под ложечкой.

— У тебя есть еще какие-то планы на сегодня? — спросила она с профессиональной приветливостью, как будто это ее мало интересовало.

— Да, вечером ко мне придет подруга.

Катрин показалось, будто в стенки ее желудка впился колючками целый куст крыжовника.

— Это она и есть твоя «сложная история»? — спросила она.

— Натали? Нет, она всего лишь несложное исключение из «сложной истории», — ответил Макс и улыбнулся как человек, который знает, что то, чему и как он улыбается, никому, кроме него, не может показаться поводом для веселья.

— А что у вас с ней за отношения?

Что это на нее вдруг нашло? Задавать такие вопросы! И что за тон?

— Половые, — бесстрастно ответил Макс и так глубоко заглянул ей в глаза, что наверняка заметил ее секундную клиническую смерть.

«Это нехороший ответ, — подумала Катрин. — Совсем нехороший ответ».

— Но это совсем не то, что ты думаешь, — поспешно прибавил Макс.

Однако было уже поздно. Катрин уже не думала. Она почувствовала, как ее ноги получили откуда-то строгий приказ как можно скорее покинуть квартиру, не нарушив приличий.

— Как?! Уже пять?.. — вскрикнула она в ужасе и, вскочив на ноги, двинулась под финальные обрывочные реплики к выходу.

— Ты уже уходишь? — сказал Макс.

Она не смотрела на него. Его голос звучал испуганно, но ей некогда было размышлять на эту тему. Она боялась взрыва эмоций. Она даже не знала, какие эмоции могли вырваться наружу, но чувствовала в себе готовность к их эскалации. У двери он обнял ее и быстро поцеловал в обе щеки. Эти сухие поцелуи причинили ей почти физическую боль.

— Когда мы увидимся? — спросил он.

— Я позвоню, — ответила она с ледяной приветливостью и с садистской вежливостью прибавила: — Спасибо за пирог и кофе.

— Давай встретимся в ближайшие дни, хорошо? Пожалуйста! — крикнул Макс ей вслед.

Она не откликнулась. Стук ее каблуков по каменным ступенькам быстро удалялся. Его можно было бы перевести приблизительно так: «На этом наш роман закончен».

На улице все еще густо валил снег. Катрин закрыла шарфом лицо и понеслась по парку Эстерхази. «Значит, у него несложные половые отношения. С чем вас и поздравляю!» — подумала она. На подошвы ее ботинок налипли снежные гири. Она стряхнула их. Потом пошла еще быстрее. Ей хотелось убежать, оторваться от себя самой. В груди кололо. Колючки крыжовника! Все внутри было в этих чертовых колючках крыжовника. Шарф сполз на грудь. Воздух был обжигающе ледяной. И в перспективе — никакого тепла. Оранжево-красный диван уже, наверное, опять занят. «Поздравляю, Катрин! Молодец, тебе можно позавидовать!» — думала она.

Снег хлестал ее по лицу и тут же таял. Крыжовник, тяжелые, колючие, перезрелые ягоды. «Так-так… Значит, несложные половые отношения… Но это совсем не то, что я думаю!..» А она и не думала, ее глаза были мокрыми снаружи и влажно-затуманенными изнутри. Они горели. Крыжовник, целые корзины колючего, водянистого крыжовника! Она кулаками стирала со щек эти мокрые колючки и неслась дальше, все быстрее и быстрее. «Натали, говоришь? Несложное исключение?.. Зараза!..» Ее тяжелое дыхание заглушало судорожные всхлипывания. Она ненавидела снег. Ненавидела Рождество. Широко распахнув глаза, она вдруг почувствовала себя старухой. У нее появилось ощущение, что она потеряла все, что могло сохранить ее молодость. И что у нее нет ни сил, ни надежды когда-нибудь вернуть утерянное и остановить стремительно прогрессирующий процесс старения.



Макс уже взялся за трубку телефона, чтобы отменить встречу с Натали, как та вдруг позвонила в дверь. Он даже на секунду задумался, что бы такое соврать, чтобы не впускать ее в квартиру, — скарлатина, оспа, ящур, что-нибудь с мерзкой сыпью или пеной изо рта, с высокой температурой и опасностью инфекции уже при одном только зрительном контакте.

