Но вскоре Марикита подняла голову: прямо у нее над ухом била копытом лошадь. Цыганка увидела двух всадников. Один из них с участием глядел на нее. Он спрыгнул с коня, протя­нул руку и помог девушке подняться.

– Что с тобой, бедняжка? – спросил он. – Почему ты так плачешь?

Голос всадника был нежен и ласков, сам он – молод и хо­рош собой. Его лицо было не таким загорелым, как у испанцев.

Марикита старалась вспомнить, где она видела этот прямой, открытый взгляд, невольно внушающий доверие.

Всаднику ее мордашка тоже показалась знакомой.

– Я узнал тебя, – сказал он, подумав. – Я тебя встре­тил на дороге из Сеговии в Мадрид. Тогда ты от меня убежа­ла – теперь же все расскажешь, не уйдешь!

Но это была не угроза: молодой человек говорил весело и благодушно.

– Только скажи сперва, отчего ты плачешь. Кто-нибудь обидел тебя? Так назови мне имя этого негодяя – и он дорого заплатит за твои слезы!

Откуда эта таинственная незримая связь двух незнакомых людей? При первом же звуке его голоса она поняла, что он благороден и добр. При одном только виде ее слез он не толь­ко проникся горячим сочувствием, но и немедленно бросился ей на помощь.

– Нет, – отвечала она ему, – мне не на кого жаловаться.

– В чем же дело? Ты голодна? Вот мой кошелек…

Он вынул из-за пазухи шелковый мешочек. Сквозь доро­гую материю просвечивали золотые монеты. Глаза цыганки ши­роко раскрылись и засверкали, как раскаленные угли.

Отчего? От алчности? Всадник так было и подумал. С огорченной улыбкой он протянул цыганке золотую монету, но та не взяла ее.

Она оттолкнула протянутую руку:

– Мне не нужно того, что там лежит, покажи мне только сам кошелек.

– Зачем?

– Покажи – я прошу тебя!

Это была не просьба, а крик души, вырвавшийся из. трепе­щущей груди. Молодой человек протянул кошелек.

На нем был вышит герб: в лазоревом поле серебряное стро­пило, сопровожденное тремя головами мавров натурального цве­та две над одной; щит поддержан двумя золотыми леопардами с червлеными[66] горизонтальными полосами и червлеными же когтями; над щитом маркграфская корона. На другой стороне кошелька красовалось имя владельца.

В геральдике Марикита не разбиралась и герб долго не разглядывала, но, прочитав имя, она побледнела и выронила ко­шелек из рук. Если бы всадник не поддержал ее, она бы и са­ма рухнула на землю.

– Шаверни!.. – прошептала она, когда немного пришла в себя.

– Да, я Шаверни. Черт! Откуда ты меня знаешь?

Цыганочка выпрямилась, успокоилась и негромко сказала:

– Донья Крус ждет вас.

Маркиз так и подскочил:

– Донья Крус?! Вот это славно, провалиться мне к чер­тям! Ты знаешь, где донья Крус?

– Да, я знаю, где мадемуазель де Невер с доньей Крус. Вот только не знаю, где шевалье де Лагардер: я жду его здесь с самого полудня, чтобы отвести к ним. Если он не придет – все пропало.

Маркиз испустил радостный клич – так ржет боевой конь, почуяв запах пороха.

– А вот и нет, милая моя! – воскликнул он. – Совсем не все пропало! Пойдем со мной – здесь толком не погово­ришь. Расскажи мне все, что тебе известно, и хотя шпага моя не сравнится с клинком Лагардера, ее, думаю, хватит, чтобы освободить молодую герцогиню и будущую – я надеюсь – маркизу.

Он кинул поводья слуге, взял цыганочку под руку и увлек ее в ближайшую харчевню.

Цыганка, уверившись, что перед ней – друг Лагардера, выложила ему все, что произошло с тех пор, как сама она по­встречала Анри; девушка поведала о событиях в Мадриде, со­общила, что Кокардас хорошо запомнил того аквадора, который дал ему стакан воды, а главное – рассказала о Пенья дель Сид, где две пленницы ожидали освобождения.

Маркиз упивался ее словами, любовался огнем ее взглядов и отвагой, одушевлявшей ее. Когда Марикита закончила, он пожал ей руку – нежно и целомудренно, словно в благодарность за спасенную жизнь.

– Что же теперь предпринять? – спросил он. – У меня только двенадцать часов, затем я должен вернуться в армию. Впрочем, с тех пор как я впервые увидал этого дьявола Лагардера и полюбовался на то, что он вытворял у регента, я понял, что за двенадцать часов можно успеть немало. Я, правда, всего-навсего Шаверни. Но я сделаю все, что ты скажешь, даю тебе слово!

В глазах маленькой цыганки сверкнула молния.

– Надо убрать с дороги Пейроля! Возможно, придется его убить! Ты решишься на это, если будет нужно?

– Я-то? – рассмеялся маркиз. – Бывают, правда, мо­менты, когда я и мухи не способен обидеть, но Пейроля я с радостью прикончу в любую минуту – у нас с ним старые счеты! Если я сегодня услышу его предсмертный хрип, увижу свою шпагу в его груди да еще в придачу найду донью Крус, мне в один день привалит столько счастья, сколько иным не найти за целую жизнь!

– Так поезжай в Пенья дель Сид. Ты доберешься туда поздно ночью. Постучи пять раз в большую дверь, и мой отец тебе откроет. Ты скажи ему просто: «Меня прислала ваша дочь Марикита. Возьмите вашу шпагу, герцог, – и смерть Пейролю!»

– Герцог? Кто же твой отец?

– Это неважно… Интенданту Гонзага он не назвал своего имени… Впрочем, тебе я откроюсь: мой отец – испанский гранд дон Педро Гомес-и-Карвахал де Валедира, изгнанный из Мадрида за слишком дерзкий разговор с Альберони.

