— Пленки?

— Есть такие маленькие-маленькие и очень хорошие магнитофоны. Твой любезный братец, Верена, обратил на них мое внимание. Эти миниатюрные аппараты включаются и выключаются автоматически. Именно такое чудо техники, дорогая, Отто вмонтировал в твою лодку. Записи, которые он сделал, просто превосходные.

— Ах, эта скотина! Скотина! Скотина!

— Да, но скотина очень неглупая! Извините, в отличие от вас, Оливер. Собственно, потому я и Геральдину не отпустил одну на Эльбу. Она тоже оставила у меня впечатление ограниченности. Но вот под руководством Отто, когда она только исполняет его приказы… Нет, ничего не могу сказать, ею я тоже доволен. Даже очень.

За окном начинает накрапывать дождь. Капли падают на осеннюю листву деревьев, на пожелтевшие лужайки, на гравий дорожки и мою белую машину.

Манфред Лорд продолжает ходить взад-вперед по библиотеке.

— Человек, который занимается моего рода бизнесом, как я уже говорил, должен быть крайне осторожным. Каждый из твоих любовников был моим потенциальным деловым противником и мог стать для меня опасным. Поэтому на каждого из них я завел досье. Отнюдь не для того, чтобы уличить его как разрушителя семьи, то есть я хочу сказать: не для этого в первую очередь (хотя этим я мог бы постоянно угрожать ему), а главным образом затем, чтобы держать их под прессом в деловых отношениях. — Лорд смеется. — Господин Саббадини был единственным исключением! Мой друг! Мой хороший партнер! И надо же, именно его ты гонишь в шею! Ты знаешь, моя сладкая, что из-за тебя у меня тогда сорвалось несколько крупных контрактов? Но я не сержусь на тебя.

— Дальше, — говорю я, — рассказывайте дальше.

— Наконец-то и вам стало интересно, а? Так вот, я давал вам несколько раз антикварные книги для вашего отца, когда вы летали домой. А ваш отец передавал через вас книги для меня. Вы воспользовались этим и сфотографировали из этих книг целый ряд страниц.

— Откуда вам известно?

— От Геральдины.

— Она этого знать не может.

— Вам ведь знаком маленький мальчик-калека, его, кажется, зовут Ханзи? Так вот, он подглядел, как вы фотографировали страницы, и все поведал Геральдине. А Геральдина в своей пламенной любви к вам, коварный изменник, рассказала об этом мне.

— Ну и что?

— Оставьте это ваше «ну и что», юный друг. И имейте в виду, что мужчина, бывший под судом за разрушение семьи, уже не имеет права жениться на той женщине, с которой он обманывал ее супруга. Даже и после развода. Вы разве этого не знали, а? Я вижу, вам необходимо выпить…

12

После этих слов в библиотеке Манфреда Лорда становится так тихо, что слышно, как каплет за окном. Я наливаю сам себе еще рюмку. Господин Лорд улыбается. Он стоит, прислонившись к гобелену. Верена молчит, уставившись на нас. Я должен что-то сделать — чувствую это, — я должен что-нибудь сказать. Теперь очередь за мной.

Я спрашиваю:

— К чему все это? Чего вы добиваетесь?

— Я хочу сохранить свою репутацию и помочь вам обрести счастье.

— Нам — счастье! — Верена горько смеется.

— Не смейся так, дорогая. Ты не представляешь, как я тебя люблю. Ты никогда не могла себе этого представить. И никогда не сможешь. Ты меня никогда не любила, я знаю.

— Манфред…

— Я был для тебя зонтом, последним спасением, кровом и домом и никогда любовником. Иначе бы ты не начала меня обманывать чуть ли не с первого дня. Ладно, насильно мил не будешь. Я потерпел неудачу…

Либо он отличный актер, либо он сейчас и вправду страдает.

— Я любил тебя больше, чем какую-либо другую женщину, которую я когда-либо знал. Я дал тебе все, что только мог дать…

— Можешь взять все назад.

— Не надо. Пусть все твое останется у тебя. Я согласен на развод. Оливер в состоянии тебя прокормить?

— После Рождества буду в состоянии, — говорю я и думаю: я лгу. Но я уговорю конкурентов отца дать мне аванс!

