Зато там был указан адрес Лютера Геллера.

Гарри отправился в черную часть города, проезжая мимо шин, матрасов и клочков земли с высохшей травой, усеянных пустыми пивными банками и бутылками из-под виски. Он нашел шлакоблочный коттедж Лютера, который был ненамного больше домов по соседству, зато выглядел значительно аккуратнее. Крошечный палисадник, огород, обнесенный забором, и американский флаг над дверью. Из-за безветренной погоды знамя безжизненно висело и казалось каким-то усохшим.

В нескольких метрах от входной двери в лютеровское жилище, под высоким кленом в шезлонге сидела привлекательная негритянка. Она читала книгу в мягкой обложке. Время от времени женщина делала глоток из розового пластикового стакана, а потом ставила его обратно на бурую, выжженную солнцем траву. Негритянке было около тридцати лет, но выглядела она уставшей, словно жизнь успела ее потрепать. Рядом с ней на жесткой, запекшейся от жары земле маленькая девочка шести или семи лет играла в камешки и что-то напевала себе под нос. Дочь и внучка Лютера, догадался Гарри. У них его глаза.

Он представился и вежливо улыбнулся. Заявил, что ищет Одноглазую Мамочку. Добавил, что хочет передать ей деньги и что его прислал Лютер. Якобы Геллер сам попробовал описать дорогу к дому Мамочки, но запутался и потому решил, что лучше будет, если кто-нибудь проводит туда Гарри. Якобы Геллер сказал, что это сможет сделать его дочь, если окажется дома. Женщина в шезлонге не проронила ни слова, просто молча смотрела на Гарри. Вагнер ощутил, как в нем просыпается злость. Ведь он разговаривал так вежливо и дружелюбно! Эта баба должна ответить хотя бы из приличия!

С соседского крыльца на Гарри смотрели двое негров, также молча. Они были без рубашек, и пот на мускулистых телах блестел под лучами солнца.

Гарри Вагнер сделал еще один заход.

— Я ищу Одноглазую Мамочку, — терпеливо повторил он. — Она унаследовала некоторую сумму денег, и я здесь для того, чтобы удостовериться, что старуха их получит. Ваш отец сказал, что вы окажете мне любезность и проводите к ее дому.

Негритянка по-прежнему молчала. А когда Гарри уже заканчивал свое объяснение, один из сидевших на соседском крыльце парней поднялся и зашел во двор дома Геллера. Он встал рядом с Гарри, придвинувшись так близко, что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Вагнера.

— Вам что-нибудь нужно? — осведомился Гарри.

— Ага, — сказал парень. — Нужно, чтобы ты поскорее умотал отсюда.

— Возможно, вы меня не совсем поняли, — произнес Гарри и вытянул перед собой руки, показывая, что у него и в мыслях нет ничего дурного.

— Я тебя прекрасно понял. А теперь, может, ты меня тоже поймешь и уберешься?

Гарри с готовностью кивнул и отступил назад, шага на два. А затем резким ударом правой ноги перебил негру коленную чашечку. Тот закричал от боли и рухнул как подкошенный. Его приятель уже мчался на помощь, но, прежде чем он успел подбежать поближе, Гарри достал пистолет и направил в его сторону.

— Я надеюсь, вы не столь опрометчивы, как ваш друг, — спокойно проговорил он, — но если я ошибся, у вас есть три секунды, чтобы решить, без какой части тела вы сможете обойтись в дальнейшем. Раз… два…

Второй чернокожий замер, затем подумал, что к словам этого белого психа стоит прислушаться, и повернул назад.

— А теперь, — обратился Гарри к женщине с глазами как у Лютера Геллера, — я хочу, чтобы вы отвели меня к Одноглазой Мамочке.



Они заехали в глубь леса. Дочь Лютера сидела рядом с Гарри, на переднем сиденье. Маленькая девочка забилась в уголок сзади. Она молчала и почти не двигалась.

— У вас очень хорошо воспитанная дочь, — одобрительно заметил Вагнер. — Вы, должно быть, превосходная мать.

— Послушайте, что вам надо? — спросила женщина. — Кто вы такой?

— Я пытался объяснить, — ответил Гарри. — Но вы предпочли не отвечать. Теперь вы потеряли право задавать вопросы. Таковы правила.

— Правила? — удивилась негритянка, с недоверием глядя на Гарри. — О каких правилах идет речь?

— О моих правилах, — сказал Вагнер, — другие не в счет.

Им потребовалось двадцать минут, чтобы добраться до жилища Одноглазой Мамочки — крошечной лачуги в самом конце грязного колеистого проселка. Когда они остановились, Гарри велел женщине выйти. Та молча посмотрела на заднее сиденье. Гарри знал, что она просит оставить дочь в машине, и с извиняющейся улыбкой покачал головой. Он открыл дверь и широким взмахом руки пригласил девчушку следовать по новому маршруту.

У входа в лачугу Гарри постучал. Никто не отозвался. Впрочем, он и не ждал ответа. Дверная филенка была такой тонкой, что не стоило терять силы и время на взлом замка. Удар ноги — и дверь распахнулась настежь. Малышка вздрогнула от резкого звука и кинулась к матери. Негритянка схватила дочь, подняла и прижала к груди, крепко обняв. Она что-то зашептала, и Гарри печально усмехнулся, расслышав ее слова.

«Не бойся, детка. Все будет хорошо».

Вагнеру предстояло выполнить омерзительную работу, и он завел обеих пленниц в хижину, состоящую всего из одной комнаты. Там был камин, по-видимому единственный источник обогрева. Обстановка не отличалась роскошью — узкая кровать, два деревянных стула с высокими спинками, круглый кухонный стол, за которым смогли бы поместиться не больше четырех человек, маленький холодильник и плита. Гарри вежливо предложил женщине сесть на деревянное кресло-качалку посредине. Она повиновалась, не спуская девочку с рук. Вскоре малышка затихла на коленях у матери. Гарри Вагнер снял пиджак, закатал рукава рубашки и начал обыскивать лачугу.