– А ты цыганка? Ничего не понимаю…

– Многие не понимают; обещаю – потом поймешь. Ког­да вы с отцом сделаете то, что я тебе сказала, он отведет тебя на второй этаж башни. Там ты встретишь мадемуазель де Не­вер и донью Крус – и все вы останетесь ждать нас с Лагардером. Нам надо знать, где искать вас.

– А чем займешься ты?

– Буду его искать. Я помогу ему обрести счастье. Не бе­да, что судьба приведет тебя к цели первым. Мы не должны забывать, что и он разыскивает свою невесту.

– Я первым делом ищу молодую герцогиню Неверскую, мою кузину, – заметил Шаверни. – Мои собственные дела – это уже потом. Разве донья Крус не сказала тебе этого?

– Прежде всего, – отвечала цыганка, – донья Крус мне сказала, что любит тебя.

– Возможно ли?

– Это так. Садись на коня и скачи во весь опор. Передай им, что я не встретила Лагардера у Новой башни, но сдержу свое слово и приведу его. Я найду его хоть на краю света, хоть ценой собственной жизни, но, если я не погибну, молодая гер­цогиня скоро увидит своего нареченного. Твое же дело – ох­ранять их обеих, пока он не явится, и шпага моего отца будет заодно с твоей.

Она подробно объяснила ему, как ехать в Пенья дель Сид, и Шаверни, вскочив на коня, умчался галопом, окутанный клу­бами пыли. Он еще раз обернулся, послал отважной девушке воздушный поцелуй своей изящной рукой и скрылся. Это был поцелуй благодарности и надежды…

Маркиз исчез вдали, а Марикита погрузилась в раздумья. Почему на условленное место явился Шаверни, а не Лагардер? Почему шевалье не посадил ее сегодня, как тогда, в Панкорбо, к себе на седло? Увы! Где же он? Где его теперь искать? С тоской думала об этом Марикита, бродя по улицам и расспра­шивая всех, кто мог бы ей хоть чем-то помочь.

Отвечали ей все больше бранью да шуточками, так что уз­нать ей удалось немного. В конце концов она заключила, что Лагардера с товарищами в Сарагосе не было: их не видели ни у одних ворот.

Понурив голову, с тяжелым сердцем Марикита отправи­лась искать ночлег. Вдруг неподалеку от нее послышались кри­ки; из-за угла показался королевский гонец на коне, а за ним с воем и воплями высыпала толпа. Маленькая цыганка еле успела прислониться к какой-то двери и стала прислушиваться, пыта­ясь понять, что же значит весь этот шум.

Гонец на всем скаку разбрасывал афишки; люди хватали их на лету, рвали друг у друга из рук. Цыганочка тоже поймала одну. На девушку набросились, стали отнимать лис­ток, но она скатала его в комок, засунула за корсаж, убежа­ла в укромный уголок, расправила бумагу и углубилась в чтение.

Едва Марикита развернула афишку, как ей показалось, что чья-то железная рука сдавила ей горло. Объявлялось, что Франция и Испания находятся в состоянии войны. Всем фран­цузам, пребывающим во владениях его католического величества, предписывалось покинуть их в двадцать четыре часа под страхом тюремного заключения или даже смерти.

Чем грозила эта новость Лагардеру и его товарищам, Ша­верни, Авроре, донье Крус?

Марикита не могла думать об этом без дрожи, а посовето­ваться было не с кем. Если шевалье де Лагардер вернется во Францию, так и не узнав, где скрывается его невеста, отыщет ли он ее когда-нибудь? А самой цыганке представится ли слу­чай привести их друг к другу?

Этой ночью бедная девушка опять не могла уснуть: ум ее был занят всевозможными химерическими, совершенно неосу­ществимыми планами. Нужно было все продумать заново – и склеить то, что было разбито вдребезги из-за отсутствия Ла­гардера на условленном месте.

Впрочем, кто знает, быть может, он услышал об объявле­нии войны еще в Сеговии и сразу же пересек Пиренеи? А вдруг он попал в ловушку, расставленную Гонзага, и теперь, в тот миг, когда Марикита готова была вести Анри навстречу его счастью, завоеванному ценой стольких тягот, трудов и опасностей, он томится в темнице, из которой не скоро вый­дет… если выйдет вообще?

Перед глазами цыганочки возникло кроткое лицо Авроры де Невер. Молодая герцогиня словно упрекала Марикиту, так и не сдержавшую обещания вернуть невесте Лагардера свободу и блаженство любви…

– Да и доедет ли Шаверни? – волновалась девушка. – А если доедет – что с ним станется во вражеской стране? Что делать моему отцу? Как сделать выбор между долгом патриота и долгом хозяина, что велит предоставить приют и ока­зать покровительство каждому гостю, посланному судьбой? Вчера отец с радостью помог бы маркизу, но сегодня он уже не вправе этого делать.

Положение казалось безвыходным.

«А как быть мне? – думала Марикита. – Вернуться в Пенья дель Сид? Искать Лагардера – даже во французских войсках? Но сейчас он не сможет покинуть армию…»

Девушка жестоко страдала, и страдания ее еще умножи­лись, когда она вспомнила: Шаверни тоже говорил, что ему нужно возвращаться в полк… Не сочтет ли он за благо бежать с обеими девушками во Францию? А может, Гонзага перевез своих пленниц в Мадрид и теперь сам стережет их?

Она долго размышляла, что же ей предпринять, и наконец, как истая цыганка, решила послушаться голоса судьбы: «Если мне суждено попасть в беду – значит, я ее не избегну. До сих пор я старалась как могла. Теперь цель моя – отыскать Лагардера, и этой дорогой надо идти до конца».

Тем временем Шаверни галопом мчался на своем коне в Пенья дель Сид; судя по объяснениям Марикиты, до замка оставалось не более двух миль. Уже давно наступила ночь; из-за темноты маркизу приходилось ехать медленнее, чем хотелось бы.