— Поверьте, я не держу на вас зла. Против любви ничего не поделаешь. Но и вы должны понять, что я хочу защитить себя. Потому как… Оливер, положа руку на сердце, если бы я сразу не согласился на развод, вы бы использовали фотографии, чтобы шантажировать меня, а?

— Разумеется.

— Вот видите. И поэтому я требую от вас фотографии. Все восемьдесят семь штук.

— Откуда вы знаете, что их восемьдесят семь?

— Вы были неосторожны, сдав в проявку пленки некоему господину Эдеру из Фридхайма. Дела у господина Эдера идут не блестяще. Я предоставил ему небольшой кредит. Дальше не рассказывать?

— Не надо.

— Итак: фотографии и пленки. Вы видите, мы действовали одними и теми же методами. Разница будет только одна: вы отдаете мне ваши пленки и снимки, а я оставляю у себя все, что сделали Отто и Лео. И если когда-нибудь — хотя я и не верю в такое, потому что вы человек чести и забираете у меня только жену — если когда-нибудь я вдруг узнаю, что у вас все-таки остались фотокопии, я найму адвоката, который с помощью всех тех фотопленок и магнитофонных записей, которыми располагаю, уничтожит и вас обоих и ваш брак. Ты знаешь меня, Верена. Как, по-твоему, я говорю это серьезно? Сделаю я это?

Верена кивает.

— Вот видите, Оливер. Умная женщина. Кстати, а где эти пленки?

— В надежном месте.

— А я и не сомневался в этом! Когда я получу их?

— Половину после того, как подадите на развод, другую половину после того, как развод состоится.

— Согласен. Когда, по-вашему, мы должны разойтись? Сейчас конец октября.

— Подайте на развод прямо сейчас. Тогда в январе вас, возможно, уже разведут.

— Отлично, Оливер. Тогда, может быть, мы еще втроем отпразднуем Новый год? Нет-нет, я уже вижу, что вы предпочитаете праздновать вдвоем. — Он смотрит в окно. — Как раз теперь, когда у вас опять есть машина. Здорово иметь такую машину в холодное время года, правда?



Вороны с криками, чернея
На фоне грязных облаков,
Летят в предместья городов
В преддверьи зимних холодов.
И счастлив, кто сейчас имеет
Очаг и кров.



— Откуда вы знаете?..

— Благодаря Отто. Он позволил себе записать пару ваших рандеву в сгоревшем садовом домике. Нужно было всего лишь прикрепить снаружи к стене дома маленький магнитофон. Право же, удивительно чувствительный прибор, дорогой Оливер…

13

Может быть, у вас больше благородства, чем у меня, и вы бы не взяли назад «ягуар». Но я взял. При данном положении вещей было полнейшим идиотизмом не взять его. В конце концов меня ведь шантажировали.

Я написал: «при данном положении вещей».

А положение вещей в этот период перед Рождеством не назовешь ни хорошим, ни плохим. Погода отвратительна. Два дня спустя после моего разговора с господином Лордом Геральдина вдруг покидает интернат и переходит в другой. На прощанье она дарит мне длинные стеклянные бусы и говорит с улыбкой, которую мне никогда не забыть:

— Это тебе на память от меня. Сохрани. Я дарю это не как талисман на счастье. Счастья у тебя достаточно. Я боролась за твою любовь нечестными средствами. Наверно, поэтому и проиграла.

— Послушай, Геральдина…

Она останавливает меня жестом руки:

— Для меня все это уже действительно в прошлом. Я слышала, что вы с господином Лордом пришли к согласию.

— Слышала? От кого?

— От своего нового милого.

— Кто такой?

— Естественно, Отто.

— А он откуда знает?

— От господина Лео. Господин Лорд решил развестись. А мне было и невдомек, что у тебя тоже есть фотографии, которые его тоже в чем-то уличают.

— Ты врешь! Тебе рассказал об этом Ханзи.

— Ладно, вру. А почему бы, собственно, нет? Я ведь всегда врала. Ты отдашь фотографии господину Лорду и женишься на Верене. Будьте счастливы. И пусть вам аист принесет много маленьких сладеньких. — Мы разговариваем в здании школы. С улицы раздается гудок машины. — Мне пора идти. Всего хорошего, мой милый, и прости, если можешь. Как-никак, а ведь я, сама того не желая, поспособствовала твоему счастью, разве нет?

