— Эмма!
Маргарина поманила пальцем Кокотта и Пиклюса, которые любезничали с фрейлинами.
Она обернулась, и натянутая улыбка тут же сменилась радостным удивлением.
Найдите трех или четырех крестьян, – распорядилась она. – Нам нужны свидетели.
— Стиви! — воскликнула Эмма, обнимая его. — Ужасно рада тебя видеть. Ты хорошо выглядишь.
Конечно, Стиви уже не тот холеный красавец, которого Эмма знала в детстве, но он поправился, исчезли безобразные мешки под глазами.
Отлично! Отлично! – повторил Аннибал. – Я понимаю. Друзья мои, приводите полдюжины. И возвращайтесь побыстрее: там уже начинают спорить; скоро дело дойдет до драки.
— Я не знала, что ты… никто не сказал мне… Поняв, о чем она думает, Стиви усмехнулся:
— Мне скостили срок за примерное поведение. Я даже обзавелся собственным врачом.
Я, – похвастался Кокотт, – уже был сегодня утром в Мортефонтэне и показал Трубадуру Терезу Сула. Дело движется.
Выпустив ее из объятий, Стиви положил руку на плечо стоящей рядом женщины. После краткого недоумения Эмма вспомнила маленькую брюнетку — психиатра.
— Рада снова встретиться с вами.
И, выйдя из дома, Кокотт с Пиклюсом зашагали к деревне.
— Здравствуйте, — улыбнулась Кэтрин Хейнс. — И примите мои поздравления.
— Спасибо.
Графиню Корона все это совершенно не интересовало. Она удалилась, печальная и поникшая от страшной усталости, даже не сказав «до свидания» своей приятельнице, мадам де Клар.
— Я ваш первый покупатель. Купила портрет Стиви и снимок его гитары. Он просто влюблен в нее. Я не могла удержаться.
— И будет часами ее исследовать. — Стиви уловил запах виски и с трудом подавил пробудившееся желание. Наклонившись к Эмме, он прошептал: — Пи Эм тоже здесь, даже привел леди Аннабель.
– Она, – усмехнулась Маргарита, указывая на графиню концом своего веера, – стала бы настоящей святой, если бы на ней не лежало пятно первородного греха.
— В самом деле?
— Кажется, они помолвлены. Но Пи Эм очень стесняется, когда об этом заходит речь. — Подмигнув, он взял Кэтрин под руку, и они удалились.
Аннибал поцеловал мадам де Клар руку, произнес несколько пошлых итальянских комплиментов и тоже ушел.
— Думаю, мне надо посмотреть на него, — засмеялась Эмма, вопросительно глядя на отца.
Что он мог сказать? Стиви она встретила с большей радостью и непринужденностью, чем его. Он хотел поговорить с дочерью, но сейчас едва ли это было уместно.
Бедный священник поплелся в другую сторону, читая на ходу свой требник.
— Ступай. Я еще подойду к тебе перед уходом.
В комнате с низким потолком остались мать и сын.
— Да, ступай, Эмма, — согласился Дрю. — А мы побродим с твоим отцом, поболтаем о тебе. Она потрясающая, да? — начал он, когда Эмма отошла.
Она действительно чувствовала себя потрясающе. Столько посетителей, такой интерес к ее работе. Но внутренний голосок спрашивал, действительно ли она считает, что эти люди пришли смотреть на ее работы, а не на отца и его друзей. Эмма изо всех сил пыталась не обращать на него внимания.
Все знают, как освещаются нормандские фермерские дома: практически весь свет проникает в них через распахнутые двери; если же дверь закрыта, то в помещении становится почти темно.
Она увидела Пи Эм. Очевидно, барабанщик не бегал от леди Аннабель, похоже, он нашел то, что искал всю жизнь. Леди Аннабель была в изумрудно-зеленом кожаном костюме и сапогах из змеиной кожи, упрямые рыжие волосы торчали во все стороны. После десятиминутного разговора Эмма поняла, что эта женщина влюблена по уши.
Ля Горэ по-прежнему опиралась на крышку заветного ларя. Несчастный Винсент, тяжело вздыхая, теребил завязки своих сабо.
Ну и хорошо. Пи Эм заслужил такую привязанность. Такое счастье.
Люди приходили и уходили, но большинство задерживалось. Раньян поступил очень умно, дав в качестве музыкального фона ретроспективу «Опустошения». Эмма с изумлением обнаружила синие наклейки под десятком снимков. Проданы.