Чем дальше он продвигался, тем больше ему бросалось в глаза необычное для столь позднего часа оживление, царившее в деревнях, миме которых он проезжал. Ему попадалось все больше освещенных домов, все полнее были харчевни, все гуще толпы на площадях – люди размахивали руками и замолкали, завидев маркиза.

«Что бы все это значило? – удивлялся Шаверни. – Ку­да ни глянь, у всех ружья… Но скромность не позволяет мне предположить, что все пули предназначены исключительно для меня! Что же тогда происходит?»

Но в неведении он пребывал недолго. Почуяв опасность и запах пороха, лошадь маленького маркиза встала на дыбы, а сам он счел за благо извлечь шпагу из ножен. Он был готов даже к тому, что вот-вот в темноте блеснет несколько вспышек и вокруг него засвистят пули. Дорога здесь проходила по узко­му ущелью – самое место для засады.

«Не готовится ли второе Панкорбо? – промелькнуло в го­лове у Шаверни. – Ну что ж! Тогда я клянусь последовать примеру Лагардера и проложить себе путь по трупам врагов!»

Маркиз прислушался: ему показалось, что справа зашевели­лись ветки. Луна пряталась за черными тучами; в ущелье царил непроглядный мрак.

Маркиз пришпорил коня, готовый снести любое препятст­вие со своего пути. Но далеко он не проехал: вскоре лошадь встала как вкопанная перед живой стеной.

Из зарослей вылез человек, за ним другой, третий, четвер­тый… Нашему смельчаку предстояло разметать человек двад­цать!

– Стой, кто идет? – крикнул один из испанцев.

– Какое тебе дело, разрази тебя гром?! – сердито отве­тил Шаверни. – Я полагаю, дворянин никому не обязан да­вать отчета, кто он и куда едет.

Для обычного времени теория была недурна, но сейчас практика ее явно опровергала. Лошадь не слушалась узды: кто-то мертвой хваткой вцепился ей в морду. Шаверни заметил вокруг себя с дюжину теней – и все эти люди были вооружены!

– Сопротивляться бесполезно, – произнес тот же голос. – Нас много, от нас не уйдешь.

– И сколько же вас тут против нас двоих?

– Больше двадцати.

– Иначе сказать, восемнадцать трусов! – прогремел мар­киз. – Останьтесь втроем-вчетвером, тогда поговорим.

– Брось бахвалиться, нам твоя жизнь не нужна, – не­возмутимо отвечал испанец. – Скажи только, кто ты.

– Не скажу! Я с гордостью ношу свое имя и не привык называть его всяким бандитам вроде вас.

– Ты не француз?

– Француз, черт побери! – неосторожно воскликнул Шаверни. – И между прочим, у нас во Франции на людей нападают днем, и я, по крайней мере, вижу, кого отправляю на тот свет.

Не успел он договорить, как его стащили с седла и вырвали из рук шпагу.

– Возвращайся в Сарагосу, – крикнул маркиз слуге, – и передай той цыганке: я все равно доберусь до замка!

Слуга не заставил себя уговаривать (при всей преданности хозяину он не видел сейчас смысла ввязываться в драку) и по­вернул назад. Его проводили несколькими выстрелами, не при­чинившими ему, впрочем, никакого вреда.

– Чего же вам надо? – продолжал маркиз. – Защи­щаться я теперь не в состоянии, но зато могу сказать вам пару слов, которые вряд ли придутся вам по вкусу.

– Не о чем тут говорить, – произнес кто-то из испан­цев. – Ты француз, да еще и дворянин – вот и весь сказ.

– А почему вы считаете, что вправе хватать французских дворян? Вам нужен мой кошелек?

– Был бы нужен, мы бы его давно отобрали.

– Что-то я вас не понимаю. Вы не хотите меня грабить? Так кто же вы? Наемные мстители?

– Не наемные, а народные. Разве ты не знаешь, что французский регент объявил Испании войну?

– Спасибо за то, что сообщили мне эту новость, судари мои. Значит, завтра я буду иметь честь с новой шпагой в ру­ках стоять под знаменами Франции.

– Много болтаешь, – сказал главарь. – У нас и без те­бя дел хватает. Связать его!

Сказано – сделано. Шаверни с ног до головы опутали ве­ревками, связали руки за спиной и замотали поясом рот. В та­ком виде его погрузили на лошадь, один из испанцев взял ее под уздцы, и весь отряд двинулся куда-то по узкой дороге – увы! – безнадежно удаляясь от Пенья дель Сид.

Чтобы объяснить, каким образом Шаверни наткнулся на засаду, нужно рассказать вот о чем. Одновременно с королев­ским глашатаем, который отправился в Сарагосу и другие горо­да на севере Испании с вестью об объявлении войны, из Мадрида выехал еще один курьер, частный.

Этого курьера отправил не король и не Альберони, а лично Гонзага. Прежде всего посланец принца должен был сообщить новость Пейролю и передать, чтобы фактотум не покидал Пенья дель Сид, где ему ничто не угрожает.

И в самом деле – первый министр разослал всем местным властям приказ обеспечить содействие и поддержку господину де Пейролю и прочим особам, находящимся с ним в замке.

Но Гонзага сообразил также, что вокруг Пенья дель Сид можно расставить ловушки, куда обязательно попадет крупная и лакомая дичь. Если, к примеру, там объявится Лагардер – пусть узнает, каково искать невесту во вражеской стране. Если же не удастся поймать самого Лагардера – значит, в силки угодит Кокардас или Паспуаль, а может, и оба сразу… Гонзага был совсем не прочь отомстить за поражение, которое нанес ему гасконец, выскользнув из петли в Мадриде.

