– Понимаю, – тихо говорит она. – Очень хорошо, что я об этом узнала. Очень, очень хорошо.

Она встает.

– Мне надо идти, милая. Ты мне очень помогла. Спасибо тебе за это.

– Вы ее найдете? – спрашивает Меган.

– Надеюсь.

– И она вернется?

– Боюсь, что не знаю, милая, – отвечает старуха.

– Но вы должны знать, – настаивает Меган. – Как же это вы не знаете?

Одиночество, навалившееся на нее, пусто и сокрушительно. Она садится в мокрую грязь и плачет.

Старуха, которая до сих пор была доброй, как бабушка, только наблюдает за ней маленькими непроницаемыми глазками. И тогда, даже сквозь рыдания, Меган чувствует: все, что эта особа до сих пор делала, как себя вела, было наигрышем, будто она повторяла слова из заученной пьесы, и сначала все подходило, а столкнувшись с чем-то, что в пьесе не прописано, – например, с рыданиями маленькой девочки, – она совсем не знает, что делать. Просто таращится, равнодушно и непроницаемо.

– Пойми, – сухо и холодно говорит старуха. – Пойми, пойми, пойми. Пойми, что это не трагедия. Нечего здесь оплакивать. Тебе должно стать легче. То, что здесь было, только скользнуло на краю зрения, но ты не разглядела. Не поняла, не узнала. А если бы узнала… ну, то, что ты видела, с чем говорила, что считала своим, было иллюзией, ошибкой перевода. Обманом. Она тебя обманула, или ты обманулась сама, я не могу сказать. Но скажу, что тебе очень повезло – не в том, что ты повстречала леди Рыбку, а в том, что, повстречав ее, ты все еще существуешь. В некотором роде.

– Не понимаю, – всхлипывает Меган.

– Не понимаешь, – соглашается старуха, – и за это тебе следует быть благодарной.

Развернувшись, она уходит в глубину леса.

– Куда вы? – кричит ей вслед Меган.

– Видимо, повторять одно и то же снова и снова, – произносит старуха. – Стучаться во множество дверей и не получать ответа. Не ходи за мной, девочка. Оттуда, куда я иду, ты не сумеешь вернуться.

Меган сидит в грязи, обхватив коленки. Потом, хлюпая носом, встает и подходит к дому леди Рыбки. Заглядывает в глубину, ища утешения в памяти о прошлых встречах. Никто не выходит.

Она садится и съезжает в отверстие. Скользкие, каплющие стены теснят ей бедра и плечи. Она спускается туда, откуда уже не видно неба, и там сворачивается в комочек и принимается раскачиваться взад-вперед, вспоминая лучшие времена, когда в темноте был голос, говоривший, что все хорошо, что все раны, что причинила ей дневная жизнь, далеко отсюда и совсем не болят.

Глава 33

«Долбать. Долбать не передолбать», – думает Болан. И откупоривает новую бутылку «Пепто», третью за эту ночь, заглатывает ее. «Трижды долбать, – думает он. – Четырежды. Пять и восемь раз. И больше». Но тут его подводит математика.

Болан сидит на стопке коробок в точной позе роденовского «Мыслителя», уставившись в глубину просторного подвала «Придорожного». Все здесь заставлено большими коробками, и в каждой коробке по четыре упакованных комплекта энциклопедии. На первый взгляд, ничего особенного, но в каждом четвертом комплекте от «Уганды» до «ультиматума» вырезана полость, и в ней примерно на семьдесят тысяч долларов героина. Куда отправятся эти энциклопедии, Болану неизвестно. Но ему платят большие деньги за надежную доставку.

Сейчас он пытается выполнить три дела сразу. Во-первых, подсчитать, сколько денег сейчас у него на складе. Приходится оперировать астрономическими суммами, но кое-как он уяснил, что в данный момент у него примерно на двадцать миллионов долларов героина, на десять миллионов кокаина и еще тысяч на двадцать энциклопедий (которые, конечно, на фиг никому не нужны).