Она кивает мне — вновь прежняя «Шикарная Шлюха» с громадным начесом, тушью, грубо наляпанной на ресницы, и дико намалеванным ртом. Шагая на высоченных каблуках, она уходит, вихляя бедрами.

Прости и ты меня, если можешь, Геральдина!

Ты никогда этого не сможешь, я знаю…

14

Моей матери все хуже и хуже.

Эту весть я получаю от заведующего сумасшедшим домом, в котором она лежит. Она абсолютно апатична, пишет в письме заведующий, никак не реагирует, когда с ней говорят, и только все время повторяет мое имя. Мне, считает заведующий, обязательно надо будет приехать к ней на Рождество. Что я и сделаю. Судя по письму врача, это Рождество будет, наверное, последним для моей матери.

Рашид высказал желание остаться в моей комнате. Шеф дал разрешение. Ханзи со мной больше не разговаривает.

Если я захожу в комнату, где он находится, он тут же выходит.

Имея машину, я располагаю большей возможностью что-то предпринять. И вот наконец ложь, которую я поведал Верене, превратилась в правду. Я был у конкурентов моего отца. (Я их не называю по понятным причинам.) И господа решили предоставить мне очень большой аванс. К Новому году я смогу его получить. Это значит, что квартира и средства на жизнь для Верены и Эвелин обеспечены на время, пока я не начну работать.

28 ноября господин Лорд со своей женой идут к адвокату и подают на развод. На 29 ноября я приглашен к Лорду. Верена взяла из сейфа половину фотокопий, и мы отдаем ее господину Лорду вместе с пленками. Он внимательно разглядывает их (через лупу), а потом бросает в огонь камина, около которого мы сидим, и поднимает бокал:

— Надо уметь проигрывать. Пожалуй, я никогда не был тем мужем, который требуется Верене. О, чуть и не забыл! Оливер, поднимитесь к Эвелин, она хочет пожелать вам спокойной ночи. Вам пора потихоньку привыкать к некоторым обязанностям.

Эвелин уже лежит в постели. Она просияла, когда я вошел, и тянет ко мне свои ручонки:

— Дядя Мансфельд!

— Спокойной ночи, малышка.

Она тихо-тихо, шепотом:

— Мама сказала, что после Нового года нас разведут? Я киваю.

— Спасибо, дядя Мансфельд. Спасибо! Этого уже нельзя было больше вынести. Я обещаю тебе всегда хорошо учиться и быть хорошей падчерицей.

— И я тоже обещаю тебе всегда хорошо учиться и быть хорошим отчимом.

Над этой фразой она смеется так, что закашливается.

— Я снова принес тебе марципан. На этот раз ты возьмешь его?

— Конечно! Конечно!

Затем я получаю еще и поцелуй.

18 декабря начинаются рождественские каникулы. 15 декабря Манфреду Лорду надо ехать по делам в Вену. Он звонит мне в интернат:

— Нам больше не нужно ломать комедию друг перед другом. Я знаю, сколь часто вы проводили ночи в моем доме, когда я был в отъезде. Если вам перед вашим отлетом надо будет встретиться с Вереной, то милости прошу.

— Господин Лорд, я…

— Да не бойтесь вы. Я дал отпуск всем слугам, в том числе и Лео. Так что вы могли бы остаться одни с Эвелин и Вереной.

— Право, не знаю…

— Итак, я скажу Верене, чтобы ждала вас 15 декабря. А я прямо сейчас попрощаюсь с вами, Оливер. Всего хорошего вам и вашей семье. Прощайте.

И вот вечером 15 декабря я еду на Мигель-Аллее, и мы ужинаем втроем: Эвелин, Верена и я. Эвелин помогает матери накрывать на стол и подавать блюда. И вдруг она говорит:

— A daddy[180] оказался порядочным парнем, правда? Никогда бы не подумала, что он нас просто так отпустит!

— Солнышко, после Нового года мы трое наконец будем вместе!

15

Потом, когда Эвелин уже спит, мы с Вереной сидим друг против друга у камина. Потрескивают дрова.

— Половина фотографий еще лежит в сейфе, — говорю я. — И рукопись. Наша история. Достань, пожалуйста, рукопись. Я написал еще одну часть, хочу присоединить ее к написанному и отослать ее в издательство. Почему ты колеблешься?