Итак, курьер выполнил вначале официальное поручение и мог теперь доложить своему хозяину, что мадемуазель де Невер чувствует себя лучше, а спасителей пока нигде не видно. Затем он до вечера ездил по окрестным деревням и распрост­ранял тайные инструкции, исходящие якобы от Альберони и предписывающие задерживать и отправлять в Мадрид всех французов, следующих к границе. Если в сетях случайно запу­тается какая-нибудь мелкая рыбешка, ее никогда не поздно бу­дет отпустить, но не исключено, что улов окажется куда более ценным…

Одним из первых в ловушку имел несчастье угодить Ша­верни.

Невеселы были мысли маркиза, пока его везли неведомо ку­да. С одной стороны, он злился оттого, что был так близко от Авроры и доньи Крус, но не смог повидать их; с другой – тревожился, не зная, что ожидает теперь его самого.

Впрочем, Шаверни чуял, что ко всему этому так или иначе приложил руку человек, которого он называл своим любезным кузеном. Но вызнать у своих похитителей побольше маркиз не мог: ведь ему, так сказать, надели намордник. И еще Шаверни мрачно думал, что завтра ему надлежит явиться в полк. Это было, учитывая распоряжение регента, делом чести для марки­за «Я должен прибыть в армию во что бы то ни стало, – думал он, – даже если не удастся повидать донью Крус».

Отряд шел уже более трех часов. Начинало светать. Мар­киз увидел, что его охраняют теперь всего шесть человек: ос­тальных отослали, решив, что и такой охраны довольно.

Это было весьма приятное открытие: хотя связанный и без­оружный Шаверни все равно не мог пока ничего предпринять, однако он убедился, что враги, считая его совершенно беспомощным, ослабили бдительность.

Дорога тянулась над обрывом. Лошадь Шаверни ступала по самому краю пропасти, дно которой маячило перед глазами маркиза. Обрыв был очень крутой, его склоны поросли редким кустарником, внизу тянулась узкая луговина, зажатая меж ост­роконечных скал. Попасть туда можно было лишь по пас­тушьей тропке.

Шаверни мечтал, чтобы его лошадь оступилась. Правда, скатываясь в эту бездну со связанными руками, он, скорее все­го, сломает себе шею… Но выбора не оставалось, а трусом маркиз не был.

Но лошадь все не спотыкалась. Тогда Шаверни решил по­мочь ей. Выбрав момент, он сильно ударил ее каблуком под брюхо – и дело было сделано: к величайшему изумлению конвойных, конь сорвался с обрыва и вместе с маркизом покатился по склону.

Как вы понимаете, падение было не из приятных. Рухнув на дно ущелья, лошадь, даже не заржав, тут же издохла. Ша­верни не видел ее гибели: от удара он и сам потерял сознание. Лишь через четверть часа, если не больше, маркиз пришел в себя.

Веревки, которыми он был опутан, тоже не выдержали этого сальто-мортале и лопнули. Шаверни были весь в крови, но жив и свободен.

Разумеется, маркиз потерял шпагу. Поэтому он не сумел, как хотел бы, отвесить вежливый поклон своим бывшим спут­никам. Те решили, что их пленник расшибся в лепешку; они стояли на краю пропасти и прислушивались, не раздастся ли оттуда предсмертный стон…

Итак, не имея возможности откланяться, маркиз с нахаль­ным хохотом помахал испанцам рукой:

– Поровней бы место выбирали, господа хорошие! До­рожные происшествия могут сослужить неплохую службу тем, кто умеет ими пользоваться!

XI. КОЗЛИНЫЙ ДОЛ

Явиться на свидание с Марикитой Лагардеру помешали весьма важные события.

В Сеговии ему нечего было делать. Раздобыв себе и своим товарищам лошадей, он отправился на север.

Ясной цели у шевалье не было. Он убедился, что Аврору прячут не в Мадриде, – но где же теперь ее искать? В На­варре, в Арагоне, в Кастилии? А вдруг девушек увезли в ка­кой-нибудь глухой уголок Каталонии? Тогда поиски будут долгими, трудными и почти безнадежными.

С вершины Монте-Кайо возле Каталаюда, откуда видна почти вся Испания, Анри оглядел расстилавшуюся перед ним страну. Возможно, он ожидал, что внутренний голос скажет ему: «Вот куда надо идти!»

Но этого не случилось… Меж тем солнце вставало из вод Леонского залива и начинало свой каждодневный путь, словно и не было на земле радостей и горя, надежд и разочарований, возвышенных сердец и пустых душ…

Вдали катила свои прозрачные голубые воды Эбро. На ка­ком берегу ждала Лагардера Аврора де Невер?

Шевалье был в отчаянии. С самой Байонны он ничего не знал о возлюбленной. Все его действия оказывались бесполез­ными, все поиски – тщетными. Каждое новое разочарование ранило Лагардера в самое сердце. Он привык бороться и по­беждать, и теперь его бесило упорное недоброжелательство фортуны, обрекавшей его на невыносимое бездействие.

Эти постоянные неудачи, словно бесконечные булавочные уколы, извели Анри. Он был готов, точно бык, истыканный бандерильями, ринуться на своих врагов и – убивать, кру­шить, разносить в клочья, вспарывать животы, вдыхать запах крови, громоздить горы трупов!

Кокардас с Паспуалем валились с ног от усталости. Лагардер не оставлял им времени ни на сон, ни на вино, ни на лю­бовь. Но они не жаловались. Не жаловался и баск: не участвуя в разговорах своих товарищей, которые болтали, не закрывая ртов, он, как молчаливая тень, неотступно следовал за Лагардером и, быть может, один понимал его муку…

До свидания в Сарагосе оставались еще сутки, поэтому в Сервере Лагардер позволил своим людям отдохнуть.

– Пейте, – сказал он им, – развлекайтесь, точите шпаги, кормите лошадей… Пора сбросить с себя это оцепе­нение. Если завтра наши дамы не найдутся, мы отправимся к самому Гонзага и заставим его признаться, где он их пря­чет!