Парень действительно был жалким созданием. Матюрин прикончила бы его одним ударом своего волосатого кулака.
Из угла, куда ее загнал претенциозный коротышка, желающий обсудить с ней форму и фактуру, Эмма увидела Марианну.
– Итак, ты разбил посуды на тридцать пять су, идиот? – грозно осведомилась она.
— Извините, — начала она, но бывшая соседка по комнате уже схватила ее в объятия.
– Да, матушка, такой уж я невезучий, – жалобно проскулил Винсент.
— Вот звезда сегодняшнего вечера, — провозгласила она. — Ты своего добилась. Ты далеко ушла от Святой Екатерины, по дружка.
– И ты явился просить их у меня, эти тридцать пять су? – мрачно спросила старуха.
— Ага.
Эмма зажмурилась. Лишь так ей удалось почувствовать, что все происходит в действительности.
– Да, матушка, чтобы немного поесть и выпить, – объяснил парень, затравленно глядя на нее.
— Смотри, кого я нашла.
Ля Горэ сунула руку в простенок и извлекла оттуда бутылку.
— Бев! — Эмма бросилась ей на шею. — Не думала, что тебе удастся выбраться.
– Это – лекарство, – проворчала она в качестве похвалы любимому напитку. – Тебе оно пошло бы во вред, слюнтяй. А для меня – сплошная польза.
— Я не пропустила бы это ни за что на свете.
—Мы вместе входили, и я узнала ее, — объяснила Марианна. — Мы великолепно провели время, расхваливая тебя, когда пробирались сквозь толпу. Настоящее сумасшествие. — Она схватила одно из немногих оставшихся канапе. — Помнишь снимок, где я в студии, в рабочей блузе и футбольных гетрах? Его только что приобрел какой-то ослепительный мужчина. Я собираюсь узнать, не хочет ли он познакомиться с оригиналом.
И старуха сделала большой глоток прямо из горлышка.
— Нетрудно понять, почему ты любишь ее, — заметила Бев, когда Марианна исчезла в толпе. — Ну а как ты себя чувствуешь?
— Невероятно. Жутко, — ответила Эмма, прижимая руку к бурлящему животу. — Я уже целый час пытаюсь попасть в туалет, чтобы хорошенько выплакаться. Как я рада тебя видеть. — Тут она заметила стоящего неподалеку Брайана. — Папа тоже здесь. Поговоришь с ним?
Ее гнев немного остыл.
Слегка повернув голову, Бев увидела Брайана. «После стольких лет, — подумала она, — все как прежде». Все ее чувства здесь.
— Ну конечно, — небрежно сказала она.
Она не относилась к своему сыну слишком плохо, когда тот был маленьким. Его колотили лишь в те дни, когда он воровал черный хлеб, и за исключением пальцев, перебитых по самой серьезной причине, парню никогда ничего не ломали, кроме ноги, искалеченной топором нарочно, чтобы уберечь его от армии.
В толпе безопасно, а это ночь Эммы. По крайней мере, они смогут поделиться своей радостью за нее.
«Неужели ему так же трудно, как и мне? Влажные ли у него от волнения ладони? Дрогнет ли его сердце?»
Мы не преувеличиваем: Матюрин вовсе не была законченной злодейкой. Если бы она встретилась со своим колченогим сыном на дороге, один на один, она наверняка поцеловала бы его; возможно, она даже дала бы ему мелкую монетку, сэкономленную в табачной лавке.
Подошедший Брайан не посмел к ней прикоснуться. Лишь изо всех сил постарался, чтобы голос не выдал его смятения.
— Рад видеть тебя.
Но появиться в лохмотьях перед людьми, которые говорили Матюрин: Ваше Королевское Высочество!
— Я тоже. — Бев силилась разжать пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в сумочку.
— Ты выглядишь…. — «Прекрасно, восхитительно». — Неплохо.
Ну, ничего. Буря улеглась. Матюрин соображала, как ей накормить и напоить сына, да еще дать ему тридцать пять су – и не прослыть при этом слишком богатой.
— Спасибо. У Эммы все замечательно, правда? — Бев оглянулась, но девушка уже исчезла. — Должно быть, ты очень ею гордишься.
— Да. — Брайан сделал большой глоток из стакана, который держал в руке. — Тебе принести чего-нибудь выпить?
