– Под хмельком оно лучше. Это танцы с раздеванием.

Ее волосы упали на мое лицо. Она продолжала меня целовать, я вдыхал запах ее духов и аромат ее кожи. Я крепко обнял ее. На ней были черная костюмная юбка и белая шелковая блузка. Меховое пальто лежало на ковре перед дверью.

– Ах так.

Нина положила голову мне на грудь. Снаружи светило солнце, капель все падала и падала с крыши на чей-то деревянный балкон, а сквозь золотистые волосы Нины я видел кусочек голубого неба.

Она указала на одежду, разложенную на кровати:

— Я не могу этого вынести, — шептала она, — я должна… я уже почти сошла с ума…

– Съезжаешь?

— Тебя кто-нибудь видел?

– Нет. Шкаф воняет.

— Только девушка снаружи, в коридоре. Я спросила ее, где твоя комната…

– Все воняет, – подтвердила Саманта. – Я пользуюсь духами. Есть у тебя духи?

— Что за легкомыслие!

– Туалетная вода.

— Мне все равно, Роберт, мне все равно, я умираю, потому что больше ни разу не смогу быть с тобой наедине…

– Сойдет. – Саманта ушла в ванную, вернулась оттуда с флаконом «Acqua di Parma» и опрыскала ею полки шкафа. Щедро, не мелочась.

— Где твой муж?

– Эй, ты не очень-то, вода дорогая.

— В отеле. Его обследует курортный врач. Это продлится около часа. — Она прижалась ко мне, и я почувствовал ее тело.

– Духи и должны быть дорогие, иначе они никуда не годятся.

— Дверь…



— Я уже совсем отключилась, — прошептала Нина, и это было как когда-то давным-давно у Рейна, под старыми деревьями.

Саманта пила свое лекарство от тоски и рассказывала о Гваделупе.

Тогда я и не подозревал, что это должно было произойти в последний раз — на долгое-долгое время.

– На Гваделупе, – утверждала она, – ты не можешь умереть с голоду. Если проголодаешься, ешь то, что растет у нас на острове. Бананы, кокосовые орехи, ананасы, папайю. Каждый может угощаться. C\'est зa le Guadeloupe! Вот что такое Гваделупа!

– Тогда почему ты здесь?

– Parce que j\'suis conne. Потому что я дура. После третьего стакана она поинтересовалась:

34

– Тебе не помешает, если я немного вздремну? Я тихонечко.

На следующее утро в Баден-Баден прибыл доктор Хильмар Цорн, я его встретил на вокзале Ооз. С Цорном прибыли два серьезных господина. Неброско одетые, оба выглядели внушительно и интеллигентно. Доктор Цорн познакомил нас. Одного господина звали Юнг, другого — Эльфин. Кто они и зачем приехали в Баден-Баден, доктор Цорн не сказал. По дороге в отель он также не обмолвился ни единым словом. По приезде Цорн сообщил Бруммеру о своем прибытии, сел с обоими незнакомцами в лифт и поехал наверх. Меня он попросил подождать в холле.

Не ожидая ответа, Саманта отодвинула одежду Фабио, улеглась на кровать и закрыла глаза. Через минуту она уже спала.



Без сомнения, это служащие криминальной полиции, думал я, прохаживаясь взад-вперед по холлу; все идет так, как я и ожидал. В этот день было очень тепло, снег быстро таял, его белый покров в некоторых местах парка сильно поредел. Через десять минут меня позвали к Бруммеру. Его апартаменты находились на третьем этаже, он принял нас в большом красном салоне. Нина тоже была здесь. Когда я вошел, она сидела у окна в хрупком креслице в стиле рококо, слегка наклонив голову. На ней был серый фланелевый костюм и черные туфли. Ее глаза сверкали, и я знал, что она думала о вчерашнем, как и я. Она была бледна и серьезна.

Фабио снова повернулся к экрану.

— Хольден, — сказал Бруммер, сидя в черном, отделанном золотой тканью утреннем халате перед холодным камином, — я знаю, что вы уже познакомились с обоими господами.

Большинство из двадцати двух сообщений, переправленных ему редакцией, рекламировали услуги, которыми пользовался Фабио: специализированный поиск, газеты онлайн, интернетные магазины, новости от производителей компьютерных программ; сомнительные предложения кредитов, письмо с цитатой из далай-ламы; два бланка подписки на порносайты.

— Конечно, — сказал я, посмотрев на мужчин, которые сидели на диване рядом с Цорном, — серьезные, интеллигентные, бдительные.

Частных писем было всего два. Одно от коллеги из Рима – приглашение заглянуть на его домашний сайт. И только одно-единственное письмо не было переправлено из редакции, а адресовано ему лично: fabio_22@yellonet.com.

— Эти господа — криминальные служащие, — сказал Бруммер. — То есть они бывшие криминальные служащие. Теперь они занимаются частной детективной практикой. (Я ужаснулся, надеясь, что никто этого не заметит.) Доктор Цорн давно знает этих господ. Они пользуются нашим доверием и останутся с нами.