– Ну, ничего не скажешь! – шепнул Кокардас на ухо Паспуалю. – Вулкан заклокотал, что-то будет завтра?

– Будет страх великий! – отвечал нормандец. – Кругом все покраснеет от крови… может, даже от нашей.

– У тебя-то, голубь мой лысый, кровь небось белая. Ты же не подкрашиваешь ее, как я, добрым вином!

Приятели уже собрались возобновить свой бесконечный спор о том, что лучше – вино или женщины, но Антонио Лаго примирил их.

– Кровь хороша, когда пролита в честном бою, – сказал баск, – а вино – когда разлито по стаканам. Давайте пить!

Лагардер, запершись, целый день просидел в одиночестве. Только когда солнце скрылось за холмами, он вышел к товари­щам и спросил:

– Вы готовы?

Все трое сидели за столом. Кокардас, не покидавший свое­го места с самого полудня, одним махом вылил себе в глотку содержимое почти полной бутылки. Баск засунул за пояс кин­жал, лежавший перед ним, а Паспуаль в порыве обычной своей любвеобильности бросился на кухню целовать перезрелую тол­стую андалузку – командиршу доблестной армии мисок и гор­шков.

– Лошадей! Едем! – отдал приказ Анри.

Четверть часа спустя они галопом гнали своих лошадей по направлению к Эбро, чтобы утром доехать вдоль берега до Са­рагосы и встретиться там с цыганкой.

У гасконца язык с перепоя слегка заплетался, не он все равно болтал без умолку. Заставить Кокардаса-младшего за­молчать могла только виселица, да и то лишь тогда, когда петля сдавила ему горло (теперь гасконец от души хохотал, вспоминая об этом).

– Голубь мой, – обратился он к Паспуалю, – давно ли тебе в последний раз снились дурные сны?

– Какие сны, когда мы вообще не спим? – изумился брат Амабль. – Вот уже больше недели наши головы не каса­лись подушек.

– А вот и нет, дружок. Я-то в мадридской тюрьме пре­красно выспался.

– А я бы и глаз не смог сомкнуть при мысли, что завтра явлюсь перед прекрасным полом в таком безобразном виде… – в ужасе прошептал Паспуаль.

– Ты, может, и не сомкнул бы, а я – уж поверь мне – спал без задних ног и видел сон.

– Какой же? Не очень-то приятный, наверное?

– Ошибаешься, дьявол тебя раздери! Вот как там было дело. Мы поехали разыскивать Пейроля, вот как сейчас, и вдруг нам навстречу высыпает орава чертенят и хочет нас за­держать, голубь ты мой.

– Чертенят?

– Чертенят, дружок!

– И как же они хотели нас задержать?

– А то не знаешь? Чародейством, конечно.

– Ах, благородный друг мой, это дурной сон…

– Ты слушай дальше. Значит, там были черти, а с ними – женщины, это ведь одно и то же…

– Нет-нет! Я их много повидал…

– Ну, ничего не скажешь! Кого ты повидал? Чертей?

Паспуаль закатил глаза и умильно промурлыкал:

– Нет… женщин…

Гасконец, не обращая внимания на восторги друга, продол­жал:

– Еще там были большие котлы, и все вокруг них пляса­ли. А у меня язык от жажды распух и свесился до самой зем­ли.

– Так ты видел ад? А то и вправду там побывал?

– Очень может быть, дьявол меня раздери! Знаешь сколько там было всяких баб – молодых, старых, толстых, тощих, смазливых, безобразных?.. А что на них было надето – ух, тут уж ничего не скажешь!

– Так что же?

– Ветер – и больше ничего!

– Как это – ветер?

– Вот так, голубь мой, просто ветер, воздух да алое пла­мя из-под котлов… То-то, дружок, ты бы облизнулся! И было их больше сотни.

Лошадь нормандца споткнулась так, что он чуть не вылетел из седла, – Паспуалю было не до поводьев.

– Как тебе повезло, Кокардас, что ты все это видел, – прошептал он. – Конечно, это лишь сон, мечта… Но ведь и вся наша жизнь – мечта… А что было дальше?

– Дальше? Они уселись на метлы и улетели, а мы с тобой всех чертей покидали в котлы. А потом мне приснилось множе­ство полных бутылок, мехов, бочек, и вино лилось, словно из источника Мансанарес в Мадриде, а я пил, пил, и все мне бы­ло мало.

– Опять заговорила твоя пагубная страсть, благородный друг мой!

– Бутылку откроешь – она и не пикнет, вот что я тебе скажу. А женщин чуть тронешь – сразу вопят, да и не тро­нешь – все равно вопят. Вот пускай наш малыш найдет моло­дую герцогиню да женится на ней, и тогда я тебе докажу, что самое лучшее в жизни – вовсе не мечта.

– А что же, что?

– Сон, вино и драка, голубь мой!

Настала темная ночь, но вскоре тучи разошлись, и луна внезапно залила дорогу бледным светом.

И всадники вдруг заметили: по обочинам, от куста к кусту, от скалы к скале, пробираются какие-то тени. Таинственные фигуры не вызывали опасений: ведь в основном это были женщины. Но с чего бы женщинам среди ночи бродить по глухим местам? Тут была какая-то тайна – и, по всей видимости, очень важная.

Лагардер с товарищами заехал в ближайшую рощу, велел всем молчать, а сам стал внимательно наблюдать за загадочны­ми пешеходами. Все они в одном и том же месте сворачивали с дороги на неприметную тропинку.

Мимо Анри и его друзей прошло больше пятидесяти человек, и людской поток все еще не иссяк. Он по-прежнему со­стоял в основном из женщин, и, однако, следовало соблюдать осторожность. Испанские нравы не похожи на французские: в Испании под яркой шалью нередко прячется ружье, а рука, пе­ребирающая четки, умеет молниеносно выхватывать кинжал.