— В принципе Манфред все же поступил с нами и вправду порядочно. Вот даже Эвелин сказала.

— Это как посмотреть… Он сделал это под нажимом… Хотя, пожалуй, ты права, он поступил порядочно.

— А если книга найдет издателя, то Манфреда отдадут под суд за махинации с твоим отцом.

— Я уже думал об этом. То, что я написал, — это ведь дневник. Так?

— Конечно!

— На редакторе, который читает рукопись, лежит обязанность неразглашения — так же как и на врачах.

— Но если эта книга будет напечатана?

— Меня нисколько не волнует, если мой отец и тетя Лиззи будут названы своими подлинными именами, если люди узнают, какие они скоты.

— Но ведь тогда и Манфреда тоже…

— Погоди. То, что я написал, это пока еще незашифрованный роман. Надо так зашифровать его, чтобы никто не мог узнать подлинных действующих лиц. Кстати, из-за этого я не смогу посвятить роман тебе.

— Но я буду знать, что он написан для меня.

— Только для тебя, Верена.

— Да.

— Давай… ты не хочешь… может быть, пойдем спать?

— Да, мое сердце. Я так соскучилась по тебе.

— Когда мы поженимся, мы никогда не будем разлучаться, верно?

— Да, никогда.

— Ты будешь сопровождать меня во всех поездках.

— И спать мы будем в одной комнате.

— И в одной кровати.

— Мог бы ты подумать, что все закончится так хорошо?

— Я надеялся на это, но боялся, что все может кончиться плохо.

— И я тоже.

— Трус, вот тебе рука труса.

16

Конечно же, в интернате тоже празднуется Рождество. Вы знаете, как это бывает. Тот, кто едет домой, радуется. Кто остается, грустит. Только не Ханзи. Он сияет и страшно доволен, что ему не нужно видеть своих говенных родителей.

Джузеппе смеется, поет и танцует: Али купил ему и его отцу авиабилеты до Рима.

— От Рима всего два часа езды на «рапидо» до Неаполя, — рассказывает всем Джузеппе.

Он отметит Рождество с мамой и папой и всеми своими родственниками.

Рашид старается держаться из последних сил.

— Когда ты вернешься, Оливер?

— 7 января после обеда.

— Можно, я тебя встречу?

— Конечно, малыш.

— Я буду встречать тебя на аэродроме. Пусть Аллах хранит тебя во всех твоих странствиях.

— И тебя, Рашид. Не грусти. Может быть, и ты скоро сможешь ездить домой.

— Ты правда так считаешь?

— Уверен на все сто.

Маленький принц улыбается.

Перед отъездом я перепечатываю остаток рукописи и пишу предисловие для редактора, как мы и договорились с Вереной.

Я придумываю еще короткую завершающую сцену.

Верена провожает меня до аэродрома.

Здесь мы сдаем рукопись на почту. Нам приходится постоять в очереди, потому что перед праздниками много людей. Я выбрал самое лучшее издательство Франкфурта. Если оно не примет мою книгу, то я всегда могу обратиться в другое. Когда я сдаю в окошечко почты пакет, мы с Вереной держим друг друга за руки.

Подходя к таможенному контролю, где мне предстоит попрощаться с Вереной, я вижу, что Тедди Бенке со своей «Бонанзой» уже ожидает меня на летном поле.

— Передай от меня привет Эвелин. И твоему мужу. И если сможешь, то позванивай мне время от времени в гостиницу.

— Да, мое сердце.

— Почему ты плачешь?

— Оттого, что я так счастлива.

— Неправда.

— Нет, правда.

— Да нет же. Но скоро ты действительно будешь счастлива. Теперь все пойдет очень быстро. Гляди, какую толстую книгу я написал. Недостает лишь последней главы, но скоро и она завершится.

— Да, — говорит она, в то время как нас со всех сторон толкают люди, а репродукторы почти непрерывно возвещают прибытия и отлеты самолетов, — скоро и она завершится.

— Господин Мансфельд, вас просят пройти к паспортному и таможенному контролю! Господин, Мансфельд…

Мы целуемся.

— Тебе страшно? — спрашиваю я.

— Да.

— Отчего?

— Господин Мансфельд… Господин Оливер Мансфельд, срочно подойдите к паспортному и таможенному контролю!