Самое же интересное в этом письме был адрес отправителя: fabio_22@yellonet.com.

Фабио послал это сообщение сам себе 18 июня. За три дня до происшествия. Тема значилась как «архив» и содержала только один документ. Ничего особенного. Во время работы над репортажами он часто страховался, отсылая тексты самому себе. На случай, если забарахлит компьютер, у него сохранялась копия в сервере.

— Останутся с нами, — по-идиотски повторил я, чтобы не обнаружилось, как я смутился. Я должен был выиграть время. Я должен был все продумать. Итак, Бруммер опять не объяснился с полицией. Пока еще не объяснился, пока еще…

Приложенный текст назывался «1-я версия». Фабио скачал его на жесткий диск, открыл и прочел:

— Вам будет интересно узнать, Хольден, что наш незнакомый друг снова написал мне. Он угрожает мне убийством — здесь, в Баден-Бадене. Вы понимаете, что мне необходима охрана.

— А полиция…

Шокошок (рабочее название). Вариант: Завещание доктора Барта.
Пятница, 27 апреля, дождливый серый день был самым подходящим для того, что собирался совершить доктор Андреас Барт, 52 лет. Он навел порядок в своем рабочем кабинете, сел в свой красный «вольво» и поехал по направлению к го роду. На автобусной остановке Фельдау он припарковал машину, запер ее, пешком по подземному переходу пересек железнодорожные пути и дошел до Фельдауской дуги. Там он встал на рельсы и ждал, пока его не переехал скоростной из Женевы.
Никто не мог объяснить, почему он так поступил. Пока его жена, Жаклина Барт, 49лет, разбирая его архив, не обнаружила коробку, шокирующее содержимое которой предоставила в распоряжение «Воскресного утра ».
Доктор Барт был химиком, специалистом по продуктам питания. Он руководил отделом контроля фирмы ЛАБАГ, престижной частной лаборатории, выполняющей заказы частных предприятий и государственных инстанций. Одной из задач доктора Барта была разработка новых лабораторных методов. Самым главным из его проектов было создание метода, позволяющего обнаружить в продуктах питания минимальные количества прионов.
Прионы – это белки, структура которых по непонятным пока причинам видоизменилась. Доказано, что именно прионы являются возбудителями коровьего бешенства и с весьма большой степенью вероятности – его человеческого аналога, болезни Крейцфельдта – Якоба, которая примерно через шесть месяцев после появления первых симптомов приводит к ужасной смерти.


— Да перестаньте вы со своей полицией, будь она трижды проклята! — сказал он громко и яростно. — Я не хочу больше вас слушать. Вы прекрасно знаете, почему я не иду в полицию. Кроме того, оба господина могут сделать для меня значительно больше. Для полиции я — один случай из многих. Для господ — индивидуальный клиент.

Далее следовало краткое описание болезни и ее симптомов.

Я промолчал.

— Господа будут жить здесь, в отеле, сказал Цорн. — Отныне ни господин Бруммер, ни фрау Бруммер не сделают ни шагу без их сопровождения.

Я вздохнул.

— В чем дело? — быстро спросил Бруммер.

Доктор Барт разрабатывал параллельно два варианта своего метода. Незадолго до Рождества прошлого года один из них (он назвал его LTX Brth) показал первые результаты. Он позволил в ходе лабораторного эксперимента обнаружить прионы, инъецированные в колбасную массу.
Доктор Барт повторил опыт с другими продуктами: кондитерскими изделиями, супами быстрого приготовления, молочными продуктами, шоколадом, замороженными блюдами. И всегда ему удавалось выявить прионы, которыми он загрязнял продукты на стадии изготовления.
В феврале произошло нечто странное: во время опыта по технике отбора проб анализ одного не инъецированного прионами батончика шоколада дал положительный результат. Доктор Барт усомнился. Он провел множество контрольных анализов. С тем же результатом: шоколад содержал прионы. Он проверил другие упаковки продукта. С тем же результатом. Он проверил другие серии продукта. С тем же результатом.
Он проверил другие батончики шоколада той же марки. Результат тот же.
Он проверил другие шоколадные изделия этого оке производителя. Тот же результат.
Первое подозрение доктора Барта пало на молоко. До сих пор молоко считалось безопасным ингредиентом шоколада. Еще ни разу не удалось установить наличие в нем прионов. Но для изготовления шоколада используется сухое молоко, порошок. При производстве порошка содержание в нем жиров может быть повышено путем впрыскивания молочных жиров. Или каких-то других.
Доктор Барт выяснил, что для изготовления шоколада, показавшего при тестировании на прионы положительный результат, использовалось сухое молоко, которое – по халатности или по соображениям экономического характера – обогащалось коровьим жиром, получавшимся из отходов бойни.
Архивные документы доктора Барта представляют собой, в основном, точные записи экспериментов и результаты тестов. Из них понятно, что он вступил в контакт с фирмой-производителем. Но непонятно, что именно подтолкнуло его к трагическому решению.
Первый батончик, давший положительный результат анализа на прионы, был изготовлен фирмой ЛЕМЬЕ, занимающей третье место среди мировых производителей шоколада. По промышленному выпуску ЛЕМЬЕ занимает даже не трети, а второе место. Каждый третий батончик, каждая третья плитка, которые мы съедаем, изготовлены на фирме ЛЕМЬЕ. А мы потребляем много шоколада. Европейцы съедают в среднем семь кило в год. А швейцарцы – почти двенадцать.
Когда вы в последний раз ели шоколад фирмы ЛЕМЬЕ?