Он не просто не хотел ее, он не мог себе даже представить, что в нем проснется желание. Он даже не хотел, чтобы это желание проснулось. Потому что для желания нужны чувства, а чувств не было.

Но вопрос о замене запланированной развлекательной программы некой альтернативой не стоял. Телефонная преамбула Натали к предстоящей встрече звучала так: «Я опять тебя хочу. У тебя. И на этот раз не уйду, пока не кончу». Максу, наверное, следовало ответить: «Браво, детка, ценю твою прямоту». Низким, хриплым голосом — для большей убедительности. Но он предпочел воспользоваться своим естественным голосом и выдавил из себя всего лишь жалкое: «Ну так приходи!»

И она пришла.

— На весь вечер я у тебя остаться не могу, потому и пришла пораньше, — заявила она с отшлифованным до зеркального блеска юношеским цинизмом.

При этом она прищурила глаза и поднесла нервные тонкие руки к воротнику — так, словно собиралась рывком расстегнуть молнию своей зимней кожаной куртки. Надетой, вполне вероятно, на голое тело. Это, конечно, всё мужские фантазии, но от Натали можно было ожидать чего угодно.

Эдгар, профессор англистики, как выяснилось, все-таки нашел время и собирается зайти к ней поздно вечером, объяснила она. Отсюда и спешка.

— Но спать я с ним сегодня не буду, — сообщила она, злорадно щуря глаза. — То-то он обалдеет!

Чтобы с честью вынести все тяготы временного отлучения Эдгара и не выглядеть в глазах профессора изголодавшейся хищницей, она решила заглянуть к Максу. Это, конечно, мало было похоже на роман, но зато совесть его теперь была чиста. Мотив, побудивший его вызвонить к себе Натали, был не намного благороднее.

Он хотел продолжить тренировку, повторить опыт, проверить, удастся ли ему еще раз выйти сухим из воды. Этому благоприятствовали как гастрономические предпосылки (пирог из крыжовника и кофе), так и психологические параметры — он мог целую секунду думать о толстой Сиси, не испытывая никаких позывов к рвоте. То есть лабораторные условия можно было считать идеальными.

С момента своего первого удавшегося эксперимента с Натали два дня назад Макс пребывал в состоянии эйфории. Его сексуальная жизнь, похоже, могла измениться. Точнее, начаться. Испытывает ли он что-нибудь сам во время секса, ему было все равно. Ему вполне достаточно было сознания того, что у него может быть нормальный секс с нормальными поцелуями взасос, что он способен удовлетворить женщину, утолить ее вожделение традиционным способом. Сейчас ему было тридцать четыре года. Не так уж много. До заслуженного покоя еще далеко. Может быть, он даже успеет заключить с кем-нибудь долгосрочный союз наподобие брака. Да и против брака он тоже ничего не имел. С ребенком или даже двумя детьми и, конечно же, без собаки.

— Где? — коротко спросила Натали. На глаголы и местоимения ей было жаль времени.

В качестве ответа ей бросился в хищно прищуренные глаза оранжево-красный диван. Через несколько секунд они уже сидели на нем. Под курткой Натали все же обнаружилась одежда — черная застиранная футболка. Перед профессором англистики она в таком виде предстать не решилась бы, а для Макса и так сойдет. Натали схватила его первую попавшуюся руку и сунула себе под футболку, затем издала некий синтетический звук в виде многократно повторяющегося гласного «а» — как говорящая кукла, реагирующая на прикосновение. Макс ощутил приятное тепло ее кожи. Однако все осложнялось тем, что это не вызвало у него никакого возбуждения. И чем больше усилий прилагала Натали, чтобы изменить ситуацию в свою пользу, тем безнадежней она становилась — ни малейшего возбуждения.

Она расстегнула ему рубашку. Он подумал, что, пожалуй, пора прекратить это бесполезное занятие. Но Натали была слишком занята. Он не мог ей помешать. К тому же она бы его все равно не поняла. Она уже находилась в неведомом ему царстве чувств и оттуда произносила эротические монологи из второсортной, третьесортной и порнолитературы вроде: «Знаешь, что я сейчас с тобой сделаю?» (Ответа она не ждала.) «Я возьму… и засуну его…» И все в таком духе.