В кухонном шкафу нашлось несколько банок консервированных бобов и овощей. Единственный чулан был совершенно пуст, не считая четырех вешалок из проволоки. Под кроватью Гарри обнаружил только пыль, больше ничего. Он осмотрел помещение тщательно и методично, как всегда, но не увидел ничего интересного. Ничего, что могло бы пригодиться его работодателю. Было ясно, что Одноглазую Мамочку не найти. Во всяком случае, не сегодня. Но Гарри велели сделать все, чтобы поездка не была безрезультатной. По крайней мере, оставить предупреждение. Преподать урок.

И потому Вагнер, глубоко вздохнув, взял со стола кухонный нож.

Работа оказалась вдвойне омерзительней. Ему предстояло убить не одного человека, а двух.

Гарри молча шагнул на середину комнаты и одним движением перерезал горло женщине, сидящей в кресле-качалке. Смерть была мгновенной. Негритянка не издала ни звука. Даже удивиться не успела. Она просто завалилась назад, и кровь струей брызнула на рубашку и галстук убийцы. Вагнер с отвращением посмотрел вниз на расплывающиеся красные пятна, понимая, что нельзя терять самообладание. Кроха с воплем ужаса бросилась к входной двери, но мужчина оказался проворней. Он поймал малышку за руку и сильно дернул. Что-то хрустнуло, наверное, плечевой сустав. Девочка перестала сопротивляться и больше не визжала, а только еле слышно хныкала. Испуганная, она даже не вскрикнула, когда Гарри сорвал с нее одежду, а только опустила голову, прижав подбородок к груди. Малышка старалась не смотреть на Вагнера, словно полагая, что, если она не будет видеть, убийца исчезнет. Гарри схватил ее за волосы и с силой потянул, заставив ребенка закинуть голову и взглянуть в глаза своему мучителю. Когда мужчина занес нож, девочка крепко зажмурилась, и ее сморщившееся личико приобрело такое забавное выражение, что Гарри чуть не расхохотался. Но он не засмеялся. Горькие слезы потекли по его щекам.

— Прости меня, — прошептал он. — Мне очень жаль, что так вышло.

Затем одним движением Вагнер рассек горло жертвы от уха до уха. Девчушка была такой хрупкой, что нож вошел почти до кости. Когда тельце упало на пол, голова ребенка свесилась набок — казалось, что она вот-вот оторвется.

Гарри пришлось потратить несколько минут, чтобы прийти в себя. Он внимательно посмотрел на дело своих рук, желая, чтобы сцена резни вернула его к реальности. Когда страшная картина в мельчайших подробностях навсегда запечатлелась в его памяти, убийца вышел из лачуги, открыл багажник арендованного автомобиля и вынул оттуда небольшой кожаный саквояж. Гарри достал из сумки накрахмаленную белую рубашку и точно такой же галстук, как залитый кровью. Зашел внутрь, снял испачканную одежду и бросил под ноги. На каминной полке стояла керосиновая лампа, Гарри взял ее и с размаху хватил о деревянный пол. Затем вытащил доминиканскую сигару, свернутую из кубинского табака, — одна из немногих вредных привычек, которые он себе позволял. Развернул обертку, обрезал сигару и сунул ее в рот. Зажег спичку и держал у кончика сигары до тех пор, пока не смог несколько раз глубоко затянуться. Бросив последний взгляд на бездыханные тела, одно из которых все еще раскачивалось в кресле-качалке, а другое было распростерто у входной двери, Гарри уронил горящую спичку в лужицу керосина и вышел.

Он уже садился в машину, когда услышал шум. Это гудел огонь, охвативший лачугу. Гарри обдало жаром, и какое-то время он смотрел на разгоревшееся пламя, языки которого вздымались все выше и выше, потрескивая и разбрасывая искры. Еще немного — и хибара Одноглазой Мамочки сгорит дотла.



Покидая город, Гарри вел машину уверенно и ровно и притормозил только раз, когда проезжал мимо заброшенного поля для американского футбола. На доске счета кто-то нацарапал: «Вперед, Совы!» Кривая буква «В» в названии команды кренилась вправо. Само поле пребывало в ужасном состоянии. Пожухлая трава, кучи пустых банок и бутылок там, где когда-то проходила пятидесятиярдовая линия. Одна перекладина ворот исчезла, другая торчала под углом сорок пять градусов. И все-таки это было школьное поле, и Гарри улыбнулся, когда проезжал мимо, вспоминая, как когда-то в юности надевал шлем и выбегал на игру, девчонки из группы поддержки визжали, а родители кричали что-то ободряющее. На миг Гарри вернулся в прошлое, в те прекрасные, звездные дни, затем потряс головой, вырываясь из тенет памяти, и нажал на педаль газа, чтобы поскорее покинуть это место.

Выехав на шоссе и ведя машину на предельной разрешенной законом скорости, Г. Гаррисон Вагнер вдруг понял, что до следующего дня ему вовсе не обязательно появляться в Нью-Йорке. Целые сутки отдыха. А юнца-писателя Гарри еще успеет навестить, плевое дело. Он ведь и не подозревает, во что вляпался. Понятия не имеет. Гарри так много узнал о лишении жизни, что понял — лучше всего работать с людьми, которым ничего не известно. Их гораздо проще заставить сделать то, что нужно.

Гарри подумал о ловушке, в которую позволил себя загнать. Он не знал, кого ненавидел больше — того, кто поймал его, или себя за то, что попался. Но вскоре, как всегда, зов плоти прервал приступ самобичевания. Гарри Вагнер решил, что проведет ночь в Нашвилле. И постарается влюбиться на двадцать четыре часа.

Да, признался Гарри сам себе, все-таки перед соблазном ему не устоять.

Ну и черт с ним! По крайней мере, раз уж он такой слабак, нужно получать от этого удовольствие.

3

Карл надавил на кнопку домофона Мэгги Петерсон, подождал около минуты и снова нажал. Когда после третьего звонка никто не ответил, он прислонился к элегантным кованым воротам, которые отделяли вход в жилище женщины от улицы, и начал размышлять, не почудился ли ему утренний разговор.

Дождь перестал, небо было чистое и яркое, а тротуар перед роскошной резиденцией Мэгги в Ист-Сайде выглядел так, будто его только что вымыли. Няни и молодые мамаши гуляли по улице с колясками. Пара подростков гоняла футбольный мяч между припаркованными машинами.