После боя в Панкорбо Лагардер имел все основания осте­регаться людей, которые неизвестно зачем бродят в темноте.

Часам к девяти вечера прохожих стало меньше. Самые по­следние явно торопились, словно куда-то опаздывали, и так старались спрятаться от посторонних взоров, что было совершенно ясно: эти люди собираются вместе с какой-то тайной целью…

Лагардер в изумлении повернулся к баску.

– Ты что-нибудь понимаешь? – спросил он. Но тот был удивлен не меньше Анри:

– Я часто бывал в этих местах, но никогда не сталкивался ни с чем подобным. Пожалуй, нам стоит пойти за ними.

– И мне так кажется, – кивнул шевалье. – Идем.

– Так! – шепнул Кокардас на ухо своему другу. – Амабль, друг мой, полагаю, мы скоро увидим что-то похожее на мой сон.

– А как ты думаешь – будет совсем похоже или не очень? – спросил, облизываясь, Паспуаль.

– Ты имеешь в виду, будут ли там дамочки? Голубь мой! Сам видишь – несколько дюжин!

Крепко привязав коней к деревьям в стороне от дороги, где никто не мог бы их обнаружить, четверо путников отправились вслед за загадочными полуночниками.

Узкая, усеянная валунами тропа петляла среди колючих ку­стов, почти отвесно спускаясь в глубокое ущелье, окруженное неприступными скалами. У Кокардаса мозг все еще был отуманен винными парами: гасконец то и дело спотыкался, чертыха­ясь про себя.

Дорожка становилась все уже, а утесы вокруг – все вы­ше. Наконец тропа превратилась в тесную щель между скал – там едва мог протиснуться один человек.

Лагардер шагал впереди со шпагой в руке. Он тщетно пы­тался понять, зачем столько народу собралось в такой час в этом пустынном месте.

Вдруг он остановился и знаком велел своим спутникам сде­лать то же самое.

– Сон в руку, – прошептал Паспуаль. Глаза у него вы­лезли из орбит.

– Точно, ничего не скажешь, – отозвался гасконец. – То-то посмеемся, голубь ты мой лысый!

Глазам их открылась поразительная картина. Чтобы понять, чему они стали свидетелями, необходимо напомнить, каковы были в прошлом суеверия и заблуждения испанского народа. Впрочем, эти суеверия живы и поныне – вы услышите о них от многих пастухов Арагона и Старой Кастилии.

Среди высоких скал, на дне каменной воронки, зеленела свежая, веселая лужайка; в самом ее центре бил прозрачный хрустальный ключ. Землю покрывала мягкая травка, пестрев­шая яркими цветами. Наверное, днем это место было очарова­тельным; отшельник, желающий удалиться от мира, не сумел бы найти белее прелестного уголка.

Возможно, вы не поверите тому, что мы вам сейчас расска­жем, однако все это – чистая правда. Дело в том, что ни ин­квизиция, ни всемогущая церковь, ни всецело поддерживавшее ее государство, ни множество монахов и священников так и не смогли искоренить в Испании сатанических культов. Нигде в Европе они не доходили до таких крайних форм и не имели столько приверженцев.

Была ночь с пятницы на субботу – вечер шабаша. В эту ночь все, кто считал себя колдунами и ведьмами, устраивали по всему полуострову многолюдные сборища. Они начинались в тот час, когда заводили свою жуткую песнь волки, и заканчи­вались с криками первых петухов.

Там, куда пробрались Лагардер и его товарищи, шабашем правил последний король чародеев Мигель Гойбурн. Все его приверженцы не реже одного раза в год – словно мусульмане в Мекку – являлись на эту лужайку. Называлась она Козли­ным Долом.

Королевой ведьм считали уродку Хуану. Многие в Арагоне и сейчас вам расскажут, что сто пятьдесят лет тому назад она превратилась в змею и спряталась в Пиренейских горах.

По праздникам король восседал на золотом троне, нынче же они с королевой устроились в простых креслах черного де­рева. Перед ними горел большой костер, ярко освещавший на­готу повелителей колдунов. Нагими были и все остальные участники этого сборища – мужчины и женщины. Трудно во­образить себе картину большего бесстыдства!

Мигель Гойбурн был необычайно безобразен, как и подоба­ет королю дьяволопоклонников. За это он, собственно, и полу­чил свой титул.

Его огромная голова – даже без бутафорских рожек, при­лаженных сейчас к ней, – приводила людей в трепет. Глаза короля Мигеля были круглыми, как у совы, а скошенный обезьяний подбородок украшала остроконечная козлиная бород­ка. Ноги, заросшие густой черной шерстью, тоже напоминали козлиные. Ногти непомерной длины на пальцах рук и ног заги­бались, словно когти.

Уродка Хуана могла бы показаться вовсе не уродкой, если бы не ее лицо. Она – в противоположность супругу – обла­дала крошечной головкой с выпирающими скулами, вздернутым, будто свиное рыло, носом и длинными желтыми зубами. К тому же Хуана сильно косила.

В общем, жуткая парочка! А вокруг нее плясали женщины великолепно сложенные и с прекрасными лицами: в жилах этих красавиц бурлила горячая мавританская кровь. Были здесь и другие существа: седые беззубые старухи, безобразные скелеты, скопище всех мыслимых и немыслимых пороков…

Паспуаль изумленно смотрел на эту дьявольскую пляску, Кокардас хохотал до упаду, баск крестился… Лагардер же от­вернулся. Его тошнило от омерзения.

Все слуги сатаны по очереди падали перед королем ниц и целовали его безобразные волосатые ноги. Тем временем воз­двигался алтарь для черной мессы.

Мигель Гойбурн начал говорить. Вещал он хрипло, нервно и сбивчиво. Лагардер отчаянно напряг слух, чтобы уловить смысл этой сумбурной речи.