Второе дело – сообразить, откуда именно берутся энциклопедии и героин. Происхождение кокаина ему известно, он сам наладил поставки, воспользовавшись доходами с героина. А вот героин – загадка. До сегодняшнего дня он всегда верил (или предпочитал верить), что человек в панаме просто связной между Боланом и каким-то источником за границей. Но, осторожно прощупав сеть Нью-Мексико, Болан обнаружил, что в «Придорожный» не присылается ни крошки героина и тем более никаких энциклопедий. Все уходит только из «Придорожного». А значит, все эти посылки, за которыми он посылает Циммермана во множество рассыпанных по всему Винку тайников, – местные.

Может, из самого Винка.

А это странно. Потому что Болан что-то не замечал вокруг Винка огромных маковых полей.

Третье дело – не дать себе задумываться над мерзким подозрением: что героин рассылается по всему юго-западу, а также и по Винку не только с целью нажить долбаных деньжат. Что есть другая цель, а какая – ему не постичь.

И хотя Болан мало что помнит из своих школьных дней, один маленький фактик все чаще всплывает в памяти: как учитель истории рассказывал о греческих оракулах, лопавших какие-то грибочки, чтобы служить проводниками посланий богов. Болан не верит ни в бога, ни в богов, но в голове засело, что для проникновения в неведомое людям иногда требуется помощь наркотиков.

А Болан, на свою беду, знает, сколько в Винке неведомого.

Может ли быть, чтобы весь этот героин на миллионы долларов служил одной цели: кайфу для нескольких избранных человеком в панаме горожан Винка?

Глупо, смешно, нелепо. Зачем им ловить кайф? Для чего это надо?

Например, для того, рассуждает Болан, чтобы сходить куда-то, куда самому человеку в панаме не попасть, и сделать что-то, что он сам не может. Но если так, отчего он сам не раздает героин?

«А потому, – думает Болан, – что за ним тоже следят». Ему нужен кто-то со стороны, на расстоянии.

Но даже если так – а все это очень и очень натянуто, – зачем набивать незаконным товаром целый склад? Почему не прислать Болану ровно на дозу для нужных людей? Зачем давать Болану товара на миллионы?

Вот этот вопрос – крепкий орешек. Но Болан, кажется, знает ответ.

Они не понимают, как устроены люди. Толком не понимают. Не могут просто искушать: им непременно надо что-то невероятное, абсолютно непревзойденное. Никакие тонкости до них не доходят.

Все эти рассуждения, на которые убито несколько часов, ведут к одному вопросу, приводящему Болана в ужас.

Если эти, из Винка, умеют создать из ничего неиссякаемый источник героина… на что они еще способны?

В дверь скребутся, и Болан, едва не опрокинув коробки, подскакивает.

– Господи! Что там?

На пороге стоит Дорд. Он бледен, дергается и теребит одной рукой бретельку пояса.

– Ну? – вопрошает Болан.

– Циммерман звонил, – сообщает Дорд. – Он нашел Ди.

– Да?

– Без сознания. Кто-то ему все лицо расколошматил.

– В лаборатории?

Дорд кивает. И принимается покачивать головой. Словно начисто забыл о разговоре и слушает песню. Он явно набрался по самые жабры.

– Кой черт мог оказаться в лаборатории, кроме нас? – удивляется Болан. – Кроме нас и… – Он кивает неизвестно куда. Человек в панаме так явно стоит за любым разговором, что в напоминании не нуждается.

– Не знаю, – признает Дорд. – Циммерман говорит, Ди жить будет, но к разговорам не пригоден. Может, сотрясение.

– Господи.

Болан полагает разговор законченным, но Дорд все стоит перед ним.

– Что? – спрашивает Болан.

– Еще одно, босс, – мямлит Дорд. – Оно, э… говорит.

– Что?

– Оно говорит. Печатает.

– Что – оно?

– Та штука у вас в кабинете. Лампочка горит.