Карл ждал уже четверть часа, расхаживая взад-вперед у дома Мэгги, когда случайно брошенный мяч упал ему под ноги. Едва Карл намерился точным ударом отправить его назад, как перед ним притормозил шикарный черный лимузин. Водитель вылез из машины и обошел ее, чтобы открыть заднюю дверь, бросив заговорщический взгляд на Карла, словно удивляясь, почему пассажир не в состоянии выйти самостоятельно. Ответ был прост — в салоне автомобиля сидела Мэгги, а уж она-то не пошевелит и пальцем, если кто-то может сделать это за нее. Редакторша даже не извинилась перед Грэнвиллом за опоздание, а просто молча прошествовала мимо, открыла вначале блестящие металлические ворота, затем дверь в квартиру и вошла внутрь. Карл последовал за ней и очутился в гостиной из хрома и черной кожи. Он понял, что это стиль Мэгги, ведь она снова была в черной коже, хотя наряд отличался от того, в котором редакторша красовалась на похоронах. Сейчас Мэгги надела безрукавку, под которой явно ничего больше не было, коротенькую обтягивающую юбку и полусапожки. Ее одежда практически сливалась с мебелью. Когда женщина села на диван, откинувшись на спинку и положив ногу на ногу, возникло впечатление, что ее бледное лицо и конечности парят в воздухе сами по себе, как у призрака.

— Ну и как тебе? — спросила она.

Карл не понял, что она имела в виду — квартиру или свой наряд. Честно говоря, его потрясло и то и другое. Рядом с гостиной находилась огромная, прекрасно оборудованная кухня. Плита на шесть конфорок заняла бы большую часть пространства, окажись она в комнате Карла. Вся остальная квартира была не менее впечатляюща. Какой бы соблазнительной ни казалась Мэгги, томно раскинувшаяся на диване, вид из окна привлекал еще больше. Стеклянная дверь вела в вымощенное кирпичом патио и элегантный цветущий садик в английском стиле, пестревший яркими красками. Карл решил, что где-то дальше по черно-белому, облицованному плиткой коридору располагается спальня, а может, и не одна. Интересно, предложит ли ему хозяйка полюбоваться обстановкой той комнаты?

Наконец Карл смог ответить на вопрос Мэгги, сказав, что гостиная великолепна. Затем набрался смелости и начал распространяться, насколько он рад, что ей понравился его роман, что для него это очень важно и что сюжет романа ему очень близок: как меняется жизнь баскетбольного тренера из маленького городка, когда он встречает гениального игрока. Грэнвилл надеется, что Мэгги одобрит заглавие книги — «Найти малыша». Хотя, если она не в восторге, он готов его поменять. Карл говорил и говорил, как он рад, что редакторша считает роман хорошим, что будет работать как вол, чтобы ей помочь, но тут Мэгги подняла руку и резко оборвала его, заметив:

— Твою книгу никто не купит.

У Карла слова застряли в горле. Правда, Мэгги не обратила на это внимания, так как в это время наливала минеральную воду «Эвиан» в хрустальный стакан, в котором позвякивали кубики льда. Она не предложила выпить молодому человеку, просто отхлебнула глоточек, удовлетворенно вздохнула и поставила стакан на столик.

— Она слишком хороша, чтобы иметь успех, — пояснила она. — Но я пущу ее в печать. И буду раскручивать по полной программе — рекламные проспекты, встречи с читателями в хороших независимых книжных магазинах. Таких еще осталось три или четыре…

Карл смущенно покачал головой.

— Наверное, я чего-то недопонимаю. Зачем вам связываться с книгой, которую не будут покупать?

— Потому что хочу, чтобы ты кое-что для меня написал. То, что будет продаваться. Настоящий бестселлер. Ты меня слушаешь?

— Я весь внимание, — ответил Карл. Он заметил, что на одной из стен висит множество оригиналов фотографий Нэн Голдин.[2] Поражающая воображение выставка изображений наркоманов, трансвеститов и невозбуждающих частей человеческого тела.

— Я раскопала нечто совершенно потрясающее, настолько интересное, что нам нужно срочно это опубликовать. Спешно написать книгу, еще быстрее отправить в печать. Мы обычно так делаем, если случаются теракты, войны или смерть кого-либо из королевских семей.

Когда Мэгги произнесла эту фразу, ее лицо засветилось, словно она только что получила самый лучший рождественский подарок в мире. И Карл вдруг увидел самую суть ее натуры — чистейшую, ничем не прикрытую алчность.

— Из источника в Вашингтоне, — продолжала редакторша, — мне стала известна одна поразительная вещь, абсолютно достоверная. Когда мы ее опубликуем, она изменит ход истории.

— Ну, это только слова, — скептически заметил Карл. В конце концов, профессия Мэгги в том и состоит, чтобы пускать пыль в глаза.

— Вот увидишь. Я ничего не преувеличиваю. Эта книга изменит ход истории.

— И что это за источник?

— Из личных соображений он предпочитает, чтобы его знали как Гедеона.

— Гедеона, — повторил Карл. — Отлично, и кто же этот самый Гедеон?

Мэгги допила воду, сняла одну ногу с другой и наклонилась вперед, меряя Карла взглядом внезапно сузившихся глаз.

— Первое и единственное, что тебе нужно знать о Гедеоне, — это то, что тебе никогда ничего про него не скажут. Ты никогда с ним не встретишься, никогда не будешь с ним разговаривать и вообще никак с ним не соприкоснешься. Так что не утруждай себя бесполезными расспросами. Положение Гедеона крайне уязвимое, и он опасается, что его анонимность будет раскрыта. Он согласился иметь дело только со мной. Больше ни с кем. Ясно?

— Нет, — нахмурившись, ответил Карл.

— Тогда молчи и слушай, — произнесла Мэгги бесстрастно. Ее речь была быстрой и отрывистой, словно очередь из автомата. — Мне нужен писатель-призрак. Тот, кто умеет писать, потому что сам Гедеон не может. Ну, если даже и пишет, то недостаточно хорошо для книги. Более того, мне необходим человек, которому удастся написать художественное произведение — крепкий, хорошо сколоченный коммерческий роман. Потому что если «Апекс» попытается опубликовать эту историю как документальную, нам вчинят иск на миллиарды долларов.