При этом она хватала его за определенные места, сначала через штаны, потом непосредственно под штанами. Наконец она и сама заметила: никакого возбуждения он не испытывал. Но это ее не смутило. Она уложила его на спину и продолжила спортивную разминку.

Макс, сам себе казавшийся смешным, ничего не мог изменить в этой смехотворной ситуации. Он мысленно махнул на все рукой, предоставил возбудительнице свою бренную оболочку в полное распоряжение и отключил дух от происходящего, направив его на Катрин. При мысли о ней он испытывал волнение. Он испытывал его уже несколько дней. Но в этот день в нем что-то окончательно изменилось. Он прекрасно знал, что именно, просто еще не решался признаться себе в этом. И не имел ни малейшего представления о том, что ему с этим делать.

Ему хотелось прикоснуться к ее щеке. Он, конечно, никогда бы на это не отважился: щеки Катрин были святыней, к ним нельзя было прикасаться всуе. Все ее лицо было неприкосновенно. Ее руки были тонкими, хрупкими произведениями искусства. А тело? Можно ли вообще думать о ее теле? Можно ли представлять его себе обнаженным? Можно ли мысленно погладить ее бедра? Только бедра, честное слово!

Натали наконец добилась своего. Ей удалось… впрочем, опустим детали. Он был в ней. Она стонала и сыпала направо и налево прилагательными вроде «твердый», «длинный», «большой», «влажный» и пр. Но потом дело вдруг приняло опасный оборот. Язык Натали обрушился на его лицо и, в одно мгновение излив на него не менее литра слюны, ворвался в его рот и заметался там в неистовой пляске.

Макс напряг все оставшиеся в его распоряжении мышцы рук и ног, сжал кулаки и попытался представить, что его целует не Натали, а Катрин. Это не сработало. В его биографии было лишь одно существо женского пола, способное так же жадно впиваться в губы, как Натали, — жирная Сиси.

Макс нечеловеческим усилием воли подавил первый мощный натиск тошноты и вырвал голову из тисков Натали.

— Ты чего? — произнесла она, не прерывая стонов.

— Может, нам поменяться местами? — спросил Макс слабым голосом.

— Ох уж эти мне мужчины! Обязательно вам надо быть сверху и задавать ритм!.. — ответила Натали.

Это прозвучало как «Еще чего! Перебьешься!» Еще сильнее стиснув его бедрами и вонзив ему ногти в шею, она на целую минуту погрузила язык в его рот.

Содержимое его желудка — пропитанные кофе куски пирога из крыжовника — с бешеной скоростью понеслось по кругу, как в центрифуге стиральной машины. Он попытался еще раз прибегнуть к помощи Катрин, зацепившись за нее мыслями.

Почему он просто не сказал ей, что безумно в нее влюблен? Чем это ему грозило? Разве она не обещала ему исполнить любое его желание в обмен на Курта?..

Вот он опять вернулся в тот сон: она сидит перед ним в желтом космическом скафандре. Ему видны только ее миндалевидные глаза. (У нее ведь, кажется, миндалевидные глаза?) «Ты кладешь руки мне на шею и медленно проводишь всеми десятью ногтями по спине…», — мысленно говорит он ей.

Как она на него смотрит! Как потрясающе двигает пальцами! О, эти пальцы у него на спине! Его тело конвульсивно дернулось. Он попытался закрыть рот. Но в нем был язык Натали. В нем была жирная Сиси.

Макс приподнял голову. Он чувствовал, что его вот-вот вырвет. Натали опять прижала его голову к подушке и оторвалась от его губ. Ее движения становились все быстрее, а стоны все гортаннее.

Страх смешался в нем с болью, сознанием собственного бессилия и неукротимым вожделением к Катрин. «Ты бы сделала это для меня? — мысленно спросил он. — Пожалуйста, сделай это поскорее, я больше не могу терпеть!» — умолял он ее. «Спасибо за пирог и кофе», — ответила она с садистской вежливостью. Он овладел ею, целуя ее в обе щеки. Она вырвалась, горько заплакала, завыла, как волк, захныкала, как ребенок. Нет, это было не хныканье. Это было скорее лошадиное ржание. Звонкое ржание дикой лошади.

Натали выгнула спину и в ужасе вскрикнула:

— Что-о-о-о это?!..