— Простите?

– Эй! – произнес голос у него за спиной. Фабио испугался. Он совсем забыл о Саманте. – Шери?

Он обернулся. Ее саронг задрался вверх, обнажив тщательно ухоженные кудрявые волосы на лобке.

— Вы что-то сказали?

– Займемся любовью?

— Я только откашлялся.

Фабио покачал головой.

— Ну хорошо. Можете идти, Хольден. Сегодня вы мне больше не нужны.

– Бесплатно.

Он покачал головой.

35

– Почему нет?

Следующие четыре недели были сущим адом.

Фабио подумал о Норине и Лукасе, о Марлен и бородке-эспаньолке и не нашел подходящего ответа.



На протяжении этого времени я не мог ни одной минуты говорить наедине с Ниной или смотреть на нее. Когда я ее видел, ее всегда сопровождал один из детективов. Они ходили с ней на прогулку, за покупками, в игральный зал. В конце концов у меня сложилось впечатление, что за Нину они беспокоятся больше, чем за Бруммера, хотя на самом деле предполагать это было смешно. Просто они серьезно относились к своим обязанностям.

С тех пор как он очнулся в больнице, ему каждый раз при пробуждении требовалось время, чтобы понять, где он находится. Он каждый раз испытывал облегчение, обнаружив, что он не в больнице.

Так протекал день за днем. Становилось все теплее. Снег быстро растаял, весна в этом году наступила рано. Я возил Бруммера и Нину через Шварцвальд на воды Херренальба, на другую сторону Вильдбада. Куда бы они ни ехали — с ними ехал один из детективов. В сравнении с этими четырьмя неделями в Баден-Бадене времена Мальорки были раем. Тогда, по крайней мере, Нина могла мне писать, а я мог ей звонить. Теперь это было невозможно. Детективы разрушили всякую связь между нами. Мы могли смотреть друг на друга только издали, находясь в постоянном страхе быть пойманными.

На сей раз он не был в этом уверен. Пахло больницей. Он осторожно открыл глаза. Полутьма, жара, открытое окно, за окном ночь. На потолке отражаются цветные огни. С улицы доносится шум транспорта. Он голый, весь в поту. Рядом с ним, засунув большой палец в рот, лежит чернокожая девушка. Фабио не мог вспомнить ее имя. В нем много букв а. Анастасия, Амалия, Амапола.

От нее пахло алкоголем. Не вином, не шнапсом, не шампанским или пивом. Алкоголем врачей и больниц. Похоже, тот спирт, которым она сдобрила свою колу, был высокопроцентным. Ром с Гваделупы. Теперь он вспомнил ее имя: Саманта. Саманта с Гваделупы.

Я чувствовал, что мои нервы на пределе. Скорей бы все прошло, я не мог больше этого вынести. Бруммер чувствовал себя заметно лучше. Он был рад, что, когда чувствовал себя совсем хорошо, должен был совершать прогулки, как сказал ему врач, долгие прогулки по лесу. Он знал Баден-Баден, он знал все леса в окрестностях и все дороги в них.

Она открыла глаза, сказала:

– Черт! – и мгновенно вскочила на ноги. – Который час? – спросила она, заворачиваясь в саронг.

Была там одна дорога, которая вела по краю пропасти к маленькой пещере. Дорога была такой узкой, что по ней к пещере мог пройти только один человек. Здесь и должно было все случиться. Во время лесных прогулок я не должен был сопровождать Бруммера, и у меня было время, чтобы начать действовать.

Фабио включил ночник и глянул на часы.

Было ясно, что Бруммер устроит себе эту прогулку к пещере сразу, как только достаточно хорошо себя почувствует: все, кто бывали в Баден-Бадене, хоть однажды ходили к этой пещере, да и сам Бруммер тоже говорил об этом.

– Без двадцати десять.

Так прошел март. В Баден-Бадене было уже очень тепло. Пологие лесистые склоны впитывали силу молодого солнца и крепко стояли на темной плодородной земле. Почти невозможно было представить, что здесь четыре недели назад лежал глубокий снег.