— Отчего тебе страшно?

— Я так счастлива с тобой. И всегда, когда человек особенно счастлив, случается что-нибудь страшное.

— Чепуха! В январе развод. И тогда я по-быстрому напишу последнюю главу.

— Последнюю главу…

Эпилог

1

9 января 1962 года, приблизительно в 14 часов около трехсот детей, собравшихся перед зданием школы-интерната доктора Флориана в Таунусе, увидели, как из сумасшедшей пурги, бушевавшей уже много часов подряд, вынырнула черная тень. Это был военный вертолет, который — дети слышали рокот его мотора — долго кружил над школьной площадкой, прежде чем пилоту удалось разглядеть ярко-красный крест, нарисованный на простыне. Машина стала быстро снижаться. Воздушный вихрь от ее винта хлестнул снегом по лицам детей. Вертолет сел на красный крест. Первый и второй пилот выпрыгнули из кабины.

Они открыли плексигласовую дверцу и помогли выбраться из машины пожилому человеку, двигавшемуся крайне неуклюже и неповоротливо. На нем были тяжелое, старомодное зимнее пальто, толстый шарф и широкополая шляпа. Из школы навстречу ему вышел профессор Флориан.

— Меня зовут Альберт Лазарус, — сказал старомодный пришелец.

Это была одна из многочисленных ситуаций, когда он назывался фальшивым именем, злоупотребляя при этом именем великого врача и гуманиста Альберта Швейцера, которому он пытался подражать в манере держаться, в поведении и образе жизни. На самом деле его звали Пауль Роберт Вильгельм Альберт Лазарус.

— Доктор Флориан. Мы вас ждали, господин Лазарус.

— Ждали?

— Хотя все телефонные линии и нарушены, у прибывших сюда криминалистов есть коротковолновая рация, которой они пользуются.

— Только сегодня утром я возвратился из Вены и сразу же позвонил комиссару Вильмсу из отдела по расследованию убийств франкфуртской полиции. Видите ли, я старый, больной человек, мне недолго осталось жить, — он торопливо сунул в рот три разноцветные пилюльки, которых, по-видимому, множество лежало без всякой упаковки прямо в карманах его пальто, — но я тот, кто прочел рукопись этого Оливера Мансфельда и, несмотря на связанные с этим тяготы и опасности — этот полет никак не назовешь приятным, — попросил у комиссара Вильмса разрешения самому доставить сюда рукопись, чтобы присутствовать при раскрытии преступления, которое, как я уверен, теперь не заставит себя ждать.

Один из пилотов вытаскивает из вертолета и подает Лазарусу обшарпанный, старый чемоданчик.

— Благодарю вас, — говорит редактор. И обращается к профессору Флориану: — Вот здесь лежит рукопись. Нет ли поблизости господина главного комиссара Харденберга?

— Он допрашивает свидетелей внизу, в «А». Простите, «А» — это…

— …гостиница, я знаю. Мне кажется, я вообще знаю все, что только можно знать и об «А», и о вашем интернате, и о вас самом и ваших детях. И о некоторых взрослых — тоже… Как можно добраться до гостиницы «Амбассадор»?

— Мы приготовили вам сани. Все дороги занесены толстым слоем снега.

— Хорошо, что сани такие большие, — сказал Лазарус. Дело в том, что мы захватили с собой цинковый гроб. Заодно отвезем и его.

После этих слов Лазаруса первый и второй пилот вынули из вертолета гроб. Воцарилась мертвая тишина. На тускло поблескивающий гроб падали снежные хлопья, бесчисленные снежные хлопья.

— Труп находится в «А»?

— Да. Там его обследовал судебно-медицинский эксперт.

— Что ж, мы можем ехать, — сказал Лазарус.

2

Главный комиссар уголовной полиции Ханденберг сидел на зеленом сукне стола в бильярдной комнате гостиницы «Амбассадор» и курил короткую трубку. Он все еще сохранял стройность. Те многие годы, в течение которых он занимался «делом Мансфельда», казалось, прошли для него абсолютно бесследно. Сейчас он выглядел так же, как и тогда: седовлас, сухощав, добродушен. И характер его тоже не изменился: он все так же любил детей и был все так же дружелюбен, терпелив и сочувственно-внимателен, когда говорил с ними.