Прежде чем решиться открыть глаза, Макс сделал несколько глубоких вдохов и выдохов.

Над ним стоял Курт. Его взгляд был устремлен куда-то в пустоту. Он словно окаменел на ходу, превратившись в изваяние. Из пасти его торчал пластмассовый сэндвич с колбасой, который под грудью Натали, как под молотом, с секундными интервалами издавал кваканье и ржание.

— Это Курт, — сказал Макс и обнял голову своего спасителя.

— Фффу, гадость! — воскликнула Натали со слезами гнева на глазах. — Я вот-вот должна была кончить!

— Извини… Мне кажется, ему срочно нужно на улицу, — ответил Макс, выпрямился и пригладил волосы.

Пока Натали, изрыгая проклятия, одевалась, он гладил собаку, неподвижно стоявшую посреди комнаты.

Когда гостья с треском захлопнула за собой дверь, он вынул сэндвич Катрин из пасти Курта и прижал его к груди.

Пятнадцатое декабря

В субботу Катрин сама себя удивила тем, что не расклеилась и не поплыла по течению и что жизнь в своей невыносимой предрождественской скудости заставила ее считаться с ее законами. В девять часов прозвонил будильник. В пять минут десятого она встала, долго принимала душ (хотя в этом не было особой необходимости), с помощью зубной нити удалила изо рта последние (незримые) остатки этого мерзкого пирога из крыжовника и с остервенением выполоскала рот. Потом в течение трех секунд размышляла, подходит ли этот день для рождественского шопинга, и пришла к выводу, что не подходит.

За окнами природа выражала свою метеорологическую скуку и тяжелое климатическое разочарование посредством унылых снежинок, летящих со скоростью пять штук в минуту. Катрин надела самое уродливое шерстяное нижнее белье, какое только смогла найти, не тратя время на поиски, серые стеганые штаны, купленные сто лет назад, и голубой растянутый свитер, отложенный для привокзальной социальной службы помощи бездомным. Волосы она зачесала назад и закрепила гелем, губную помаду стерла. Любая косметика казалась ей в ее нынешнем эмоциональном состоянии непозволительным проявлением бабства. Довершили художественную сторону ее туалета туристские ботинки вишневого цвета. Теперь она выглядела как женщина, которая категорически не желала нравиться мужчинам. Именно так она себя и чувствовала. Именно так она чувствовала себя превосходно. Именно так она и отправилась завтракать в кафе. Она ела бутерброды с толстым слоем яичного салата, пила горячий шоколад, вызывающе громко прихлебывая, и подводила печальные итоги своих наблюдений над мужчинами. При этом она делала записи. Она хотела иметь материальное подтверждение своим выводам о бессмысленности надежды на то, что когда-то в твою жизнь войдет некто, кто не выйдет из нее вскоре обратно по собственной инициативе или не вылетит как пробка, получив поощрительный пинок в зад:



1. Мужчины бывают красивые и некрасивые. Красивые суперсексуальны, интересны, как телефонная книга, и, как правило, — откровенные, ярко выраженные мудаки. Некрасивые, как правило, — скрытые, не ярко выраженные мудаки.

2. 10 % всех мужчин хотят от женщины исключительно секса. 90 % процентов хотят исключительно секса сразу от нескольких женщин.

3. 80 % мужчин не интересуются женщинами. Из оставшихся двадцати процентов 18 % интересуются каждой привлекательной женщиной. 2 % интересуются определенной женщиной. Из них 1,8 % интересуются ею только потому, что не могут ее заполучить. 0,2 % продолжают интересоваться определенной женщиной, даже заполучив ее. Из них 0,1999 % продолжают интересоваться определенной женщиной, чтобы заполучить ее второй и третий раз. 0,0001 % всех мужчин интересуются определенной женщиной, хотя уже заполучили ее. Из них 0,0000999 % интересуются определенной женщиной, чтобы родить с ней еще одного ребенка или хотя бы вернуть себе маму первого. Остаются 0,0000001 % мужчин, которые в течение длительного периода — так сказать, «всю жизнь» — интересуются одной и той же женщиной, не преследуя при этом никакой цели. Они и составляют статистическую погрешность оценки.