— Кто?

— Терпеть не могу повторять одно и то же! — сердито бросила женщина. — Я ничего не скажу тебе о Гедеоне!

— Послушайте, не хочу показаться тупицей, — возразил Грэнвилл, — но неужели вы думаете, что я соглашусь написать книгу, не имея ни малейшего понятия, о чем она или о ком?

— Я говорю о весьма спешном задании, — грубо оборвала редакторша, не ответив на вопрос. — Я буду снабжать тебя информацией, весьма конфиденциальной, которую доставят прямо к тебе домой. Ты ее изучишь, а затем превратишь в роман, добавив красок, фактуры и атмосферы, но строго придерживаясь фактов. Свое произведение ты будешь передавать мне по мере написания, главу за главой, а я сразу буду редактировать. Время — деньги. Книга должна увидеть свет через шесть недель. Теперь тебе ясно?

— Нет, я ничего не понимаю.

— И что ты хочешь знать? — спросила Мэгги.

— Прежде всего, почему вы выбрали именно меня?

— Мне нужен тот, кто ничего собой не представляет.

— Ну спасибо за откровенность.

— Извини, звучит, конечно, слишком сурово, — продолжила женщина, — но журналиста с именем я и близко не могу подпустить к этим материалам. Он обязательно попытается разнюхать, кто такой Гедеон, и весь проект пойдет псу под хвост. Если же я обращусь к известному романисту, тут возникнет проблема с эго. Все они хотят, чтобы книги выходили под их именем.

— А если я захочу, чтобы на обложке стояло мое имя?

— Там будет только заглавие — «Гедеон». Мне нужен настоящий писатель-призрак. Тот, кто сделает все как надо, ничего не требуя, а потом будет держать язык за зубами. Всю жизнь. Никто не должен знать, что ты работаешь над книгой, ни одна живая душа. Даже твоя подружка.

— Во-первых, я еще не работаю над этим романом. А во-вторых, без проблем — у меня нет подружки.

— Конечно нет. Вы ведь с Амандой разбежались год назад, верно?

Грэнвилл склонил голову набок и испытующе прищурился.

— Вы и вправду всегда готовите домашние задания, а?

Губы Мэгги растянулись в кривой усмешке, и Карл подумал: «Интересно, она всегда так улыбается?»

— У тебя нет ни братьев, ни сестер, — сказала женщина. — Мать умерла четыре года назад, а с отцом ты почти не поддерживаешь отношений.

— А что еще вы обо мне знаете?

— Я все про тебя знаю, Карл.

Молодой человек помедлил, потирая подбородок большим пальцем.

— Не могу поверить, что говорю это, тем более вам, но я отказываюсь.

Мэгги обескураженно на него посмотрела. Интересно, говорил ли ей это кто-нибудь раньше?

— Не люблю, когда меня торопят, — признался Карл. — Особенно, если нахожусь в неведении. Возникают всякие сложности.

Мэгги устало вздохнула, подняв глаза к небу, словно Карл был непослушным ребенком. Затем потянулась к стоящему на полу дипломату из мягкой кожи и подняла его. Поставила на блестящий кофейный столик, открыла и достала оттуда глянцевую брошюрку — летний каталог издательства «Апекс». Не говоря ни слова, открыла центральный разворот. Рекламное объявление на две страницы гласило:


«ГЕДЕОН»
Выходит в августе. Самая взрывоопасная история всех времен и народов! Настолько таинственная и неоднозначная, что мы даже не будем писать, о чем она, — скажем лишь, что такой книги еще не было!
Тираж — 1 млн. экземпляров.


— Миллион экземпляров, — тихо повторил Карл.

— Такие тиражи только у Джона Гришема и Стивена Кинга. Ты хоть представляешь, сколько романов тебе нужно написать, чтобы продать миллион книг? — спросила Мэгги.

— Наверное, полмиллиона, — с грустью ответил молодой человек.

— Как минимум.

Мэгги засунула каталог обратно в кейс, вытащила оттуда конверт и протянула Карлу, жестом показывая, что пакет нужно открыть.

Грэнвилл так и поступил. Внутри лежал чек на пятьдесят тысяч долларов на его имя. Плательщиком значилась компания «Квадрангл пабликейшнз». Мэгги объяснила, что это дочернее предприятие «Апекса», которое специализируется на публикации тематических книг, посвященных сенсационным новостям. «Гедеон» вполне впишется в формат, ведь даже в виде обычного романа эта книга станет событием.

— Когда рукопись будет готова, ты получишь еще один чек на сто пятьдесят тысяч долларов. А так как я тоже плачу за роман аванс в пятьдесят кусков, то получается кругленькая сумма. Сейчас, пока мы разговариваем, над контрактами уже работают. Но юристам требуется уйма времени, которым я не располагаю. Нужно, чтобы ты приступил к заданию немедленно. Думаю, тебе придется найти нового агента, так ведь?

Карл лишился дара речи. Эта женщина протягивала ему ключи от волшебного королевства. Она словно приглашала: «Войди же в круг избранных — ты теперь один из них!»

— Ну? — произнесла редакторша. — Я спрашиваю: хочешь ли ты заработать четверть миллиона долларов, написать бестселлер и обзавестись самым лучшим издателем в Нью-Йорке, который будет отстаивать твои интересы?

Вопрос риторический — Карл знал ответ, да и Мэгги тоже.

А потому Грэнвилл не стал отвечать, а шагнул к застекленным полкам, занимавшим целую стену, и достал оттуда некий предмет, который пытался рассмотреть с той минуты, как вошел в квартиру. Взяв эту вещь в руки, он нежно ее погладил, словно живое существо. Маленькая золотая статуэтка. Награда «Оскар».

— Настоящий? — спросил Карл Мэгги.

— У меня все настоящее, — ответила она.

— Получили?

— Купила. На аукционе «Кристи».

Молодой человек отвел взгляд от магической фигурка и озадаченно посмотрел на редакторшу.

— Зачем?

— Потому что мне всегда хотелось «Оскара». Я всегда получаю то, что хочу, — если ты еще не понял.