— Поверь, я знал твоего Оливера намного дольше, чем ты, — сказал он принцу Рашиду Джемалу Эд-Дину Руни Бендер Шапхуру Исфагани.

Маленький принц сидел в одном из кресел билльярдной комнаты, которую временно предоставили комиссару в качестве рабочего кабинета. Здесь также стояла фотоаппаратура и другие принадлежности сотрудников отдела криминалистической техники, а над бильярдным столом горела лампа под зеленым абажуром.

— Я знаю, он был твоим другом. И я тоже его любил. Когда я виделся с ним в последний раз, он был совсем немного старше тебя… Рашид, ты хочешь мне помочь?

— Кто… кто же убил Оливера? — спросил тот, всхлипывая.

— Почему ты думаешь, что это было убийство?

— А что же это могло быть, сэр? Я ведь встретил Оливера в аэропорту…

— Скажи мне еще раз поточнее, когда это было.

— Позавчера, в воскресенье. В половине четвертого. Он вернулся из Люксембурга на самолете своего отца. Перед рождественскими каникулами мы договорились, что я его встречу… Но я ведь вам уже это рассказывал.

— Расскажи еще раз. Не торопись. И не волнуйся. Оливера уже не вернуть. Но если, Рашид, ты мне поможешь, то мы найдем того, кто виновен в его смерти.

— Да, сэр, — ответил маленький принц. — Уверяю вас, что сделаю все, чтобы вам помочь. Оливер был мне братом. Это у нас здесь такая игра.

— Знаю. В интернате, где я жил и учился, мы в нее тоже играли.

Он пустил по зеленому сукну стола белый шар и попал им в красный.

— Теперь, когда Оливера нет в живых, я остался совсем один, — сказал принц. — Из-за этого я ужасно несчастен. Дело еще в том, что, по всей видимости, теперь мне уже никогда не вернуться домой.

— Не вешай головы, Рашид. Иногда случаются чудеса.

— Разумеется, сэр…

Комиссар катанул по зеленому сукну еще один шар. И сказал:

— В своем большинстве люди абсолютно одиноки, Рашид. Когда я впервые встретился с Оливером, он тоже принадлежал к их числу.

— Я думаю, сэр, что дети — это бедные бездомные собаки, — сказал принц.

— Боюсь, что так. Скажи: значит, ты встречал его во франкфуртском аэропорту?

— Да, сэр. Он вышел из таможни, где они его обыскивали, и сказал, что очень рад тому, что я его встретил. Мне было так приятно это слышать.

— Что он еще сказал?

— Что его мать очень больна. А потом он дал мне жетон…

— Какой жетон?

— Он оставил свою машину в гараже аэропорта, когда улетал. А когда прилетел, то попросил меня пойти и сказать, чтобы машину подали из гаража.

— Белый «ягуар»?

— Да, сэр.

— А почему он не забрал его сам?

— Он сказал, что ему надо позвонить и что у него мало времени.

— Он производил впечатление счастливого человека?

— Да, сэр. Несмотря на то, что его мать была так тяжело больна… Я побежал в бюро, где получают из гаража машины, а он пошел в бар, чтобы оттуда позвонить.

— Ты это точно помнишь?

— Точно.

— Он сказал, кому собирается позвонить?

— Нет, сэр.

Дверь бильярдной комнаты открылась, и вошел Маркус, молодой, честолюбивый сотрудник отдела криминалистической техники. Он держал в руках только что проявленные фотоснимки. С них капала вода. Комиссар кивнул Рашиду.

— Погоди минутку.

Маркус тихо докладывал Харденбергу:

— Вот отпечатки пальцев, обнаруженные в окровавленной машине убитого. Они принадлежат Оливеру Мансфельду. А вот эти принадлежат маленькому иностранцу. Я снял у него отпечатки пальцев. Они идентичны. Он оставил их раньше. И они не кровавые. — Маркус показал еще и третий снимок. — А это, — продолжал он, — это отпечатки, которые я не могу идентифицировать. Я был во Франкфурте и передал их по радиофототелеграфу в Висбаден, в федеральное ведомство уголовной полиции. Они там не зарегистрированы. Они намного старее тех, что оставил мальчик.

— Должно быть, люди, которых Оливер когда-то возил в своей машине.

— Скорей всего.