– Черт! – повторила она. – Почему ты меня не разбудил? Я начинаю в девять.

В полдень 6 апреля 1957 года я вез Бруммера и детектива Эльфина на вокзал Ооз. Бруммер ожидал визита, я не знал чьего. Мы прохаживались взад-вперед по крытому перрону в ожидании скорого поезда из Дюссельдорфа, который опаздывал на четверть часа.

– Я тоже только что проснулся. – Пока Фабио оправдывался, Саманта исчезла из комнаты.

Что с ним происходит? Он нашел ключ к загадке, которая столько недель не давала ему покоя, и первым делом – что? Первым делом переспал со стриптизеркой.

Когда поезд наконец прибыл, я увидел, кто приехал к Бруммеру с визитом. Он спустился по ступенькам вагона первого класса на брусчатую мостовую платформы — коренастый, краснолицый и элегантный, как всегда. Он был в темно-сером однобортном костюме, в белых носках, в голубых кожаных ботинках, в белой рубашке с шелковым галстуком в серебристо-розовую полоску. Как обычно, от Герберта Швертфегера, в 1957 году крупного промышленника в Дюссельдорфе, а в 1943-м — оберштурмбаннфюрера СС в Минске, пахло свежим одеколоном.

Крупное дело существовало. Оно было крупнее, чем он мог вообразить. Почему же он не использовал оставшееся до вечера время, чтобы предпринять какие-то шаги?

Он пожал руку своему новому союзнику Бруммеру и подчеркнуто посмотрел ему в глаза. Мне коротко кивнул. Эльфину сделал строгий поклон. Пружинистой походкой он пошел вдоль по перрону рядом с Бруммером, а я следом за ним нес его чемодан и думал: зачем он приехал? Зачем он приехал?

Фабио встал под душ и начал подбирать нужную струю – горячую, холодную, слабую, сильную.

Ответ на этот вопрос я получил сразу, как только мы все сели в «Кадиллак» и машина тронулась с места. Бруммер и Швертфегер сели сзади, а детектив Эльфин с безучастным лицом — рядом со мной.

Саманта оставила в его теле приятное послевкусие. А какие шаги он должен был предпринять? Позвонить по телефону? Огорошить людей своим открытием? Произвести расследование?

— Между прочим… к вашему сведению, — сказал Бруммер со смехом, — Эльфин под правой подмышкой носит заряженный револьвер.

Пока не найдутся документы из архива доктора Барта, его текст останется столь же бездоказательным, как и любое голословное утверждение. Разве что рискованней.

Когда Фабио вытирал лицо, ему показалось, что онемевшая щека на миг обрела чувствительность.

— Револьвер? — услышал я голос Швертфегера.



– Да-а? – раздался в трубке заспанный голос Норины.

— Да, он детектив. Мне понадобились телохранители. Вы удивлены? Я познакомлю вас еще с одним господином, который меня охраняет. Потому что мне угрожают.

– Ты уже спишь?

— Кто?

– Да. Мы снимали целую ночь и полдня.

— Я вам расскажу. Я вам все расскажу.

– Извини.

— Послушайте, если вам угрожают, я бы на вашем месте заявил в полицию!

Оба замолчали.

— Нет — до тех пор, пока длится следствие. А пока мы обойдемся этими двумя господами.

– Почему ты звонишь? – спросила Норина.

— Ну-ну, — услышал я крепкий, командирский голос Швертфегера. — Сдается мне, что вы нашли пожизненную должность, господин Эльфин.

– Я завтра уезжаю.

Детектив натянуто улыбнулся.

– Надолго?

– Увидим.

Я услышал неуверенный голос Бруммера:

Молчание.

– И поэтому ты звонишь?

— Как же так? Вы же писали мне, что все идет хорошо. Я думал…

– Я беру с собой мобильник. Мало ли что случится.

— Я тоже думал. Заблуждение, мой дорогой. Лофтинг создает новые сложности.

– Что может случиться?

— А следствие?

– Мало ли что.

— О прекращении в обозримом будущем не может быть и речи. В отеле я вам сразу дам подробный отчет.

Норина зевнула.

О прекращении в обозримом будущем не может быть и речи.

– Ну, спокойной ночи. Желаю не скучать.

Теперь я знал, зачем приехал господин Швертфегер. Теперь я знал и кое-что другое, а именно: теперь я сам должен сделать заявление, и тогда ничто — ни письма, ни пещера, ни пропасть — не должно пропасть даром. Настало ожидание конца. Я долго медлил. Теперь с медлительностью покончено.

– Я еду не развлекаться, – возмутился Фабио. Но Норина уже повесила трубку.

36

Много цветов, желтых, голубых и белых, расцвели в седьмой день апреля 1957 года. Проезжая по Лихтенталераллее, я видел на набережной сонной Ооз много первоцветов, крокусов и фиалок.