– Сынок, – проговорила старуха уже гораздо более спокойным голосом, – я всегда все хорошенько продумываю, хотя этого, может, и не видно. И сейчас я прикидываю, где мне найти сразу столько денег.
«Как вежливо, как чертовски любезно», — подумала Бев.
— Нет, спасибо. Я немного поброжу, возможно, сама что-нибудь куплю. — Но сначала она найдет туалет и поплачет там. — Очень приятно снова увидеть тебя, Брай.
Мы уже знаем, что убогий Винсент не мог соображать сам. Его научили. Кто? Не у несчастного дурачка надо было спрашивать об этом.
— Бев… — Глупо думать, что у нее еще остались какие-то чувства к нему. — До свидания.
На свою беду он пожал плечами и ответил:
Эмма издали наблюдала за ними и готова была их убить. Неужели они слепы? Это же не плод ее воображения, она хорошо научилась понимать чувства людей по глазам, жестам, поведению. Оба по-прежнему любили друг друга. И по-прежнему боялись этого. Глубоко вздохнув, Эмма направилась к отцу. Возможно, если она поговорит с ним…
— Эмма, милочка, — поймал ее за талию Джонно, — я собираюсь сбежать.
– О, ля, ля! Матушка, для вас это совсем небольшие деньги. Подумаешь, тридцать пять су! Говорят, что у вас – сотни и тысячи ливров, и вам принадлежит все вокруг.
— Ты не можешь уйти так рано. — Она разгладила лацканы его пиджака. В настоящее время Джонно предпочитал одежду в стиле ретро, и лацканы были шириной с ее ладонь. — Бев здесь.
— Вот как? Тогда надо посмотреть, готова ли она удалиться со мной. А пока гляди, я встретил кое-кого из твоего прошлого.
Руки старухи вновь сжались в кулаки.
— У меня нет прошлого, — засмеялась Эмма.
– Кто это говорит? – спросила она со вновь пробудившимся гневом.
— А знойный день на пляже? А парень в спортивных трусах? — Джонно махнул рукой, словно фокусник, вытаскивающий из шляпы зайца. — Майкл!
– Люди! – беспечно ответил Винсент.
«Как странно видеть его здесь, — подумала Эмма, — такого красивого и неловкого в костюме, при галстуке». Темные густые волосы Майкла по-прежнему не поддавались расческе. Лицо стало более утонченным, а нос с горбинкой лишь добавлял очарования. Майкл стоял, засунув руки в карманы, и, похоже, предпочел бы оказаться подальше отсюда.
– Люди, сынок? – произнесла Матюрин с обманчивой мягкостью. – А ну-ка, подойди ко мне, мой цыпленочек, и расскажи, что говорят люди.
— Я… э… был в городе и…
– Да я и сам, – продолжал парень, – только что видел в вашем ларе… О, ля, ля! Он же, матушка, набит до краев! Там – франки, экю…
Засмеявшись, Эмма бросилась ему на шею, и Майклу показалось, что у него остановилось сердце. Во всяком случае, его мозг перестал работать. Медленно вытащив руки из карманов, Майкл едва прикоснулся к ее спине, такой же, какой он ее запомнил и какой она будет всегда. Прямой, упругой и хрупкой.
– Ага! – проскрежетала Матюрин. – Ты, стало быть, видел, что у меня в ларе? А известно ли тебе, сынок, что все это принадлежит тем господам и прекрасным дамам, которые только что вышли отсюда?
— Это замечательно. Не могу поверить, что ты действительно здесь.
– Ну, ну, матушка, – ответил парень, улыбаясь с хитрым видом. – Вы же называли их своими слугами!
У нее в голове пронеслись воспоминания. День на пляже. Два дня на пляже. Чувства, которые она испытала в детстве и уже будучи взрослой девушкой, нахлынули на Эмму так стремительно, так неожиданно, что она прижала Майкла к себе и долго не отпускала. А когда наконец отодвинулась от него, у нее были влажные глаза.
Все так и было – но не надо говорить правду королям!
— Прошло столько времени.
Матюрин никогда не отличалась мягкостью нрава; возражать фермерше могли только те, кого она считала сильнее себя. А с того момента, как старуха приблизилась к подножью трона, она не переносила больше и намека на противоречие.
— Да. Года четыре, плюс-минус. — Он мог бы точно назвать количество лет, месяцев и дней. — Ты выглядишь великолепно.
— Ты тоже. Я никогда не видела тебя в костюме.