– Что? Что же ты сразу не сказал?

Спрыгнув с коробочной горы, Болан проскакивает мимо Дорда и мчится наверх.

Отперев дверь, он входит в звуконепроницаемый коридор. Биржевой телеграф отпечатал уже длинную ленту. На ней одно слово. Повторявшееся, очевидно, пока Болан не ответит.

ВСТРЕЧА ВСТРЕЧА ВСТРЕЧА ВСТРЕЧА

– Что такое? – говорит Болан. – Встреча?

Пауза. И одно слово:

ДА

– Кто с кем встречается?

Еще одна пауза. И аппарат отбивает:

ТЫ И Я

Болан бледнеет.

– Хочешь встретиться? Ну, заходи тогда, что ли?

НЕ ЗДЕСЬ НОЧЬЮ У ПЕРЕКРЕСТКА НА ШОССЕ

Болан давится страхом.

– Что? Я должен ехать в Винк?

Аппарат молчит. Болан воображает припавшего к земле хищника, подготовившегося к прыжку.

И вот:

ДА ПОЛНОЧЬ

– Но… я не могу! Я там не бываю!

Биржевой телеграф молчит. Должно быть, не находит достойного ответа.

Потом:

ТЕБЕ ПРИДЕТСЯ ЗАГЛЯНУТЬ ВНИЗ

Болан таращит глаза на ленту. Для него это полная бессмыслица.

– Не понимаю, – говорит он.

Машина выпаливает:

ЗНАЕШЬ ГДЕ ВЗЯТЬ НОВЫЙ ТОТЕМ

– Да, – соглашается Болан. – Им уже занимаются. Может возникнуть небольшая задержка – моему парню сегодня помяли лицо. Но скоро они будут в каньоне.

Машина медлит очень-очень долго. Таких длинных пауз раньше не бывало. Болан уже решает, что те со злости бросили разговор.

И все же аппарат печатает:

МЕНЯ ТАМ МОЖЕТ НЕ БЫТЬ

– Что, в каньоне? – Болан спохватывается. – Постой. Ты про встречу? А где же ты будешь?

Опять небывало долгая пауза.

Аппарат печатает:

МЕРТВ

Вот этот ответ Болана просто оглушает.

– Какого хрена! Серьезно?

Я СОБИРАЮСЬ РИСКНУТЬ

– Что? Больше, чем сейчас рискуешь?

Оно отвечает:

ДА

– Ну… Тогда брось это на хрен!

Аппарат печатает:

ЕСЛИ НОЧЬЮ МЕНЯ НЕ БУДЕТ ТЕБЯ ВСТРЕТЯТ

– Кто? – спрашивает Болан.

Телеграф молчит.

– Кто? – повторяет Болан. – Что происходит? Что вы затеяли?

Он ждет долго, но ответа нет.

Глава 34

В Винк Мона возвращается под вечер. И смотрит на городок как в первый раз. Видит опрятные домики из адобы, небесно-голубые коттеджи, стариков у аптеки и играющих на траве детей. Фонари горят ясным светом. Трава влажная, деревья толстые и высокие. Здесь тихие дни. А вечера еще тише.

И все же…

Кто-то стоит у тротуара совершенно неподвижно, опустив руки. На нем очаровательно дешевый костюм на несколько размеров больше нужного. Он смотрит в небо, склонив голову набок, словно прислушивается к чему-то, слышному только ему, завистливо улыбается проезжающей в огромном грузовике Моне. Та следит за ним в зеркале заднего вида: мужчина снова уставился в припорошенное сумерками небо и широко улыбается.

Это один из них? Или кто-то другой из прохожих?

Молодая женщина стоит на гравийной аллейке между двумя домами. Хрупкое существо с тонкими запястьями. В руке у нее пустая жестяная канистра, женщина вертит ее раз за разом, ощупывая металлические бока, и сама медленно поворачивается, пританцовывая в такт.

«Что она чувствует, прикасаясь к обычной вещице? – размышляет Мона. – Что они видят, глядя на мир?»