— Чем там занимается доктор Петер?

— Он все еще работает в подвале.

— Сколько времени ему еще потребуется?

— Господин комиссар, вы ведь знаете, как непросто с повешенными.

— Да, знаю. Кстати, этот господин Лазарус уже приехал?

— Кто?

— Человек, читавший рукопись покойного.

— Ах, этот. Вертолет, на котором он прилетел, заодно доставил и цинковый гроб.

— Где господин Лазарус?

— В холле. Он пьет фернет бранка[181]. И говорит, что плохо себя чувствует. Он просит, чтобы ему дали поговорить с вами как можно скорее.

— Тогда побудьте здесь и займите мальчика, а я переговорю с господином Лазарусом.

— Есть, господин комиссар.

Харденберг направился к выходу. У двери он мимоходом потрепал Рашида по темным волосам.

— Тебе, малыш, придется подождать меня несколько минут, — сказал он. — Я скоро вернусь.

— Разумеется, сэр.

Ханденберг подал Маркусу знак. После чего тот сел рядом с Рашидом и похлопал его по плечу.

— Ты умеешь играть в бильярд?

— Да, сэр.

— Хочешь сыграть со мной?

— Нет, сэр. Не сердитесь. Я не хочу играть.

— Почему?

— Потому что убили моего брата, — ответил принц. — Мне очень грустно. Пожалуйста, не надо со мной говорить. Иначе я заплачу, а мой отец всегда повторял, что плакать в присутствии посторонних невоспитанно.

Маркус уставился на маленького мальчика. Затем слегка толкнул бильярдный шар. После чего в большой бильярдной воцарилось молчание.

А за окнами падал снег, засыпал пути и дороги, со скрипом и треском ломал своей тяжестью толстые ветви старых деревьев. Казалось, будто сам воздух уже состоит из снега, будто и самого воздуха уже не осталось, а только некая мешающая дышать, удушающая все живое и в то же время не осязаемая и не имеющая, названия среда, одновременно невесомая и тяжко давящая, низвергающаяся из бесконечности небес и сама без конца и края — нескончаемое движение мириад снежинок. Потом самые древние старики скажут, что не припомнят за всю свою жизнь другого такого снегопада.

3

Редактор Лазарус представился главному комиссару Харденбергу в роскошном холле гостиницы «Амбассадор». При этом он два раза чихнул.

— Пожалуй, эта поездка будет для меня смертельной. Дело в том, что я смертельно болен. Каждое перенапряжение может обернуться для меня концом.

— Зачем же вы тогда ехали сюда в горы?

— Затем, что я хотел доставить вам рукопись.

— Это могли бы сделать и мои люди.

Лазарус, перед которым на тарелке еще лежали объедки торта, вытер рот и с достоинством ответил:

— Рукопись вам, господин комиссар, должен был доставить тот, кто первым прочел ее. После ее прочтения вы для меня перестали быть незнакомцем. И, несмотря на мои недуги — надеюсь, вы меня поймете, — мне любопытны чужие жизни. Я полагаю, что любопытство к жизни особенно сильно у тех, кто знает, что скоро покинет этот мир. И поэтому я прошу вас позволить мне принять участие в расследовании.

— Не выйдет.

— Не могу согласиться. Передавая вам рукопись, я даю вам в руки важнейший доказательственный материал. Разве я не мог бы пару дней побыть вашим ассистентом?

Харденберг задумчиво посмотрел на мягкотелого, розоволицего человека, доедавшего ложечкой остаток торта.

— Зачем вам?

— Затем, что я хочу узнать последнюю главу.

— Последнюю главу?

— Да, последнюю главу той рукописи, что я вручил вам. Ведь в ней недостает как раз этой последней главы. Прочтите рукопись. Она продвинет вас намного вперед в ваших поисках. А вы отныне — не правда ли — будете везде представлять меня, как вашего сотрудника?

— Да… пожалуй… насколько это будет возможно.

4

Вернувшись в бильярдную, главный комиссар уголовной полиции Харденберг отослал своего сотрудника Маркуса.

— Ну, Рашид, давай продолжим наш разговор.

Харденберг положил толстую рукопись, врученную ему Лазарусом, на бильярдный стол и вновь сел на зеленое сукно.

— Итак, ты встретил своего друга Оливера.