Мэгги вновь полезла в дипломат и на сей раз вытащила оттуда визитную карточку, которую показала Карлу.

— Здесь внизу написан номер моего мобильного телефона. Если я тебе понадоблюсь — позвони. И даже не пытайся обратиться в «Апекс». Не оставляй свое имя на автоответчике. И думать не смей о том, чтобы прийти сюда без моего приглашения. А если я и позову тебя, то только исключительно по делу. Официально мы не знакомы. Официально ты не существуешь.

Она протянула ему визитку. На долю секунды ее рука задержалась в ладони Карла. Когда женщина заговорила вновь, ее низкий голос звучал чуть хрипло и сексуально:

— Но неофициально, Карл, я, может, и пересплю с тобой.

Грэнвилл поставил статуэтку «Оскара» на место, взял визитную карточку и засунул ее в карман рубашки.

— Зовите меня Грэнни, — произнес он.



Несколько лет назад, едва переехав в Нью-Йорк, чтобы стать писателем, Карл представлял себе тот день, когда ему наконец удастся продать свой первый роман. Это не было пустыми мечтаниями — Грэнвилл много работал над книгой, оттачивая и совершенствуя каждую деталь. После долгих раздумий он решил, что обязательно сделает три вещи.

Во-первых, позвонит матери и поделится с ней новостью. В конце концов, именно мать верила в талант Карла больше всего, а в последнее, очень долгое время только она и поддерживала сына. Отец? Он считал, что Карлу давно пора окончить какую-нибудь хорошую школу бизнеса и найти приличную, ответственную работу. Желательно в коммерции.

Во-вторых, он закажет роскошный обед на одного в маленьком итальянском ресторанчике на Западной Семьдесят девятой улице, неподалеку от дома. Карлу очень нравился этот ресторан, и он частенько туда наведывался. Грэнвилл знал точно, что закажет: зеленый салат, равиоли с домашними колбасками, а на десерт канноли и бутылку кьянти.

А в-третьих, он и его дама сердца разопьют бутылку дорогущего шампанского. Поднимут бокалы за успех романа, а потом будут до утра заниматься любовью.

Вдруг Карл понял, что прекрасная мечта по-прежнему несбыточна. Дела обстояли из рук вон плохо — мама умерла четыре года назад, в помещении любимого ресторанчика устроили обувной магазин, и у него не было подруги. Никакой. «Странно, как все оборачивается», — подумал он.

Карл было решил позвонить отцу и сообщить приятную новость, но тут же отказался от этой идеи. Собрался сообщить Аманде, но тоже передумал. Случилось так, что в целом мире не нашлось ни одного человека, который смог бы разделить его радость.

Чертовски странно.

И потому Карл отправился домой легкой, пружинистой походкой с пятьюдесятью тысячами долларов в кармане. По дороге зашел в «Ситибанк», чтобы положить деньги на счет. Затем купил бутылку шампанского в винном магазине на Бродвее. Он один ее выпьет. Уж это-то он сделает, и пошло все к черту!

Странно, но когда Карл уже был возле своей квартиры, его ноги словно сами собой устремились наверх. Он поднялся еще на один пролет, к двери Тонни. А почему, собственно, и нет? Она просто потрясающая. Такая милая и, главное, совсем рядом. Он собрался было постучать, как вдруг дверь распахнулась настежь и из квартиры выбежала девушка, на ходу ища ключи. Она явно нервничала, торопилась, дыхание сбилось от спешки. Тонни удивленно уставилась на Грэнвилла, словно спрашивая, что принесло молодого человека на ее порог.

— Вам что-нибудь нужно? — спросила она наконец.

— Вроде того, — ответил Карл. — Я ищу, с кем бы отпраздновать. Видите ли, я написал роман и…

— Классно! Страшно хочу все услышать, но у меня через пятнадцать минут проба для сериала «Все мои дети», а я еще ни одну страницу не просмотрела, им нужна новая женщина-вамп, такая классная роль, и… о боже, как я выгляжу?

Девушка забрала волосы наверх и надела черное обтягивающее мини-платье. Эффект был весьма впечатляющим.

— Выглядишь так, что если не получишь роль, то там одни придурки!

— Ты просто лапочка! Спасибо! Пока! И поздравляю!

И девушка понеслась вниз по лестнице со всей скоростью, которую ей позволяли высоченные, неустойчивые шпильки.

Грэнвилл вздохнул и какое-то время постоял в опустевшем коридоре, чувствуя себя глуповато. Затем пожал плечами, размышляя, хорошо это или плохо, когда тебя называют лапочкой, и отправился домой.

Карл открыл дверь и, еще ничего не видя, почувствовал что-то странное. Он шагнул внутрь и резко повернулся влево.

На его кровати сидел какой-то мужчина и курил длинную тонкую сигару.

— Вы захватили шампанское, Карл. Весьма предусмотрительно. Послушайте, а где у вас все пепельницы? Ни одной не могу найти.

Карл, испуганный, судорожно сглотнул. Незнакомец держался спокойно, непринужденно улыбаясь. Однако в нем было нечто такое, от чего волосы на затылке начинающего писателя зашевелились.

— Я не курю, — бросил Грэнвилл.

Мужчина недовольно хмыкнул, и Карл вдруг пожалел, что у него нет с собой ничего существеннее, чем миниатюрный складной швейцарский нож, который он носил в кармане еще со школьных времен. Там только лезвие длиной в пару дюймов и еще пилочка для ногтей. Пальцы Карла крепче обхватили горлышко бутылки. Сойдет за оружие.

— Что вам надо?

— Для начала — чтобы вы закрыли дверь, — сказал незваный гость. С кровати он не двинулся.

Карл внезапно осознал, что в комнате тень и полумрак. Кем бы ни был неизвестный, шторы он задернул.

— Слушайте, у меня нет с собой денег и…

— Закрой дверь, Карл.

Человек повторил приказание спокойно, не повышая голоса. Не было необходимости. Он полностью контролировал ситуацию.

Карл закрыл дверь и остался стоять рядом с ней.

— Вот молодец. Теперь подойди к письменному столу, зажги свет и сядь лицом ко мне.