В окне магазина металлоизделий стоит старик, смотрит на нее обведенными синевой глазами. На пальцах у него то ли чернила, то ли черная краска. В руках тарелка и вилка, он обмакивает вилку в тарелку, зачерпывает горку горячего пюре. Он широко открывает рот – гораздо шире, чем требуется, – мажет по языку вилкой, не мигая, не глотая. Когда он поднимает руку, черные чернила стекают ручейком на запястье, марая рукав.

Это один из них. Наверняка.

Сколько же их здесь? Стоит приглядеться, они повсюду: бродяги, оккупировавшие узкие проулки между домами, канавы и пустующие парковки, переулки за магазинами. Ничейные, всеми забытые места. Оттуда, быть может, эти очарованные странники отправляются собирать их мысли, чтобы стать ими.

«Чтобы стать ими, – думает Мона. – Кем бы они ни были там, у себя в головах».

А когда они закончат, вернутся ли домой, весело улыбаясь, чтобы накрыть столы к ужину? Чтобы подстригать газоны, играть в карты, курить трубки в компании? Сплетничать и выскребать еще один день мирной жизни маленького городка? Так ли?

Что они делают? Чем такие, как они, занимаются? Зачем они здесь?

Она дважды объезжает квартал, заворачивая в переулки, подсчитывая машины и запоминая номера. Убеждается, что никто за ней не наблюдает: нигде не шевелятся занавески, в машинах не заметно никакого шевеления, и хвоста точно нет – движение здесь такое редкое, что спрятаться невозможно.

Проверившись, насколько сумела, она останавливается на улице, ведущей к дому миссис Бенджамин, и наблюдает за ним.

Однажды, всего несколько дней назад, ее здесь угощали ланчем. А теперь Мона гадает, что живет в этом доме или изображает жизнь и чем оно занято, когда никто не смотрит.

Достав «Глок», Мона утирает пот со лба. Ей неохота это делать. Но она должна узнать.

Выйдя из кабины, она подходит к передней двери, не слишком стараясь спрятать пистолет. Приближается к окну, заглядывает внутрь. В доме темно, но она подозревает, что это ничего не значит.

Мона не особенно удивляется, обнаружив, что дверь не заперта. К чему бы такому существу запирать двери?

Она заходит. От темных полов и стен в доме еще темнее. Это до последнего дюйма старушечье жилье, битком набитое тикающими ходиками, стопками писем и ненужных безделушек. Ничего не слышно. Похоже, хозяйки нет дома.

Мона крадется по дому с пистолетом наготове, ловя глазами каждое движение. Поворачивает налево, по короткому проходу к спальне. И здесь видит его.

Он лежит на кровати, сцепив пальцы на груди, покойно, как мертвец. Но видно, что он не мертв, не совсем мертв: грудь медленно поднимается и опускается.

Выглядит он все так же – обычный старик. Может, немножко закисший. Слишком много времени проводит под крышей.

Она садится рядом с Парсоном в мягкое кресло. Заглядывает ему в лицо и гадает, что скрывается за ним. «Он, – думает Мона, – вовсе не чудаковатый старикашка, много лет управлявший мотелем. Так же, как хозяйка этого дома – вовсе не въедливая старая чиновница».

Она приподнимает пистолет, но целит не в него. Часы как будто тикают все громче. Мона подумывает, каково будет разбить это назойливое тиканье и разбрызгать его череп по желтоватым простыням.

Будет ли это дурно? Неправильно? Это хоть что-то изменит?

Голос от дверей:

– Нет, это ничего не изменит.

Мона чуть не спускает курок. Подняв глаза, она видит в дверях миссис Бенджамин, и, хотя на Мону та смотрит с холодным безразличием, платье у нее в грязи, изорвано в клочья. В прорехах пестрой ткани видна кровь.

– Стойте, где стоите, – предупреждает Мона.

– Стою, – говорит миссис Бенджамин. – Я бы не хотела никакого насилия над ним.