И теперь она бросилась на сына, который все еще простодушно смеялся над ее ответом; вырвав из рук парня сабо, она начала от души дубасить несчастного.
— Ну…
— Ты в Нью-Йорке по делам?
Сначала Винсент не сопротивлялся. Удары градом сыпались ему на спину и на голову; несколько раз старуха даже заехала ему по лицу; парень пытался прикрыться своими неловкими руками, жалобно бормоча:
— Да-а, — соврал Майкл, озабоченный не собственной правдивостью, а тем, чтобы не показаться дураком. — Я прочел о выставке.
Это правда, только он прочел об этом в Калифорнии и взял отпуск на три дня по семейным обстоятельствам.
– Матушка, вы бьете слишком сильно! Матушка, мне же больно! Матушка, вы что, хотите прикончить меня собственными руками? Опомнитесь: я же ваш родной сын!
— Ну и что ты думаешь?
— О чем?
Но Матюрин уже ничего не слышала; в безумном ослеплении она продолжала наносить удары. При этом она дико вопила:
— О выставке. — Держа его за руку, Эмма медленно пошла по залу.
— Великолепно. Я ничего не смыслю в фотографии, но твои работы мне нравятся. Более того…
– Здесь нет ничего моего! Пусть меня сотрут в порошок, но тридцати пяти су от меня никто не дождется! Ему надо есть, мерзавцу! Пить, вору! В твоем возрасте люди давно сами зарабатывают на жизнь! Это ты должен кормить и поить свою старуху-мать, слабую и увечную горемыку!
— Более того?
— Я не имел понятия, что ты можешь делать такое. Например, вот это.
Удары становились все сильнее. Парень уже обливался кровью. Он принялся звать на помощь, но за дверью было тихо.
Майкл остановился перед снимком двух мужчин в натянутых на самые глаза шерстяных шапочках и завернувшихся в рваные пальто. Один лежал на куске картона и спал. Другой смотрел прямо в объектив, и глаза у него были мрачные и усталые.
— Очень„сильно и очень трогает.
Вид крови окончательно разъярил Матюрин. Это была женщина-бык, она не переносила красного цвета. Старуха отшвырнула сабо, которые, разбив окно, вылетели на улицу, и схватила подвернувшуюся под руку большую мотыгу.
— Нью-Йорк — это не только Мэдисон-авеню.
И тут же, по странному свойству всех женщин, которые испускают жалобные стенания, даже когда колотят мужчину, своего господина и повелителя, Матюрин заголосила:
— Нужны талант и большая восприимчивость, чтобы передавать все стороны жизни.
– Караул! На помощь! Вор, убийца! Режут! А-а!..
Эмма с удивлением взглянула на Майкла. Именно это она и пыталась сделать серией работ о городе, «Опустошении», людях.
И она замахнулась мотыгой на хромца, который чудом избежал удара, упав на пол.
— Для человека, не смыслящего в фотографии, удивительно правильное замечание. Когда ты уезжаешь?
Стоя на четвереньках, бедный малый машинально искал какое-нибудь оружие для защиты. Он сунул руку в карман и извлек оттуда нож.
— Рано утром.
— О! — Эмма пошла дальше, удивляясь глубине своего разочарования. — А я надеялась, ты сможешь побыть здесь несколько дней.
Видели бы вы этот жалкий нож! Небольшой дешевый ножичек, крохотное лезвие которого свободно ходило между планками рукоятки из светлого дерева, ножик, которым нельзя было зарезать даже цыпленка. Да им и яблоко не удалось бы очистить!
— Я даже не был уверен, что ты заговоришь со мной.
Однако это был нож. Название создает вещь.
— Это было так давно, Майкл. Я тогда отреагировала не столько на то, что происходило с тобой, сколько на то, что случилось в тот вечер со мной. Теперь это уже совершенно неважно. — Улыбнувшись, она поцеловала его в щеку. — Прощаешь меня?
— Такой же вопрос хотел задать и я.
После того, как разбилось окно, снаружи донесся шум голосов. Дверь резко распахнулась – как раз в тот момент, когда Матюрин, сжав мотыгу обеими руками, с сокрушительной силой обрушила ее на голову своему сыну; тот выронил нож и упал бездыханный.
Продолжая улыбаться, она провела рукой по его щеке.
В дверь вошла небольшая группа крестьян, мужчин и женщин.
— Эмма!
Она вздрогнула. Опять это чувство вины, как будто Дрю застал ее с Майклом в постели, а не в зале, полном людей.