4. Мужчины бывают интересные и неинтересные. Самые интересные уже заняты или делают вид, что уже заняты (и при этом очень довольны собой), или живут уединенно, или за границей, или неожиданно появляются на горизонте, но оказываются не такими уж интересными. Или в этот момент как раз связаны «несложными половыми отношениями» с другой женщиной.

5. Вывод первый: лучше всего завоевать мужчину некрасивого и неинтересного, который не интересуется женщинами. Такого можно найти на каждом углу. Его в любой момент можно обменять на другого. Он на сто процентов соответствует тому, чего ты от него не ждешь. Его — при желании — можно сохранить навсегда.

6. Вывод второй: еще лучше отказаться от мужчин и посылать их подальше уже на стадии зарождающегося интереса. Становиться в связи с этим лесбиянкой — во-первых, глупо и смешно, а во-вторых, слишком много чести для мужчин.



Из кафе Катрин вышла уже радикально-воинствующей феминисткой, у которой, к счастью, не оказалось в руках бензопилы. Дома она немного остыла и написала Максу мейл. Она начала его словами:


Надеюсь, ты приятно провел вчерашний вечер, расслабился, отдохнул и получил массу положительных эмоций.


Это предложение она удалила, но потом написала заново. (Ничего страшного в нем не было.) И продолжила:


Если ты хочешь так же приятно провести воскресенье, чтобы без помех заняться своими несложными половыми отношениями, можешь привести ко мне Курта. Ему все равно не хватает движения. Да и зачем ему лишний раз смотреть на все это?
Пока.
Катрин


Придаточное предложение про половые отношения и заключительный вопрос она удалила. На этот раз окончательно и бесповоротно.

После этого она ему позвонила.

Она хотела только сообщить, что отправила ему мейл. А заодно, воспользовавшись случаем, спросить, какие у него планы на вечер. Если он еще ничего не запланировал, то она скажет ему: «Жаль. Я, к сожалению, встречаюсь с друзьями. Но может, в другой раз…» Если же он занят, то она спросит, что он собирается делать. Нет, она не будет его спрашивать об этом. Хотя… Нет, все-таки спросит.

А если он что-нибудь скажет про каких-нибудь гостей и это прозвучит как-нибудь сомнительно и наведет ее на подозрение, что речь идет об очередном визите в рамках укрепления несложных половых отношений, то ей, «к сожалению, придется сообщить» ему «неприятную новость»: «Дорогой Макс, я не смогу взять Курта на Рождество. У меня изменились обстоятельства. Ко мне неожиданно нагрянул один старый друг из Америки, моя первая любовь. Он останется у меня на все рождественские праздники, и нам, конечно, будет не до собак: нужно будет наверстывать упущенное. Надеюсь, ты меня понимаешь?» Или что-нибудь в этом роде. А потом прибавит: «Но может, о собаке позаботится твоя дама? Твоя партнерша по несложным половым отношениям? Или это повредило бы вашим несложным половым отношениям? Надеюсь, что нет».

До разговора дело, к сожалению, не дошло. Макс не взял трубку. Он словно чувствовал, что ему лучше отлучиться из дома. Катрин оставила ему устное сообщение на автоответчике: «Привет, это Катрин. Я отправила тебе мейл. Желаю приятно провести вечер». Потом она злилась на себя за это. Тон получился почти подобострастно миролюбивым.



Вечер Катрин провела у Франциски Хубер, жившей по правилу «ни минуты без дочерей». Та весила уже сто десять килограммов, включая по пятнадцать кило у каждой груди — Лени и Пипу, которые, как ни странно, уже пытались их сосать. Франциска была лучшей подругой Катрин. Дружба их оказалась настолько крепкой, что смогла выдержать последние три бесплодных (или плодородных — как посмотреть) года. Три года, в течение которых она (то есть дружба) находилась в состоянии шока, вызванного рождением двух близняшек.

Сначала они решили сходить в кино. Но этот план сорвался из-за Лени и Пипы. Из-за них теперь срывались все планы без исключения. А если временами и казалось, что тот или иной план все же сработает, то в конце концов и он неизбежно срывался из-за Лени и Пипы. На сей раз Эрик уже готов был посидеть с детьми, но буквально в последнюю секунду — к облегчению Франциски — все испортили его практиканты, которых срочно нужно было вводить в курс дела и инструктировать. С момента рождения дочерей количество таких вечерних инструктажей у него резко возросло. Вполне возможно, что Франциска в тайном взаимодействии с его шефом сама организовывала ему эти инструктажи.