Карл повиновался и сел на вращающееся кресло. Незнакомец встал, и Карл заметил, что гость выше его ростом, под два метра, и мощного сложения. Руки визитера были огромными. Движения — четкие, скупые и изящные, как у танцора. На вид ему было лет тридцать пять. Короткая стрижка «ежиком», ухоженные усы и очки в массивной оправе. Элегантная, но слегка претенциозная одежда — шелковый желтовато-коричневый костюм в мелкую ломаную клетку, полотняный жилет, шелковая, в мелкий рубчик рубашка цвета лаванды и желтый галстук в горошек.

Мужчина подошел к входной двери и запер ее, по пути остановившись, чтобы стряхнуть пепел с сигары в кухонную раковину.

— Как вы сюда попали? — требовательно спросил Карл.

Легкая усмешка пробежала по губам незваного гостя.

— Пришлось потрудиться, признаю. Ушло почти шесть секунд. Тебе, Карл, стоит разориться на замок поприличнее. На него может уйти около минуты, в зависимости от конструкции дверной рамы.

Примерно девяносто лет назад, когда старинный городской дом еще не поделили на отдельные квартиры, там, где сейчас была студия Карла, находилась гостиная. С тех времен в комнате остались встроенные дубовые книжные шкафы с застекленными дверями и неработающий камин. Когда-то потолок украшала люстра, сейчас с него свисала тяжеленная боксерская груша красного цвета. Карл купил ее на другой день после того, как Аманда укатила в Вашингтон. Прошло почти три месяца, пока Грэнвилл наконец понял, что эти два события каким-то образом связаны. Остальная меблировка была весьма скромной — огромная железная кровать, которую привезли из сумасшедшего дома где-то в северной части Нью-Йорка, и обшарпанный письменный стол-бюро с откидывающейся крышкой, который когда-то принадлежал начальнику железнодорожной станции. Еще в комнате был маленький обеденный столик, ничем не примечательный, зато очень дешевый. Он стоял у эркерного окна.

Незнакомец подошел к окну, чуть отодвинул занавеску и внимательно изучил улицу. И только тогда Карл заметил что-то. Под дорогим шелковым пиджаком, над белым жилетом.

— У вас пистолет, — медленно произнес Грэнвилл.

— Угу, — согласился незваный гость. — А тебе что, не нравится оружие?

— Нет, — ответил писатель.

Визитер сочувственно покачал головой.

— Придется привыкать. Советую.

Карл промолчал. Впервые незнакомец стал проявлять признаки нетерпения.

— Нам надо заняться делом.

Видя, что писатель не двигается, а просто с любопытством его рассматривает, мужчина добавил:

— Задание очень срочное. Я полагал, что с этим все ясно.

Карл с облегчением вздохнул. Ощущение было такое, словно это первый глоток воздуха за долгие месяцы.

— Вы — Гедеон.

— Я — Гарри Вагнер, — поправил мужчина, попыхивая сигарой. — Сокращенно от имени Гаррисон, не Гарольд. И я вовсе не Гедеон, а, как это принято называть в некоторых кругах, связующее звено. Звучит несколько старомодно, не правда ли? Какой-то налет романтизма, тайны трепетного девичьего сердца. Не совсем уместная здесь аналогия, как ты считаешь?

— Не знаю.

— Тогда послушай меня. Тут нет никакой любви, Карл. Совсем. Просто люди имеют друг друга.

С этими словами Вагнер с силой врезал по груше справа, словно ставя точку.

— Какие люди?

— Хороший ход, Карл. Ценю твою настойчивость. Но мне сказали, что эту часть нашей маленькой сделки ты тоже понял — никаких вопросов.

Грэнвилл бросил на незваного гостя сердитый взгляд. Положение вещей ему весьма не нравилось. Откуда взялся этот придурок? В какое дерьмо он сам вляпался? Молодой человек вспомнил, что у него есть визитка с номером мобильника Мэгги. Он схватил телефон и набрал несколько цифр.

Мэгги ответила после первого звонка.

— Что случилось, Карл?

Грэнвилл застыл от неожиданности.

— Как вы узнали, что это я?

— Этот номер я не давала никому, кроме тебя, — нетерпеливо произнесла редакторша. — Короче, что тебе нужно?

— В моей квартире какой-то огромный белый тип в жутком галстуке…

Неожиданно Карл почувствовал руку Гарри на своем запястье. Нельзя сказать, что это было легкое прикосновение, скорее железная хватка. Мощный зажим, причиняющий страшную боль. Каким-то образом незваный гость очутился посредине комнаты. Карл не заметил движения, не услышал ни шороха. И все же верзила стоял рядом, сокрушая кости правого запястья Карла с такой легкостью, словно сминал бумажный стаканчик. Карл посмотрел в глаза Гарри и очень испугался.

— Попроси ее не вешать трубку, — сказал Гарри Вагнер.

Гигант говорил шепотом, словно из вежливости не хотел, чтобы редакторша подумала, что он вмешивается в их разговор. Карл помедлил с ответом, и тогда Гарри сдавил его руку еще сильнее. От боли на глаза Грэнвилла навернулись слезы.

— Не вешайте трубку, — выдохнул он в телефонную трубку.

— Черт подери, что там у вас происходит? — осведомилась Мэгги визгливо.

— А теперь положи трубку на стол, — потребовал Гарри.

На сей раз Карл подчинился беспрекословно. Трубка оказалась на столе.

— Слушай меня внимательно, — продолжил Гарри. В эту минуту он походил на учителя средней школы, объясняющего группе не слишком сообразительных учеников задания контрольной. — Я очень трепетно отношусь к своей одежде. Наверное, ты считаешь себя остряком. Что ж, обычно я не возражаю. Ценю юмор, особенно к месту.

— Приятно слышать, — заметил Карл, но, почувствовав, что Гарри сжал его руку еще сильнее, решил, что лучше помолчать.

— Мне не нравится, когда другие потешаются над тем, что на мне надето. Я горжусь своей одеждой. Она очень дорогая, и многие вещи сделаны на заказ. Я понимаю, что ты творческая личность, именно потому тебя и наняли. Более того, я делаю скидку на твой писательский темперамент. Тем не менее если ты еще раз попытаешься высмеять мою манеру одеваться, я сделаю тебе больно, несмотря на все уважение к твоему таланту и способностям. И эта боль — ничто по сравнению с той, которую ты испытаешь. Тебе будет очень больно. А теперь подними трубку и закончи разговор.