16

У всех людей на улицах были приветливые лица. Женщины в легких разноцветных платьях загадочно улыбались. На многих были легкомысленные шляпки. Я видел множество легкомысленных шляп в то утро, когда ехал в полицейский комиссариат, чтобы сделать заявление.

Фабио успел на последний поезд до Неаполя с пересадкой в Милане. Плацкартные места были проданы, а в общих вагонах расположились американские пешие туристы с рюкзаками и вонючими кроссовками. Фабио всучил крупные чаевые кондуктору спального вагона и получил место в пустом купе на двоих. Об этом трюке он узнал от своего отца и всегда сомневался, что трюк работает.

Мужчины, многие уже без плащей, в серых, светло-коричневых, светло-синих или темно-синих костюмах, провожали женщин долгими взглядами. Им некуда было торопиться. В этот весенний день в Баден-Бадене никто никуда не спешил — кроме меня. Меня подгоняла ненависть — невидимый неслышно работающий часовой механизм, который я сам привел в движение, и ни ему, ни мне было уже не избежать этого часа «X».

Я ехал в земельный полицейский комиссариат.

Едва поезд отправился, Фабио разделся до белья и улегся на узкую койку.

Здесь я уже разговаривал с дежурным комиссаром. С вами, господин комиссар криминальной полиции Кельман, я разговаривал в вашем просторном кабинете под номером 31 на втором этаже, с вами, чье терпение я месяцами испытывал этими написанными страницами. Я назвался своим именем, я назвал имя моего шефа. И я сказал вам, что желаю сделать заявление.

Размеренный перестук колес убаюкал его прежде, чем они доехали до Фельдауской дуги.



— По поводу чего? — спросили вы, господин комиссар Кельман. Вы были во фланелевых брюках и бежевой спортивной куртке с зеленым галстуком. Ответ на ваш вопрос я продумал заранее. Я его учил наизусть, этот ответ, я учил его так долго и выучил так хорошо, что слова, которые я в тот момент произносил, казались мне совершенно чужими и бессмысленными. Я сказал, глядя в ваши голубые глаза:

Всякий раз, выходя на перрон в Милане, он чувствовал себя так, словно входил к себе домой. Все тут было ему знакомо. Запах раскаленных от езды составов, серый рассвет, эхо громкоговорителей. Даже люди в большом здании вокзала казались ему старыми знакомыми.

— Это заявление о воровстве, клевете, банковских аферах и попытке разбить чужую семью.

Фабио с удовольствием выпил бы аперитив в каком-нибудь баре. Но у него оставалось всего десять минут, чтобы купить газеты и найти место в прицепном вагоне на Неаполь.

Вы тихо спросили:



— Это все совершил один человек?

Поездка до Центрального вокзала в Неаполе занимает шесть часов. Фабио почитал, подремал, съел что-то в вагоне-ресторане, поглядел в окно, сделал вид, что не понимает английского, когда какая-то пара из Девенпорта попыталась втянуть его в разговор об отеле «Европа», и по телефону отменил визит к доктору Фогелю.

— Да, — ответил я так же тихо.

– Где вы находитесь? – закричал тот. – Вас плохо слышно.

— Многовато для одного, — сказали вы. Помните?

– В Италии.

— Но это еще не все, — продолжал я. — Этот человек в ближайшее время планирует совершить убийство.

– Что вы там делаете?

После этого вы долго молча смотрели на меня. Я знал, что после этих слов вы или другой, тот, кому предстояло взять у меня такое заявление, будет, не произнося ни слова, долго разглядывать меня. Я сделал равнодушное лицо и начал считать в уме, начиная с единицы. Я досчитал до семи, хотя думал, что досчитаю до десяти.

– То, что вы мне рекомендовали: работаю.

— Это заявление против неизвестного преступника, господин Хольден? — спросили вы.

— Нет.

– За этот визит я все равно пришлю вам счет, половину суммы. Вы слишком поздно его отменили.

— Вы знаете этого человека?

– А страховая компания оплачивает пропущенные посещения?

— Да.

– Нет.

— И вы знаете его имя?

– Тогда проставьте всю сумму.

Я подумал тогда, что никогда не смог бы полюбить другого человека так сильно, как я ненавидел Юлиуса Бруммера. Я подумал тогда, что полон решимости во что бы то ни стало убить его.

Фогель изобразил затяжной приступ смеха. Фабио изобразил разъединение.

Я громко ответил:



— Этого человека зовут Роберт Хольден.

В Неаполе он прождал сорок минут, после чего сел на разболтанный местный поезд до Солерно.

Отель «Санта Катерина» находился в двадцати пяти километрах от вокзала. Таксист просил сто шестьдесят тысяч лир, Фабио сторговался за сто двадцать тысяч и занял место в машине.