Эрик скорее мешал ей дома, чем помогал. Он еще не созрел для Лени и Пипы. У него напрягались мышцы лица, когда дочери в двенадцать часов ночи сознательно и дружно отказывались снижать уровень децибел своих вечерних игр, сопоставимый с несколькими отбойными молотками и сиренами. Кроме того, он каждый час насильно вытирал им губы и руки уже сросшимся с его трясущимися отцовскими пальцами полотенцем и то и дело приставал с разговорами о необходимости соблюдения режима дня (и ночи). И наконец, он с недавних пор начал намекать Франциске в неприятной, назойливой манере, что они могли бы снова время от времени спать вместе, — и это всего через три года после родов! Одним словом, он ничего не понимал ни в матерях, ни в детях.



С Франциской произошла удивительная метаморфоза. Она не просто изменилась — она превратилась в совершенно другого человека, в полную свою противоположность. Раньше она проповедовала и воплощала собой сексуальную свободу, меняя при этом каждую неделю старые узы на новые. Ее влюбленности достигали кульминационной точки через два-три дня. На четвертый уже вставал вопрос о замужестве, на пятый — «вся эта история» начинала ее «потихоньку доставать». На шестой ей требовалась пауза в отношениях. На седьмой она знакомилась с новым мужчиной. Она никогда не страдала от неудачных романов. Циркуляция мужчин в ее жизни естественным образом стимулировала ее кровообращение и обеспечивала здоровый гормональный обмен.

Катрин в тот период благодаря Франциске могла не читать скучные любовные романы и избавить себя от неизбежного разочарования в конце книги. Романы ее подруги всегда были интересными, а часто даже волнующими. И заканчивались они для нее всегда на удивление хорошо. Чаще всего самым приятным в них был именно конец. Катрин завидовала способности Франциски изначально исключать какую бы то ни было «серьезность» отношений. Даже самые легкомысленные из ее мужчин были серьезнее, чем она.

В период «особой активности» Франци Катрин в качестве лучшей подруги и первого контактного лица приходилось временно брать на себя функции духовника и центра по оказанию посттравматической психологической помощи брошенным жертвам. Тогда-то она и узнала мужчин с другой стороны — в роли униженных просителей — и прониклась к ним снисходительным презрением. У некоторых она даже регистрировала глубокий эмоциональный кризис, который, однако, очень скоро оказывался всего лишь острым приступом жалости к самому себе.

Некоторые готовы были даже лишить себя жизни из-за Франциски и панически боялись оставаться по ночам в одиночестве. Правда, этот трюк Катрин раскусила после третьей попытки очередного «пациента» найти утешение и новые силы для жизни без Франци у нее в постели.

Эрик, собственно, первоначально предназначался для Катрин.

— Этого мне просто жалко гробить, — заявила Франци. — Он такой правильный. Он больше подошел бы тебе.

Он и вправду вполне мог бы подойти Катрин. Он был молчалив, зато и не болтал глупостей. Он не только умел слушать собеседника, но и слушал его. Кроме того, он и внешне был довольно симпатичен, а разговаривая с Катрин, смотрел ей в глаза. У него был нормальный взгляд — то есть не затуманенный, не рентгеновский, а именно тот редкий, уже занесенный в Красную книгу взгляд, дающий женщине уверенность в том, что она нечто особенное и что ее принимают всерьез, даже ничего не ожидая получить от нее взамен. Он был уверен в себе и при этом скромен. Катрин обнаружила у него только один существенный недостаток: он ничего не предпринимал, чтобы сблизиться с ней.

Эрик не умел делать первые шаги. Катрин тоже. Это их и связывало. К сожалению, не друг с другом, а с Франциской. Когда Катрин наконец решилась дать Эрику сигнал, который он мог бы истолковать в том смысле, что она готова положительно отреагировать на некий сигнал от него, Франциска сообщила ей по телефону:

— Мы с Эриком теперь вместе. Я его все-таки заарканила. Придется нам подыскать тебе другого.

— Не проблема, — ответила Катрин. — Он все равно был не в моем вкусе.