Гарри отпустил руку Карла. Тот ничего не стал говорить в ответ. Гарри Вагнер выразил свою точку зрения весьма эффективно.

Едва удержавшись от того, чтобы не потереть покрасневшее запястье, Карл поднял трубку.

— Что это вы там делаете, два придурка? — спросила Мэгги.

— Да ничего особенного, — ответил Карл.

— Тогда в чем проблема? Я говорила, что материалом тебя обеспечат.

— Да, я его получил.

— Значит, все в порядке.

— Более чем, — согласился Грэнвилл. — У вас прекрасная служба доставки.

— И не звони мне по пустякам! — рявкнула редакторша и дала отбой.

— Спасибо на добром слове. Я оценил, — поблагодарил Вагнер, затянувшись сигарой и выпуская в воздух облачко дыма.

— Можно кое-что сказать?

— Конечно, все, что угодно. Ну или почти все.

— Мы пришли к выводу, что ты можешь причинить мне боль, а возможно, даже пристрелить, если сочтешь нужным, — произнес писатель. Неожиданно он почувствовал, как волна ярости захлестывает его. И наплевать на то, что этот мудак может с ним сделать. — Но все-таки это мой дом, а я терпеть не могу, когда в нем кто-нибудь курит вонючие сигары. Так что немедленно выбрось эту дрянь. Сейчас же.

Вагнер вздохнул, однако после некоторого размышления кивнул головой.

— Вполне справедливо, — заметил он.

Сосредоточенно затянулся напоследок, перекатывая сигару в пальцах. Потом сунул окурок в раковину и подошел к платяному шкафу. Распахнул дверцу гардероба и копался в нем до тех пор, пока не нашел деревянную вешалку. Взяв ее, Вагнер назидательно сообщил:

— Нет ничего хуже для одежды, чем проволочные вешалки.

Он снял пиджак и аккуратно повесил его на плечики, которые потом пристроил на вешалке для шляп у входной двери. Затем Гарри Вагнер расстегнул ремень и молнию на брюках и стянул штаны.

Плотный конверт из коричневой оберточной бумаги размером двадцать три сантиметра на тридцать обхватывал его мускулистое левое бедро.

Хирургический пластырь не давал пакету упасть. Вагнер нагнулся и сорвал клейкую ленту, захватив при этом изрядное количество волос. От боли он поморщился.

— Терпеть не могу эту часть задания, — сказал он.

Затем привел одежду в порядок и распечатал конверт.

Внутри лежали ксерокопии страниц чьего-то, по-видимому, старого дневника, газетных вырезок, а еще копии каких-то заверенных печатями документов, скорее всего свидетельств о браке и рождении. Еще там было с полдюжины написанных от руки писем, вернее, их ксерокопий.

— Работать мы будем так, Карл. Ты тщательно и внимательно изучаешь материал до тех пор, пока не запомнишь каждую мелочь. Имена людей и названия городов замазаны. И даже не старайся их разобрать. Проступок похуже, чем насмешка над моим галстуком. Никогда не пытайся узнать, кто на самом деле эти люди или где происходили описываемые события.

— Если я не буду знать, о каких людях или местах идет речь, как же у меня получится?..

— Подходи творчески. Сам их придумай. Разве не за это тебе платят такие большие деньги? Здесь предостаточно описаний, это поможет. Поверь мне, недостатка в материале у тебя не будет.

— А если я вдруг кому-нибудь это покажу? Попрошу, чтобы они разузнали подлинную историю?

— Во-первых, Карл, я здесь именно для того, чтобы подобное не произошло. И, как ты сам убедился, я неплохо справляюсь. А во-вторых, мне не разрешено оставлять документы у тебя или позволить тебе снять с них копии.

Карл кивнул.

— Но заметки-то я делать могу?

— Конечно, — ответил Вагнер.

— Хорошо, а то экзамен по скоростному чтению мне сдать так и не удалось. Вопрос: а чем займешься ты, пока я буду изучать бумаги?

— Ответ: стану наблюдать за тобой.

Карл посмотрел на стопку документов и нахмурился.

— Может занять несколько часов.

— Я очень терпеливый. Кроме того, мне некуда спешить.

Вагнер сел на кровать, скрестил руки на груди и уставился на Карла немигающим взглядом. Даже узел галстука не ослабил!

— Когда ты закончишь, — продолжил Гарри, — я заберу весь материал и уйду.

— Буду по тебе скучать, — язвительно произнес Карл.

— Сразу после моего ухода начни работу над книгой. Когда вернусь — возьму то, что успеешь написать, и подкину тебе еще материала.

— И когда это произойдет?

— Узнаешь, когда встретишь меня здесь.

После подобного заявления Карл решил было отказаться от всей затеи, но затем вспомнил о своем романе и о пятидесяти тысячах долларов, которые положил в банк. Еще он подумал о Мэгги Петерсон, о том, как она заявила, что книга «Гедеон» изменит ход истории.

— Гарри, судя по всему, ты далеко не глуп.

— Спасибо за комплимент. Я польщен.

— Ты хоть понимаешь, что все это чертовски странно?

— Мир вообще чертовски странная штука, а пока мы разговариваем, он становится еще страннее, — ответил Вагнер и снова слегка усмехнулся. — Ну, приступай.



В нижнем ящике письменного стола Карл разыскал чистый блокнот и начал читать дневник. Задача была не из легких. Неразборчивый почерк, бледные, скачущие строки, бессвязный, полуграмотный текст. Содержание тоже оставляло желать лучшего — Грэнвилл с трудом следил за ходом описываемых событий. А еще Карлу мешало присутствие верзилы, который сидел поблизости и пристально следил за ним, похожий на ухоженную хищную птицу. Требовалось время, чтобы к этому привыкнуть. Привыкнуть ко всему, что случилось.

Все же работа есть работа, сказал Карл сам себе. Это все равно, что забросить решающий мяч за пару секунд до конца игры и вырвать победу у соперника. Ты входишь в зону, блокируешь все остальные мысли и эмоции и попадаешь в кольцо.