После этого вы, господин комиссар, долго рассматривали буквы на отвороте моей куртки. Я дал вам время. Я знал, что после этих слов вам потребуется какое-то время на их осмысление. Вам или любому, кто принял бы мое заявление. Я опять начал считать. Я досчитал до четырех, хотя думал, что досчитаю до семи или до восьми. Я знал, что должен проявлять осторожность. Но вы отреагировали слишком быстро. Я успел досчитать до четырех, когда вы сказали:

Дорога вилась вдоль скалистого побережья залива. Водитель открыл все окна. Воздух был такой же горячий, как на Штернштрассе. Но он благоухал, как положено: пиниями и морем.

— Вас зовут Роберт Хольден, и вы хотите сделать заявление против Роберта Хольдена?

Не доезжая двух километров до Амальфи, машина въехала в ворота гостиницы. На вывеске, кроме названия «Отель Санта Катерина», фигурировал ряд звезд. Фабио насчитал пять.

— Да, господин комиссар.



По улице проехал тяжелый грузовик. Я услышал скрежет шестеренок, когда шофер решил подать машину назад.

Гостиница, построенная на самом красивом участке Амальфийского побережья, напоминала Афонский монастырь: дерзко вписывалась в скалы и террасы, заросшие пиниями, пальмами, лимонными и апельсиновыми деревьями, олеандрами и бугенвилиями.

— А может, есть еще один Роберт Хольден? — спросили вы.

Фабио предполагал найти здесь скромный пансионат, соответствующий бюджету вдовы, отнюдь не утопающей в роскоши. Он намеревался снять комнату. Одиночные номера на одну ночь обычно свободны, это он знал по своему опыту репортера. И он бы проваландался в пансионате до тех пор, пока не встретился бы с Жаклиной Барт, которая – он проверил это перед своим отъездом – все еще жила здесь. На отель класса люкс он не рассчитывал. А здесь, пожалуй, не снять ничего дешевле, чем за триста тысяч лир.

Я заранее продумал ответ и на этот вопрос:

Он ошибся. Самый дешевый номер стоил пятьсот тысяч. К счастью, свободных номеров не оказалось.

— Нет. Другого Роберта Хольдена не существует.

Администратор был очень любезен. Он сделал несколько звонков и нашел для Фабио комнату в Амальфи.

— Значит, вы хотите подать заявление на самого себя?

– Сто тридцать тысяч лир, пойдет? – спросил он, прикрывая рукой трубку.

— Да, господин комиссар, — вежливо ответил я, — именно так.

Фабио заказал на вечер столик в ресторане и взял такси до Амальфи. На чай администратору он оставил двадцать тысяч лир. Положение обязывает, подумал он.

37



Я просидел у вас, господин комиссар, более трех часов. Вы внимательно выслушали меня, затем приказали вернуться в отель и ждать там. Покидать Баден-Баден без предварительного уведомления мне было запрещено. «Дело будет возбуждено, — сказали вы. — Я дам вам знать».

Гостиница называлась «Буссоль» и располагалась на променаде набережной. Комната Фабио была одной из немногих, не выходивших на море. Но зато, высунувшись из окна, можно было увидеть Амальфийский собор.

Я думал, что по долгу службы вы должны будете немедленно меня арестовать. Однако история, которую я вам рассказал, оказалась не такой простой. Она была из ряда вон выходящая, сложная по всем ситуациям — этот мой рассказ о таинственном незнакомце. И поэтому вы не решились сразу арестовать меня. Вы отправили меня домой, пообещав заняться этим таинственным незнакомцем, который был так похож на меня, этим фантомом, который угрожал господину Бруммеру смертью.

Фабио распаковал свои вещи, побрился, принял душ и переоделся. Он захватил вторую пару брюк, одну рубашку поло и одну белую. Пиджак из бежевого хлопка немного помялся в дороге, и Фабио не был уверен, что в таком пиджаке он будет отвечать высоким требованиям «Святой Катерины». Во всяком случае, галстук не помешает.

Итак, я вернулся в свою комнату в отеле «Колокольный звон» и сидел, трясясь от страха, с холодными как лед руками, с раскалывающимся от боли затылком и думал, думал об одном и том же: поверили ли вы, господин комиссар Кельман, в мою историю? Достаточно ли убедительно я вам ее рассказал? Если вы не поверили — я пропал, и все было напрасно: осторожность, продуманность, вся подготовка. Но разве взяли бы вы мое заявление и отпустили бы меня домой, если бы вы мне не поверили? Вряд ли. Значит, вы мне поверили.

Он шагал целеустремленно, как будто его ждали. Только туристы шляются без дела, а Фабио терпеть не мог, когда в Италии его принимали за туриста. Он пересек площадь у пристани и направился к соборной площади. Там он прошелся мимо магазинов и заглянул в первый же, где, по его разумению, можно было купить галстук.

А вдруг нет?