Первым в комнату проскользнул замечательный персонаж; похоже, он был не из этих мест, сей юноша с дерзким лицом, темно-русыми волосами, в шляпе «Молодая Франция» и элегантном костюме за 45 франков, что продается в Бель-Жардиньер.
— О, ты напугал меня. Это Майкл Кессельринг, мой старый друг. Майкл, это Дрю, мой муж.
В два прыжка Клампен по прозвищу Пистолет – а это был он собственной персоной – пересек комнату и схватил маленький ножик, который с победоносным видом зажал между большим и указательным пальцами.
Тот крепко обхватил жену за талию. Майклу он руки не протянул, ограничившись кивком.
— Эмма, кое-кто хочет поговорить с тобой. Ты забыла про свои обязанности.
– Вот доказательство преступления! – торжественно провозгласил Клампен. – Селяне, вы – свидетели! Не я изобрел это смертоносное оружие. Почтенная мать семейства, которую вы видите, чуть не пала от руки родного сына!
— Виноват я, — быстро произнес Майкл, озабоченный тем, как стремительно потускнел взгляд Эммы. — Мы давно не виделись друг с другом. Еще раз поздравляю, Эмма.
— Благодарю. Передавай привет родителям.
Крестьяне неуверенно переводили взгляды с распростертого на полу парня на Матюрин, которая уселась на стол, вся красная и запыхавшаяся.
— Передам.
– Это, однако, верно, – наконец проговорил один из землепашцев, – у парня был свой нож.
«Это ревность», — сказал себе Майкл. Откровенная ревность вызвала у него желание вырвать Эмму из рук мужа.
– Точно, – прибавил другой. – А у старухи можно украсть много денег, целый матрас.
— Майкл, — оглянулась она, когда Дрю уводил ее, — не пропадай.
– Ты лжешь, – прохрипела Матюрин, с трудом ворочая тяжелым языком.
– Да у тебя и в шкафах полно, – вновь сказал землепашец, – и в подполе.
– И всюду! – хором заявили присутствующие. – У нее золота столько, что в храме не поместится!
– Вы лжете! – упрямо повторила Матюрин. – Мой сын хотел погубить меня из-за тридцати пяти су. На столько он переколотил посуды у своих хозяев Матье… И убирайтесь прочь, канальи! Я не люблю, когда в моем доме топчется всякий сброд!
— Хорошо.
Никто не двинулся с места.
Майкл схватил с подноса бокал и проводил взглядом удаляющуюся Эмму. Если это всего лишь ревность, почему же тогда все его инстинкты вопиют о том, чтобы он попортил смазливое лицо Дрю Латимера?
И никто не догадался помочь хромому.
«Потому что он получил ее, — безжалостно напомнил себе Майкл, — а ты — нет».
Пять или шесть парней и две девушки, по их собственному выражению, «стояли столбами», то есть замерли, широко расставив ноги, опустив головы и свесив руки.
* * *
Дрю не был пьян. Весь долгий нудный вечер он нянчил два бокала шампанского, желая сохранить ясную голову и полный контроль над собой. Он прямо-таки облизал Брайана Макавоя, что непременно принесет свои плоды. Каждый дурак отметил, как Дрю Латимер любит жену, исполняет все ее прихоти. За такое представление он должен получить «Оскар».
Очевидно, никто из них никогда не заходил в дом Матюрин, поскольку они с едва скрываемым удивлением пялились на нелепую роскошь кресел, ковров и драпировок.
А пока он разыгрывал любящего мужа, Эмма упивалась своим успехом, своими светскими связями.
Дрю хотелось влепить ей затрещину на виду у всех.
Теперь будет о чем потолковать днем в поле и долгими вечерами у домашнего очага.
Но это не понравилось бы ее папочке. Ни ему, ни продюсерам, ни менеджерам, суетящимся вокруг великого Брайана Макавоя. «Ничего, скоро они будут суетиться вокруг Дрю Латимера», — пообещал себе Дрю. Тогда Эмма за все заплатит.
Он почти разрешил ей насладиться своим торжеством, и тут у нее хватило наглости прицепиться к «другу». Просто необходимо преподать ей урок. И он — тот человек, который это сделает.
Все «люди из Парижа» в этот момент куда-то подевались.
По пути домой он молчал, но Эмму, похоже, это нисколько не беспокоило. Она дремала рядом. «Притворяется», — решил Дрю. Наверное, уже строит планы свидания с подонком Кессельрингом.