Вскоре Анри понял, что король чародеев не только хулил Бога, Матерь Его и всех святых; он также объявил своим под­данным, что между христианами Франции и Испании началась война.

– Их армии будут истреблять друг друга, а мы, во славу сатаны, должны помочь им! Пустите в ход все свои искусства; следуйте за полками и убивайте и тех, и других без разбору, приканчивайте поодиночке всех, кого сможете. Настанет день Пасхи и мы упьемся кровью христиан из их же черепов!

Лагардер сжал зубы и дрожащей рукой схватился за шпа­гу. Из речи этого мерзкого существа он узнал важную новость: регент начал войну с Филиппом Католиком!

– Всех мужчин здесь надо перебить, – глухо проговорил он. – Уйти не должен никто. Но мы не вправе поднять руку даже на самых гнусных женщин.

– Да уж, ничего не скажешь, – пожал плечами Кокар­дас, – трофеев тут явно не предвидится – на этих тварях даже одежды нет. А все-таки я бы с удовольствием пощекотал этим мерзавкам одно место рапирой!

– Друг мой, они ведь женщины! – вздохнул брат Амабль Паспуаль.

– Это они-то? Сколько раз я тебе говорил, голубь мой: что баба, что черт – разницы никакой.

– Другим путем из ущелья, вероятно, выбраться нельзя, – рассуждал Лагардер. – Паспуаль останется здесь и будет убивать всех мужчин, которые вырвутся из наших рук. Женщин же – пропускать!

– Понял, – сказал нормандец. – Ну и колонна промар­ширует мимо меня!

– Вперед! – воскликнул шевалье. – Смерть чудовищам!

Мужчин на этом сборище было человек тридцать, женщин – более пятидесяти.

Заслышав крик шевалье, слуги сатаны в испуге заметались по ущелью. Мигель Гойбурн, позабыв о королевском достоин­стве, бросился бежать. Поздно! Один из золоченых рогов, украшавших его голову, разлетелся на куски, и на лбу появилась кровавая рана. Последний король испанских чародеев испустил дух.

Началась страшная паника. Вопли ужаса огласили Козли­ный Дол: толпа колдунов и ведьм, словно стадо, спасающееся от лесного пожара, устремилась к тропе, которую охранял Паспуаль. В сплошном потоке тел мелькали обнаженные руки, ноги, плечи… И всякий торс без заветного талисмана – жен­ских грудей – немедленно пронзался шпагой.

Некоторые мужчины, впрочем, пытались отбиваться: кто раз­махивал обломком трона, кто вооружился доской от алтаря, кто схватил камень… Прибегать к колдовству было некогда: приходи­лось полагаться на обычные человеческие средства защиты.

Но один за другим чародеи падали, обагряя кровью траву, на которой только что кувыркались. Рапира гасконца, кинжал баска и шпага Лагардера проделывали в рядах дьяволопоклонников страшные бреши.

Нагие женщины с воплями бежали прочь, недоумевая, отче­го и их не настигают смертоносные удары. Одни спешили за­биться в кусты и не смели идти дальше, другие со всех ног мчались к большой дороге, чтобы успеть домой до рассвета. Ту из них, которую застали бы в таком виде, ожидало следствие, ужасные пытки и – костер.

Несколько – десятка полтора – самых проворных ведьм побежали по направлению к Сории. Вдруг их остановил стук копыт. Быстро переглянувшись, они скрылись в развалинах и прижались к стене. Поразительно выглядела эта обвалившаяся стена, на камнях которой вырисовывались силуэты обнаженных женщин!

Но одну из колдуний, бежавшую медленнее прочих, все же заметил отряд скакавших во весь опор всадников. Она огляну­лась – и тут же потеряла из виду своих товарок: они тем временем бросились ничком на землю и затаились.

Увидев совершенно обнаженную девушку, пораженные всадники на миг придержали коней. А потом началась самая настоящая охота.

Ведьма была молоденькой длинноногой горянкой, привык­шей прыгать по скалам. Как козочка, скакала она через кусты, в которых застревали ее преследователи.

– Караша, шорт! – с сильным немецким акцентом воск­ликнул один из всадников. – А ну, кто токонит?

– Я! – взревел Таранн.

– Я! – еще громче завопил Носе.

Как видите, это была банда Гонзага, посланная к границе, чтобы не пропустить Лагардера во Францию. Сам принц дол­жен был нагнать их на другой день с испанским корпусом, направлявшимся в Фонтарабию.

Из последних сил колдунья добралась до развалин и ныр­нула туда. Она думала, что спасена.

Но молодые развратники спешились, кинули поводья своих коней Ориолю и бросились за ней, словно гончие за волчицей.

– Фот она! Тершу! – торжествующе крикнул барон фон Бац.

У девушки не было сил сопротивляться: она билась в же­лезных руках, словно в тисках.

– Какого дьявола! И я держу! – воскликнул вдруг Таранн. В самом деле – и у него в руках была пленница. Носе и Монтобер, бежавшие следом, также кого-то поймали. Кругом замелькали белые пятна; женщины вскочили и заметались по траве. Лица наших дворян-финансистов вытянулись от изумления.

– Куда там оргиям регента! – расхохотался Носе. – Похоже, мы помешали славной забаве! Но где же мужчины?

Переловить всех женщин было невозможно. Стая уже под­нялась и с жалобными криками собралась лететь прочь.

– Стой! – крикнул Носе колдуньям. – Кто попробует бежать, ту проткну насквозь!

Угроза заставила ведьм остановиться. Впрочем, они уже поняли, что гонялись за ними не полицейские и даже вообще не испанцы. «Может, они еще и выручат нас?» – думали женщины.

Носе обратился с расспросами к прелестной стройной де­вушке. В бледном свете луны, заливавшем ее смуглое тело, она была подобна прекрасной таинственной статуе.