Минуту они меряются взглядами. В холле бесконечно тикают и такают часы.

– Почему бы и нет? – спрашивает Мона.

Миссис Бенджамин недоуменно поднимает бровь.

– Ему ведь это не повредит? – уточняет Мона.

Миссис Бенджамин молчит.

– Вам не дозволено говорить, – догадывается Мона.

– Да, – соглашается миссис Бенджамин, – нам не дозволено.

– Нам, – повторяет Мона. – Сколько вас?

Миссис Бенджамин опять не отвечает. Часы все тикают.

– Скажите, – требует Мона. – Скажите, или я спущу курок и выбью ему на хрен мозги.

– Я ведь только что говорила, что это ничего не изменит?

– Вы хотите сказать, что пуля из ствола этого пистолета не пробьет ему мозг и не превратит его в кашу? Вам стирки будет не на один день.

Миссис Бенджамин поджимает губы.

– Ага, – продолжает Мона. – Я не слишком понимаю, что вы такое, но точно знаю, что вы не пуленепробиваемые. Сколько?

– Если вы так много знаете, догадайтесь сами.

Мона чувствует, как пот стекает по рукам. Она смотрит на Парсона. Потом снова на миссис Бенджамин.

– Наверняка не весь город. Не каждый. Большей частью здесь люди, настоящие люди. А вот вы… вы нездешние.

Миссис Бенджамин поднимает голову, щурится, не подтверждая и не отрицая.

– Я была на горе, – сообщает ей Мона.

– Вот как, – отзывается миссис Бенджамин. – Это он вас послал, да?

– Да. Он хотел, чтобы я узнала. Я видела там записи. Теперь я понимаю ваш фокус с зеркалом.

Она ждет хоть какой-то реакции, но миссис Бенджамин невозмутима. И тогда до Моны доходит: с какой стати ждать нормальной реакции от такого существа?

– Они размягчают, да? – спрашивает Мона. – Создают ссадины. Делают границы… проницаемыми. И тогда сквозь них можно пройти. Таким, как вы и он.

У миссис Бенджамин каменное лицо, мертвый взгляд, она в спячке. Моне чудится, что в ее лице расслаблены даже те мышцы, которые у людей не расслабляются. Волоски у нее на руках встают дыбом при мысли, что телесный облик миссис Бенджамин – всего лишь кукла, в самом буквальном смысле. И она больше не дает себе труда поддерживать видимость.

– Что вы такое? – тихо спрашивает Мона. – И не говорите, что не можете сказать.

– Не могу, – подтверждает миссис Бенджамин.

– Не говорите, что вам ни хрена не дозволено.

– Не только в этом дело, – отвечает миссис Бенджамин.

– А в чем же?

– Такие вещи невозможно объяснить.

– Почему?

– Как объяснить рыбе, что она плавает в море? Как рассказать ей о течениях, небесах, горах? Разве она поймет?

– А вы попробуйте. Я понятливая.

– Не могу.

– Говорите.

– Не могу. Это вас убьет.

Слышен хриплый, судорожный вздох. Мона, хоть и насторожилась, не сводит глаз с миссис Бенджамин. Потом косится в сторону и видит, что у Парсона дрожат веки. Он хмурится, шевелится и открывает глаза. Смотрит не на пистолет, а прямо перед собой.

– Она не такая, как все, – каркает он.

Миссис Бенджамин с Моной замерли. Тикают и тикают часы.

– Это не значит, что она поймет, – подает голос миссис Бенджамин.

– Можно попробовать показать, – говорит Парсон.

– О чем ты? – спрашивает миссис Бенджамин.

– Какого черта? – вмешивается Мона.

Он не отвечает ни той, ни другой.

– Ты хочешь сказать… взять ее туда? – спрашивает миссис Бенджамин.

– Да, – соглашается Парсон. – И посмотреть, что она сумеет увидеть.

– Кого куда взять? – не выдерживает Мона.