Пистолет чувствовал себя на ферме, как дома, – как, впрочем, везде и всегда. Он взял миску, зачерпнул воду из ведра и предложил это питье Матюрин; та злобно оттолкнула юношу.
Дрю представил их себе в каком-нибудь дорогом гостиничном номере на широкой кровати и чуть не засмеялся. Кессельринг был бы очень разочарован, обнаружив, что от малышки Эммы в постели нет никакого толка. Но Кессельрингу не представится такой возможности. Никто еще не обманывал Дрю Латимера, и сейчас он даст ей это понять.
Когда лимузин остановился, Эмма почти засыпала. Вздохнув, она положила голову на плечо мужа, и они вошли в прихожую.
Пистолет отнес воду хромому, который пришел в себя и жадно осушил всю миску.
— Я чувствую себя так, будто не спала всю ночь. И эта ночь кажется сном. Я не дождусь отзывов. Наверное, я…
– Чудовище! – возмущенно сказал ему Пистолет. – Ты даже не сознаешь, какое ужасное преступление едва не совершил!
Он ударил ее. Так сильно, что Эмма скатилась по двум ступеням в гостиную и, застонав, прижала руку к лицу.
— Дрю!
Крестьяне сбились в кучку и громко перешептывались.
— Сука. Лживая похотливая сука!
– Сколько мерзости в этом доме, – говорил один.
— Дрю, не надо. Пожалуйста. Что я сделала? Он схватил ее за волосы и ударил по щеке.
– И сколько здесь всего прячут! – отвечал другой.
– И когда свершится правосудие, на свет Божий вылезут все грехи! – мрачно вздыхал третий.
— Сама знаешь. Шлюха! — рявкнул он, с силой опуская на ее грудь кулак. Эмма, обмякнув, сползла на пол. — Всю ночь я вынужден был торчать там, улыбаться, притворяться, что мне нравятся твои дурацкие картинки. Ты думаешь, кто-нибудь пришел из-за них? — Он потянул ее за плечи вверх, оставляя на теле красные следы ногтей. — Ты думаешь, что нужна хоть кому-то? Люди пришли взглянуть на дочь Брайана Макавоя. На жену Дрю Латимера. А ты ничто.
Матюрин спрыгнула со стола и взяла в руки мотыгу. Крестьяне попятились.
Дрю швырнул ее на пол.
– Селяне! – воскликнул Пистолет, и по крайней мере двоих из них поразила та сила, с которой юноша схватил их за плечи. – Вас просят разойтись по домам. Проявите сдержанность. Молва о подобном покушении может губительно сказаться на состоянии нравов. Но если этот несчастный вторично прибегнет к насилию, то вы все видели и сумеете сообщить суду правду, только правду и ничего, кроме правды, как и положено честным и искренним свидетелям.
— О господи, пожалуйста, не бей меня больше.
– Ах, так! Поэтому-то вы и здесь? – спросил землепашец, пытаясь сбросить с плеча цепкую руку Клампена.
— Не указывай, что мне делать. — Чтобы усилить впечатление, он лягнул ее по ребрам, но, промахнувшись, больно ударил по бедру. — Думаешь, ты очень умная, необыкновенная? Я единственный, кого хотят видеть люди. И единственный, кто здесь командует. Запомни это.
Пистолет вышвырнул его за дверь вместе с его товарищем, приговаривая;
— Да. — Эмма попыталась свернуться клубком, моля бога, чтобы Дрю оставил ее в покое, пока не пройдет боль. — Да, я запомню.
– Я – парижанин, хилое дитя большого города, и завидую вашему крепкому здоровью, простые сельские жители.
— Майкл пришел, чтобы встретиться с тобой? — Он опять схватил ее за волосы и перевернул на спину.
Затем он вытолкал из дома двух других парней, поцеловал обеих девушек и крикнул:
— Майкл? — Эмма покачала головой. Внутри у нее волнами накатывала боль. — Нет. Нет.
– До свидания, селяне, будьте здоровы, друзья!
— Не лги. — На нее снова посыпались удары, и она перестала что бы то ни было чувствовать, — Все подстроили, да? «О, Дрю, я так устала. Я ложусь спать». А потом ускользнула бы к нему. Так?
Как только комната опустела, противоположная дверь, выходившая в хлев, через который можно было попасть во двор, внезапно распахнулась. На пороге появились виконт Аннибал Джоджа, Кокотт и Пиклюс.