– Преследовать надо не нас, – проговорила красавица, – а тех, кто там, – указала она рукой на север, – убивает на­ших братьев и сестер! Если вы мужчины – накажите их, а мы отблагодарим вас за это!

Она отлично видела, какое вожделение горит в глазах у этих людей…

– О чем ты толкуешь? – удивился Монтобер.

– Мы убежали, потому что в наше убежище ворвались четыре человека – нет, четыре демона со шпагами! – и напа­ли на нас. Они обидели нас, и нам пришлось спасаться без одежды; они перебили всех наших мужчин, а у тех даже не было оружия, чтобы защититься. Если вы не заодно с ними – заступитесь за нас!

– Что ж, это будет справедливо, – кивнул Таранн. – Но скажи: отчего на вас напали среди ночи – и кто напал?

– Я не знаю. Быть может, это объяснил бы вам наш люби­мый вождь, но он лежит на земле с ужасной раной во лбу.

– Во лбу? – с тревогой переспросил Таранн.

– Да, его поразили шпагой вот сюда, между глаз.

Она дотронулась пальцем до собственного лба, показывая, куда был нанесен удар, прикончивший короля чародеев. Люди Гонзага в ужасе переглянулись.

– Удар шпагой в лоб! – воскликнул Носе. – Сомнений нет, господа: это Лагардер!

XII. ВТОРОЙ ШАБАШ

Девять месяцев в году в Испании стоят дивные ночи. В чистом небе мерцают яркие звезды; серебристые отблески лун­ного света пляшут на ажурной кладке соборов и мавританских дворцов – шедевров, которые издали кажутся монолитными громадами, а вблизи – пеной каменных кружев.

Поэтому прохладная ночь испанцам милее, чем палящий полдень. До самой полуночи бродят по улицам влюбленные па­рочки – улыбаются, болтают, целуются, выбирая уголки поукромней…

Но в Козлином Доле бледный лунный свет заливал картину страшной бойни. Вид нечестивого шабаша заставил Лагардера забыть о жалости: шевалье полагал, что, истребляя дьяволопоклонников и омывая кровью этот оскверненный уголок земли, он творит высшее правосудие.

Из тридцати чародеев, которые совершали недавно отвра­тительные обряды, в живых теперь осталось лишь пятеро. Ла­гардер и его товарищи гонялись за колдунами по ущелью.

Трудно представить себе эту странную погоню – разве что вспомнить времена Древнего Рима, гладиаторские бои, христиан, терзаемых зверями… Страшней всего было почти полное безмолвие – только зычные возгласы Кокардаса, мно­гократно повторенные эхом, нарушали жуткую тишину.

Гасконец был вне себя. Ко всем своим прочим преступле­ниям злодеи еще и ловко уклонялись от его рапиры, и частень­ко она лишь рассекала воздух.

Но вот остался последний… Вскоре Лагардер прикончил и этого тем же ударом, что и самого первого – короля Мигеля Гойбурна.

Бой был закончен, поруганные святыни отомщены! Лагар­дер и его друзья могли теперь оставить стервятникам это нечи­стое место, ставшее свалкой падали.

Шевалье уже собирался покинуть ущелье и даже вложил шпагу в ножны, но вдруг, потрясенный, вскрикнул: на вершине той скалы, где был проход, появилось несколько обнаженных женщин, а с ними – пятеро мужчин в плащах! Мужчины с угрожающим видом обнажили клинки.

Повесы из банды Гонзага готовы были поверить всему, что наговорили им ведьмы. Но хотя Анри был их смертельным врагом, они прекрасно знали: Лагардер не способен без причины напасть на безоружных мужчин и учинить насилие над женщинами.

Верные слуги принца сразу заподозрили недоброе: им вовсе не хотелось, чтобы красотки их одурачили! Но если испанкам действительно грозит опасность, то было бы славно и защитить их, и получить обещанную награду!

Итак, они потребовали, чтобы колдуньи отправились в Козлиный Дол вместе с ними, решив вести туда женщин если не добром, так силой.

Впрочем, внимание Лагардера привлекло не только появле­ние пятерых дворян, но и другая, куда более грозная, опас­ность.

Над самой головой Паспуаля ведьмы выломали из скалы огромную глыбу. Изогнувшись и напрягая все силы, они толка­ли ее к краю обрыва. Еще секунда – и глыба рухнет вниз, раздавит нормандца и перегородит единственный выход из ущелья!

А Паспуаль даже не подозревал, что над ним нависла смертельная опасность. Кокардас, баск и Лагардер, оцепенев от ужаса, смотрели на своего товарища.

Что же затем произошло? Случайность? Или сам Господь Бог не допустил гибели этого человека, защищавшего от пору­гания святую веру? Паспуаль так и не смог потом ничего объяснить – ведь он действовал не по собственному разумению, а лишь повиновался приказам Лагардера, приказы же Лагардера, как и Господню волю, Паспуаль не подвергал сомнениям никогда.

Нет, он никак не мог умереть в этот день! Любвеобильно­му бретеру было бы слишком тяжко пасть от рук женщин и уйти в мир иной с мыслью, что многие из этих созданий – отнюдь не ангелы…

В том самом месте, где начиналась тропка, в скале темнела довольно глубокая ниша, в которой мог усесться человек.

Паспуаль устал и решил передохнуть. В этом желании не было ничего особенного, однако его хватило, чтобы спасти нор­мандцу жизнь.

Внезапно раздался страшный грохот, словно треснула гора. Каменные осколки оцарапали Паспуалю лицо и руки.

Как всегда бывает в таких случаях, он сам не заметил, как вскочил, словно подброшенный пружиной. В несколько стреми­тельных прыжков он очутился рядом с товарищами, даже не осознав, какой опасности избежал.

Кокардас крепко обнял и расцеловал приятеля:

– Все в порядке, голубь ты мой лысый! Ну и повезло же тебе, ну и повезло! А я уж думал, твоя песенка спета!

– А что случилось?