Карл Грэнвилл сосредоточенно читал и делал заметки. Вскоре писатель уже не обращал внимания на Гарри Вагнера, который, в свою очередь, был молчалив и неподвижен, словно дерево. Он ни разу не попробовал откашляться или как-нибудь еще напомнить Карлу о своем присутствии. Он знал, что Грэнвилл и так помнит.

Спустя несколько часов Карлу потребовалось ополоснуть лицо холодной водой, чтобы освежиться. Вагнер не возражал, но потребовал оставить дверь открытой. Когда Карл наклонился к раковине, его голова кружилась от усталости. Что за бумаги пришлось ему читать? По-видимому, дневник какой-то женщины. Почерк и правописание свидетельствовали о необразованности, содержание же указывало на то, что она была бедна, как церковная мышь, и ничего собой не представляла. Но как ее зовут? И кто эти люди, о которых она повествует? Неужели кто-то из них стал известным человеком? Мэгги упомянула, что ее осведомитель, Гедеон, находится в Вашингтоне. Значит, эти записи имеют отношение к политике. Но какое? Пока ничего из того, что Карл успел прочитать, не смогло бы никому причинить вреда. Все происходило так давно и так далеко отсюда. Далекие, размытые образы людей в далеком неизвестном месте.

И кем на самом деле был Гарри Вагнер? Телохранителем? Детективом? Шпионом?

Карла обуревало любопытство. Да и неудивительно.

Вагнер готовил на кухне кофе. Пока закипала вода — «Электрический чайник, Карл, вот в чем секрет», — Гарри воспользовался туалетом, не закрыв за собой дверь. Кроме того, он потребовал, чтобы Карл все это время находился на кухне, подальше от секретных материалов.

Неожиданно Карл почувствовал, что проголодался, и полез в холодильник в поисках съестного. Там не нашлось ничего, кроме наполовину съеденного сэндвича с индейкой из ресторанчика «Мама Джой» на Бродвее. Бутерброду было не меньше недели, а может, и все десять дней.

— Будешь половину? — предложил Грэнвилл верзиле, когда тот вышел из туалета.

Вагнер с видимым отвращением посмотрел на еду.

— Нет уж, я лучше съем собственную подошву.

— Отлично, мне больше достанется.

Когда кофе был готов, Карл налил по чашке себе и Вагнеру. Оба предпочитали напиток без молока. Вагнер вновь сел на кровать и, прихлебывая кофе, стал ждать, когда Грэнвилл вернется к работе. Карл медленно съел сэндвич, чуть нагнувшись над кухонной раковиной, выпил кофе и налил себе еще.

Затем снова принялся за работу.

Наконец молодой человек закончил. При всем желании, он больше ничего не смог бы запомнить. Глаза слезились от напряжения, а в голове вертелись описания людей и местностей, обрывки диалогов, воспоминания и наблюдения неизвестной женщины, наивные и безыскусные. Карл отложил дневник в сторону и тяжело вздохнул. Он изучал записи больше шести часов.

— Уже достаточно? — вежливо осведомился Вагнер.

Карл молча кивнул.

Вагнер проворно собрал бумаги, засунул их обратно в плотный конверт и прикрепил его к ноге лейкопластырем, который предусмотрительно захватил с собой. Надев пиджак, Гарри подошел к окну и внимательно осмотрел улицу. По-видимому, осмотр его вполне удовлетворил, и он, не прощаясь, направился к входной двери.

— Гарри, можно тебя о чем-то попросить? — осведомился писатель.

— Конечно, Карл.

— В следующий раз постучись, ладно?

Вагнер усмехнулся.

— Я подумаю, — сказал он и ушел.

Карлу нужно было выпустить пар. Он снял одежду, оставшись только в трусах и кроссовках. Затем надел боксерские перчатки и около получаса молотил грушу обеими руками, пританцовывая вокруг нее на цыпочках и пыхтя от напряжения. Наконец он совершенно выдохся, по голой груди ручьями стекал пот. Карл принял душ, сначала горячий, потом холодный. Наполнил высокий стакан льдом и налил в него остатки кофе, добавил туда ложку мороженого с шоколадной крошкой. Вернулся к письменному столу и приступил к чтению своих записей, прихлебывая освежающий напиток. Перевернув последний лист, молодой человек включил компьютер и создал новую папку под названием «Гедеон», которую разделил на двенадцать файлов-глав. Открыл первую из них, зажмурил на миг глаза и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, настраиваясь на нужный лад.

А затем Карл Грэнвилл начал писать книгу.

4

Райетт сбежала с Билли Тейлором, потому что из всех знакомых парней он один мог ее рассмешить. Девушка встречала молодых людей, от чьих поцелуев дрожь пробегала по ее телу, когда она занималась с ними любовью возле точильной мастерской при свете луны. Ей попадались придурки, которым за их вранье хотелось как следует врезать и с которыми она тоже занималась любовью лунными ночами у точильной мастерской. Но ни с кем она так не смеялась, как с Билли Тейлором.

Честно говоря, существование четырнадцатилетней Райетт в городке Джулиен, штат Алабама, вообще мало располагало к веселью.

Райетт родилась ровно через год после печально известного падения курса акций на американской фондовой бирже в 1929 году. Ее отец, Энос Бодроу, был коммивояжером и едва сводил концы с концами. Великая депрессия не слишком повлияла на жизнь Эноса. Благодаря кризису стало ясно, что на самом деле Бодроу опередил время — чтобы сравняться с ним в невезении, стране потребовалось несколько лет.

Отец не уставал говорить о старых добрых временах, когда достаточно было постучать в дверь и раскрыть чемоданчик с образцами товара, а потом только складывать в карман денежки, которыми покупатели щедро осыпали торговца. Райетт наслушалась рассказов о той славной поре, но сама ничего не помнила. На память приходило лишь то, как отец пытался продавать энциклопедии неграмотным белым, пылесосы — неграм, живущим в домах с глиняными полами, и страховые полисы на все случаи жизни всем, кого встречал. Однако жителей маленького городка страхование не интересовало. Если вещи ломались, их почти всегда можно было починить, а если уж говорить о смерти, то мысль о ней не слишком беспокоила местных обитателей. При жизни неприятностей гораздо больше.