Эмма покачала головой, но он снова ударил ее.
Все трое были вооружены.
— Собиралась потрахаться с ним? Признавайся!
Пистолет скрестил руки на груди и замер в драматической позе.
— Да.
– Без глупостей, – сказал он. – Вы можете посмотреть мне в глаза: День настал! Светло.
— Вот почему ты надела это платье. Хотела показать свои ноги и бесполезные маленькие сиськи. — (Она вспомнила, что Дрю, кажется, сам выбрал это платье, однако уже не была уверена.) — Ты его облапала и позволила ему лапать себя на глазах у всех. Ты хотела его?
– Ты действовал тут слишком ловко, – ответил виконт. – Кто тебе обо всем рассказал?
Эмма кивнула. Она прижимала к себе Майкла. На какое-то мгновение, когда он прикасался к ней, она что-то ощутила. Что именно, она вспомнить не могла. Она ничего не могла вспомнить.
– Вот он, – ухмыльнулся Клампен, ткнув пальцем в Пиклюса.
— Больше не станешь встречаться с ним, да?
– Я произнес только одно слово, – промямлил тот. – И он сразу все понял.
— Да.
– Кто ты такой? – с угрозой спросил виконт Аннибал Джоджа. – Откуда ты взялся?
— Никогда?
— Да, я не буду встречаться с ним.
Пистолет приложил палец к губам и посмотрел на Горэ, которая жадно приникла к бутылке с водкой.
— И никогда не наденешь это платье шлюхи. — Схватив за ворот, Дрю разорвал его до талии. — Ты заслуживаешь наказания, Эмма. Заслуживаешь?
– Если вы хотите узнать, чем я занимаюсь, – тихо проговорил юноша, – то я отвечу: играю в карты.
— Да.
– Советую тебе не шутить!.. – грозно нахмурился виконт.
Сознание покидало Эмму, потом возвращалось. Она пролила мамины духи. Она не должна трогать маминых вещей. Она противная девчонка и должна быть наказана.
– Друг мой, поищите для беседы кого-нибудь посерьезнее меня! – насмешливо осклабился Клампен. – Но если вы все-таки заинтересуетесь, где я играю в карты, я признаюсь: в кабачке «Срезанный колос».
— Это для твоего же блага.
Услышав эти слова, Аннибал заколебался. Он шагнул к Пистолету и очень тихо сказал ему:
Она не кричала до тех пор, пока Дрю не ударил ее кулаком в живот и не начал хлестать своим ремнем. Эмма потеряла сознание задолго до того, как он остановился.
– Сделай знак…
Но тут Клампен по прозвищу Пистолет, издав громкий ликующий крик, вдруг бросился к задней двери, где показалась любопытная физиономия мадемуазель Жозефины де Нуармутье.
Глава 32
– Меш! – заорал Клампен, раскрывая объятия.
Дрю больше не просил прощения. В этом не было необходимости. Десять дней Эмма пролежала в постели, и все десять дней он твердил, что она сама виновата, объясняя снова и снова, что действовал исключительно в ее интересах.
Она ведь думала только о себе, не так ли, когда столько недель готовилась к выставке? Она ночь за ночью оставляла мужа одного, а затем насмехалась над их браком, публично флиртуя с другим мужчиной.
– Клампен! – взвизгнула мадемуазель Жозефина, падая в его объятия.
Она вынудила наказать ее, заслужила это и виновата сама.
Хотя несколько дней после выставки телефон звонил не переставая, Эмма ни с кем не разговаривала. Дрю прикладывал лед к ее распухшим губам, кормил бульоном, давал обезболивающие таблетки, чтобы она могла спать.
Это была настоящая встреча влюбленных, все честь по чести: они крепко обнялись, расцеловались, и Пистолет торжествующе воскликнул:
Потом он сказал, что все звонят лишь для того, чтобы пообщаться с ним. А им необходимо побыть вдвоем, заняться семьей, сделать наконец ребенка.
Она же хочет иметь семью, не так ли? Хочет быть счастливой, хочет, чтобы о ней заботились? Если бы она не отдавала столько времени работе, она уже давно бы забеременела. Разве не этого она хочет?
– Спросите у мадемуазель, сколько времени мы занимаемся серьезными делами!
И когда Дрю так спрашивал, постоянно сверля вопросами, Эмма соглашалась. Но ее согласия всегда было недостаточно.