Если Франциска в тот момент услышала на линии странные звуки, то это был скрип телефонной трубки в руках Катрин, которую та чуть не раздавила.

С Эриком Франциска чувствовала себя так хорошо, что не звонила подруге целый год. В качестве компенсации Катрин было позволено еще через полгода быть свидетелем на свадьбе. Брачное торжество напоминало фильм «Четыре свадьбы и одни похороны».[16] Точнее — похороны. Франциска с уже наметившимся вторым подбородком была заживо погребена под своим свадебным платьем и сияла сытым довольством, так часто ошибочно принимаемым за счастье или гармонию. На губах ее играла иронически-циничная улыбка типа «такова жизнь». Такую улыбку можно видеть на лицах людей, которые предоставляют событиям развиваться самим по себе, потому что им просто лень все отменять, ведь иначе пришлось бы подвергать ревизии слишком многое из того, что произошло. И надо же было так случиться, что именно Франциска, которая не знала преград, когда речь шла о реализации ее представлений о любви, вдруг оказалась в эмоциональном тупике и воздвигла на том месте, где оборвались все пути, образцовый буржуазный домашний очаг.

Жених пребывал в состоянии полной прострации. С одной стороны, он трогательно радовался за свою многочисленную семью, которой в связи с его женитьбой удалось очередное прямое попадание в цель. С другой, все время тоскливо поглядывал на своих товарищей по бейсболу — так, словно для него не было ничего страшнее, чем своим официальным «согласен» и связанными с ним последствиями лишить себя места в бейсбольной команде (и в обществе).

Гости искренне старались завидовать беспримерному счастью вновь испеченных молодоженов. Но поцелуй перед алтарем получился довольно прохладным, обмен кольцами довольно бесстрастным. Нежные речи молодых супругов ограничивались диалогами: достаточно ли белого хлеба, не слишком ли громко или, наоборот, тихо играет оркестр и чьи родители чувствуют себя лучше или хуже (и почему). Катрин удалось лишь на несколько секунд пробиться к невесте. Ей не пришло в голову ничего более глупого и менее подходящего к ситуации, как спросить:

— Ты действительно его любишь?

— Мы подходим друг другу, — ответила Франциска и улыбнулась. Что означало «нет».

С тех пор подступы к домашнему очагу в тупике надежно охранялись от посторонних. Катрин тоже попала в черный список и редко удостаивалась аудиенции. Свадьба плавно перешла в беременность Франциски. Ее отношения с Катрин все более заметно телефонизировались. После рождения двух близнецов телефонные разговоры тоже стали возможны лишь в исключительных случаях — например, когда Лени и Пипа одновременно спали. И все же Катрин не верила в то, что ее дружба с Франциской кончилась. Каждая встреча с подругой (а их можно было теперь пересчитать по пальцам) вселяла новую надежду узнать в ней прежнюю Франци.



То, что она пришла не вовремя, Катрин поняла, когда ретироваться уже было поздно. В квартире, являвшей многочисленные следы детского вандализма, пахло бананами. Лени (или Пипа) играла тихо. Она увлеклась гаданием на ромашке — «любит-не-любит», — используя вместо ромашки фикус. Пипа (или Лени) играла громко. Она достала из кухонного стола пять сковородок и испытывала их на прочность, колотя одну о другую.

— Не пугайся, — сказала Франциска, подставляя для пожатия локоть вместо руки. — У нас тут небольшой кавардак.

Катрин испугал не столько кавардак, сколько сама Франциска. Она тоже являла многочисленные следы детского вандализма и пахла бананами. К тому же с периода своей бурной молодости она поправилась килограммов на двадцать. Одни только волосы ее весили по меньшей мере пять кило. Для заботы о собственной внешности ей, похоже, не хватало не только времени, но и мотива.

— Как ты умудряешься сохранять фигуру? — спросила Франци, хотя, с одной стороны, прекрасно знала, как это делается, а с другой, ей это было безразлично — потому что было небезразлично Катрин.

Лени (или Пипе) уже наскучил ободранный фикус. Она разбежалась и прыгнула Катрин на колени. Что вывело из блаженного оцепенения грохочущую сковородками Пипу (или Лени). Бросив свои ударные инструменты, она повисла у Катрин на шее.