Он открыл дверь, и тут же прозвенел колокольчик. В помещении пахло лавандой, на встроенных в стены стеклянных витринах красовались шелковые шарфы, галстуки, перчатки, кружевные носовые платки и прочие аксессуары. В большом стеклянном ящике лежали слегка запыленные сувениры: кольца для салфеток, запонки, ложечки для мокко и брелоки с гербом Амальфи. На двух стеллажах выстроились панамы: ряд дамских, ряд мужских.

А вдруг вы отпустили меня домой именно потому, что не поверили мне? Чтобы основательно продумать все, что я вам рассказал, и понаблюдать за мной в течение нескольких дней, недель, а может быть, и месяцев?

Пожилая сгорбленная женщина медленно вышла из задней комнаты. У нее были темно-красные губы и глаза, прикрытые тяжелыми фальшивыми ресницами. Она одарила Фабио очаровательной улыбкой и столь профессиональными советами, что он выбрал не один, а два галстука – мягких, с изящным узором. Их можно было завязать тем маленьким элегантным узлом, который так нравился Фабио.

От пережитого у меня стали сдавать нервы. Больше я уже не мог выдержать. Нужно было прийти в себя и успокоиться. Никаких глупостей! Собраться и мыслить четко и ясно. Только так я надеялся преодолеть последний, тяжелейший отрезок моего пути. Чтобы достичь этого, я решил вести дневник.

Он расплатился кредитной карточкой. Пока старая дама оформляла платеж, он рассматривал выставленные вещи. В одной из витрин лежали кораллы – подвески с крошечными веточками кораллов, пусетки, кольца, резные фигурки. В центре экспозиции были выложены бусы из ровных красных кораллов, образуя кольцо вокруг миниатюрной, с палец, девичьей фигурки.

У этих страниц могло быть две судьбы. Первая оказалась удачной: на земле одним негодяем стало меньше, и мы с Ниной смогли вновь свободно дышать и жить в безопасности. Поэтому я хотел бы сохранить свои заметки и время от времени перечитывать их, убеждаясь в предопределенности того, что в этом мире продажных судей и жалких свидетелей еще есть неприкосновенное правосудие, которое и позволило мне написать эту историю.

– Это нимфа Амальфи, – пояснила старая дама, положив телефонную трубку, и вручила ему чек. – Великая любовь Геркулеса. Когда она умерла, он похоронил ее в самом красивом на земле месте и назвал это место ее именем – Амальфи.

Но могло случиться и так, что все оказалось бы напрасным. В этом случае, господин комиссар Кельман, эта рукопись могла стать для вас моим признанием.

– Сколько она стоит?

38

– Она не продается.

– А бусы?

Я много писал в этот день, седьмого апреля. Я продолжал писать также и восьмого апреля, и девятого. Я постоянно думал о том, как долго я еще буду писать, прежде чем господин Бруммер отправится на свою прогулку. С тех пор как к нему приехал господин Швертфегер, он чувствовал себя все хуже, у него постоянно болело сердце. Когда я писал, я думал о Нине и о нашей странной любви, которая так часто была печальной и так редко — счастливой. Думал я и о том, что бы произошло, если бы Бруммер узнал, что я все-таки сделал заявление. И вдруг мне пришла в голову неожиданная мысль: все, что я намеревался сделать, было чистым безумием. Я с ужасом смотрел на себя в зеркало. Я хотел убить человека… я уже сделал это. А теперь… это было безумие, безумие, мне нельзя было этого делать, я бы не мог этого сделать — никогда…

– Бусы дорогие. Их изготовили в те времена, когда здесь еще добывали кораллы. Такого цвета и такого качества вы не найдете больше нигде.

– Сколько стоит?

В дверь постучали.

– Миллион двести тысяч лир.

Почти тысяча франков. Но у него на счету пока лежат почти десять тысяч. Да еще поступит окончательный расчет из редакции. Он купил бусы.

— Войдите.



Вошла приветливая горничная. Ее звали Рози, и говорила она на швабском диалекте.

Была половина восьмого. Солнце уже скрылось за холмами. Но, судя по кроваво-красному цвету воды, оно как раз сейчас погружалось в море где-то под Капри.

— Там внизу один господин. Он хотел бы с вами поговорить.

— Какой господин, Рози?

Фабио стоял у балюстрады террасы и глядел, как в Амальфи один за другим зажигались огни. Далеко внизу около бассейна и пляжного павильона дежурный мальчуган складывал зонты. Где-то за спиной Фабио приглушенно переговаривались гости, собравшиеся перекусить и выпить в ожидании ужина.

— Он не представился. Может быть, вы спуститесь вниз?

Когда все будет позади, думал Фабио, я приеду сюда с Нориной.

Я надел куртку, спрятал дневник в шкаф и, ни о чем не подозревая, спустился в холл.

Он прошел в бар и заказал безалкогольный напиток (что вполне соответствовало антуражу), занял одно из старинных кресел в прохладном мраморном холле и закурил.