– Это ее уничтожит. Ей, в сознании, не пройти в такие места. Она не то что мы.

– М-м… нет, – признает он. И поворачивается к Моне, вовсе не замечая пистолета. – Она не привязана к этому месту, как мы. Но и не совсем свободна. Ее сюда притянуло против ее воли. Она иная.

– Достаточно ли иная? – сомневается миссис Бенджамин.

Парсон, не отвечая, разглядывает Мону.

Миссис Бенджамин вздыхает.

– Вы действительно хотите увидеть, милочка?

– Что увидеть? – спрашивает Мона.

– Что мы такое. Что мы такое внутри.

– Что мы такое по ту сторону, – уточняет Парсон.

– Чем мы были вначале, – говорит миссис Бенджамин.

– Вы хотите видеть?

– Хотите, мы вас туда отведем?

– До половины дороги, ни там, ни тут?

– Туда, где мы есть?

Мона дрожит. Они говорят слишком быстро, не уследить.

– О чем вы толкуете, черт возьми? Если хотите что-то попробовать, давайте пробуйте поскорей. Только я из пистолета не промахиваюсь.

– У нас нет причин вам вредить, – говорит миссис Бенджамин.

– Но откуда мне знать…

– Вы знаете то, что знаете, – говорит Парсон, – потому что я вас туда провел.

С этим спорить не приходится, но и соглашаться на их предложение Мону не тянет.

– Я думала, это не дозволено, – напоминает она.

– Вы знаете достаточно, – говорит Парсон. – Мы не сможем показать вам ничего нового.

– Ничего такого, о чем бы вы уже не догадывались, – дополняет миссис Бенджамин.

Мона колеблется. Но и отступиться она уже не может.

– Хорошо, – соглашается она.

Миссис Бенджамин с Парсоном переглядываются, лица их расслаблены, как у покойников, слезящиеся глаза сощурены.

– Прошу вас убрать оружие, – говорит Парсон. – Пожалуйста.

Помедлив, Мона опускает пистолет.

– Хорошо, – говорит Парсон. – Итак…

Сначала ничего не происходит, и Мона уже решает, что ее одурачили. Но эти двое не кидаются на нее, даже пальцем не шевелят.

Часы в прихожей перестают тикать. Становится совсем тихо: замерли все звуки, шорохи леса и гул улиц. Стены начинают дрожать и вздрагивать, как барабаны под палочками отчаянного барабанщика, и с каждым ударом становятся все прозрачнее. И вот уже Мона видит сквозь них красные звезды и огромную розовую луну над серым лунным пейзажем. И еще она видит



(нет, нет)



(Пожалуйста, не надо)



(бесконечные каньоны)



(сверкающие равнины)



(И рядом с ней, раскачивается)



(колонна, столб)



(высокий, высокий, до бесконечности)



(жесткий, в хитине, в каплях жидкости)



(полый, хранящий мед)



(бессчетные ячейки и полипы)



(и в каждой ячейке)



(крошечный черный глаз)



(как грибы, думает она, большие влажные грибы)



(корни как корни зуба)



(червями пробираются к сердцу мира)



(и там она видит)



(массивный, широкий, плечи в мили шириной)



(тысячи мощных конечностей)



(вцепляются в землю)



(крошечный уродливый череп)



(сотни паучьих глазок)



(как черные камешки, поблескивают)



(она чувствует свою дрожь)



(это уж слишком)



(это уж)



(слишком)



Мона приходит в себя, вцепившись пальцами в ковер с такой силой, что безымянный, кажется, сломан. Лежит она ничком. Все мышцы в теле напряжены, готовы лопнуть. Она забыла, как дышать. Наконец, схватив воздух ртом, она обмякает.

– Жива. – В голосе миссис Бенджамин слышно удивление.

– А я что говорил? – отзывается Парсон.

– Только цела ли?

Мона еще немного лежит, моргая, пока тело ее вспоминает, как втягивать в себя воздух. Почувствовав, что по щекам течет, она понимает, что плачет.