Она проснулась в темноте, разбуженная музыкой. «Это сон», — убеждала она себя, кутаясь в одеяло и силясь проснуться. Однако даже открыв глаза, Эмма продолжала слышать песню, которую пел давно умерший человек. Дрожащими пальцами, она потянулась к выключателю ночника, щелкала, щелкала и щелкала им, но свет не зажигался, не разгонял тьму.
Это правда, он работал со мной, – ответила Меш, у которой всегда было чем заплатить за сладости, даже если она порой и не признавалась в своей профессии. – Чтобы найти его, я и связалась с вами…
Музыка становилась все громче, Эмма зажала уши руками и все равно слышала ее, дрожащую, пульсирующую, пока музыка не потонула в ее крике.
– Служба месье Трехлапого из почтовой станции, – отчеканил Пистолет с достоинством, повернувшись к Аннибалу. – Если хочешь меня проверить – валяй, хозяин!
— Ну, Эмма, все хорошо. — Дрю гладил ее по голове. — Опять кошмар? Пора бы вырасти из кошмаров.
Эмма вцепилась в него, спасителя, единственную прочную веревку, способную вытащить ее из моря страха и безумия.
Он выпустил руку фрейлины, которая только что показала ему тайный знак, и повторил то же легкое прикосновение под пальцами Аннибала.
— Это было не во сне. Я слышала песню… которая звучала ночью, когда убили Даррена.
— Никакой музыки не было.
Тот, повернувшись к двери, проговорил:
Дрю незаметно положил на столик пульт стереокомплекса.
«Хороший урок», — думал он, прижимая к себе дрожащую жену. Хороший способ держать ее в зависимости и повиновении.
– Входите, мадам графиня. Это – свой человек. В комнату вплыла графиня де Клар.
— Я слышала ее, — всхлипывала Эмма. — И свет не зажигался.
– Ваша светлость, – обратилась она к Горэ, – Его Величество, услышав об ужасном покушении, послал меня узнать у вас новости.
— Ты уже достаточно взрослая, чтобы не бояться темноты, — ласково произнес он, втыкая вилку ночника в розетку и Щелкая выключателем. — Так лучше?
– Тише! – прошептал Аннибал, показывая на хромого Винсента, который в этот миг широко открыл глаза.
— Спасибо, — кивнула она. Ее затопила волна признательности. — Не оставляй меня одну, Дрю. Пожалуйста.
— Я же сказал, что буду заботиться о тебе. — Улыбаясь, он продолжал гладить ее по голове. — Я не оставлю тебя одну, Эмма, не беспокойся.
– Я займусь им, – ухмыльнулся Пистолет. – Этот малый слишком много знает!
К Рождеству она думала, что все опять наладилось. Дрю освободил ее от житейских мелочей: сам выбирал для нее одежду, разговаривал за нее по телефону, занимался всеми денежными вопросами.
Эмма должна была заботиться только о доме и муже. Не надо было больше принимать решения. Все фотопринадлежности и камера заперты, но они уже не интересовали Эмму. А когда она вспоминала о своей работе, ее охватывала депрессия.
При словах «ваша светлость» Пистолет слегка вздрогнул, и его последняя реплика предназначалась в основном для того, чтобы скрыть собственное удивление.
На Рождество Дрю подарил ей бриллиантовый кулон, и этот подарок вдруг вызвал у нее желание заплакать.
Ля Горэ оторвалась от бутылки.
Она сдала кучу анализов, чтобы выяснить причины своего бесплодия. Когда сведения об этом просочились в прессу, Эмма пережила унижение молча, затем вовсе перестала читать газеты. Для нее почти не имело значения то, что происходило за стенами дома. Ее мир заключался в семи комнатах, выходящих окнами на Центральный парк.
Врачи подтвердили, что у Эммы нет физиологических причин для бесплодия, и она застенчиво намекнула, чтобы Дрю тоже сдал анализы.
– Черт возьми! – проворчала она. – До чего же утомительно – быть принцессой! Вот так история! Я больше не имею права побить собственного сына, меня тут же начинают в чем-то обвинять! Он не хотел меня прирезать, его ножом и кролика не прикончишь. Ну, ну, дурачок, иди поцелуй маму. Эти дамы и господа одолжат мне сорок су, и ты заплатишь за свой завтрак и разбитую посуду. Никому не говори о том, что здесь видел, не то тебе проломят башку, на этот раз по-настоящему. Беги!
Он избил ее до потери сознания и на два дня запер в спальне.