Накануне я отвез «Кадиллак» на профилактический ремонт и попросил механика посмотреть, в порядке ли коробка передач. Скорее всего, это механик, думал я, все сегодня очень пунктуальны. Это был не механик. Это были вы, господин комиссар Кельман. Этим днем, 9 апреля 1957 года, на вас был серый костюм, голубой галстук и черные полуботинки.

Когда через некоторое время в холле появилась и направилась к бару Жаклина Барт, он не сразу ее узнал – так изменили женщину загар и макияж. Он помнил темные волосы и строгую прическу, а теперь по ее плечам струились светлые пряди. Она была в полотняном, фисташкового цвета платье без рукавов, застегнутом у самого горла, и туфлях на плоской подошве.

Только когда он привстал и она ответила ему слабым нелюбезным наклоном головы, он убедился, что не ошибся.

— Добрый день, господин Хольден.

– Вряд ли это случайность, – сказала она, протягивая ему руку. Со времени их последней встречи она помолодела на несколько лет.

— Добрый день, господин комиссар, — ответил я. — Что означает ваш визит? Есть что-то новое?

– Сожалею, что вынужден побеспокоить вас во время вашего отдыха.

В ответ вы тихо сообщили:

– Что вас вынуждает?

— Час тому назад убит господин Бруммер.

Бармен принес ей бокал шампанского. Фабио не заметил, когда она успела его заказать.

— Убит?.. — У меня перехватило дыхание, и все вокруг отвратительно завертелось: медвежье чучело, мебель в старонемецком стиле, весь холл.

– Некоторые новые обстоятельства.

— Да, отравлен, — сказали вы, как всегда, тихо. — Господин Хольден, вы арестованы по подозрению в убийстве Юлиуса Марии Бруммера.

– А нельзя было обсудить их по телефону?

– Будь это возможным, я не потратил бы на поездку сюда шестнадцать часов.

ЭПИЛОГ

Она глотнула шампанского. Ее рука немного дрожала.

– Видите, вы заставляете меня нервничать.

1

– Зря вы так волнуетесь. У нас с вами общие интересы.

– Сомневаюсь. Вы собираетесь говорить о моем муже, а я хочу его забыть.

Через два дня после Бруммера умерла его собака; я узнал это от криминального комиссара Кельмана. Старая Пуппеле умерла такой же быстрой смертью, как и ее хозяин: ее просто усыпили. Собаку закопали в Баден-Бадене, в парке того самого отеля. Тело Юлиуса Марии Бруммера было доставлено в Дюссельдорф, после чего судебный врач оформил подтверждение смерти.

– Я не собираюсь говорить о вашем муже. Я собираюсь говорить о том, что он вам оставил. О том, что вы отдали мне.

На первом допросе в земельном полицейском комиссариате Баден-Бадена я узнал, как умер Бруммер. Он работал в спальне. Нина куда-то вышла вместе с детективом Эльфином. Детектив Юнг сидел в гостиной и раскладывал пасьянс. Через какое-то время он услышал стон Бруммера и слабый шум. Он поспешил в спальню. Бруммер лежал около кровати, он был без сознания. С ним случился тяжелый сердечный приступ. Юнг расстегнул Бруммеру рубашку, увидел золотой медальон с просьбой о помощи и сделал все, что было нужно. Он достал из сумки Бруммера новую, нераспечатанную коробку с сердечным препаратом в мягких желатиновых капсулах и, сунув одну из них в рот Бруммеру, надавил на нее ногтем большого пальца. Тотчас распространился сильный запах синильной кислоты. Когда Юнг, объятый ужасом, сообразил, что именно проглотил Бруммер, было уже поздно. Тяжелое тело забилось в страшных судорогах. Бруммер был мертв.

– Я отдала вам его биографию. Вы хотите говорить не о моем муже, а о его жизни.

— Когда вы подменили капсулы? — спросил меня Кельман.

– Теперь я знаю, что вы на самом деле мне тогда доверили, госпожа Барт.

Я сидел в его уютном кабинете, на стенах которого висели картины с изображением сцен охоты. Но на этот раз я сидел не как свободный человек, у которого принимали заявление, а как подозреваемый в убийстве, доставленный из тюремной камеры в сопровождении конвоира.

Она отвела взгляд и задумалась. Потом допила шампанское и поставила пустой бокал на мраморную столешницу полукруглого бара.

— Я не убивал господина Бруммера.

– Давайте поговорим за едой.

— Где вы достали яд?

Она провела его к круглому столику с грандиозным видом на потемневшее море и береговые огни. Столик, рассчитанный на четыре персоны, был накрыт только на одну. Как только они уселись, официант принес второй прибор.

— У меня не было никакого яда!

– Вот за что я люблю этот отель, – сказала госпожа Барт. – В любом другом отеле этой категории одиноким женщинам отводят вдовий столик где-нибудь за колонной, или около кухонной двери, или в самом центре зала, где вас выставляют на всеобщее обозрение. Вы никогда не обращали на это внимание?

— Значит, вы не хотите сознаться?