— Мне известно только то, что сообщил Ти-Джей. А именно: объект появляется в конторе Банистера и предлагает свои услуги в качестве секретного агента. Банистер определяет его в чулан этажом выше. Комнатенка превращается в новоорлеанский штаб комитета «Справедливость для Кубы». И объект в белой рубашке и галстуке кидается на улицы раздавать листовки.
Между собой они называли Освальда «объектом», президент же обозначался кодовой кличкой «Улан», принятой в Секретной службе. Человек всеми силами стремится ограничить поверхность, на которой могли бы задержаться боль и раскаяние — чья угодно боль. Темя для вечерних раздумий.
— Дай-ка разобраться, — произнес Уин. — Значит, объект покидает Даллас. Он испаряется, исчезает из нашей жизни — перспективная часть операции навеки утрачена.
— Потом он внезапно всплывает там, где мы меньше всего ожидаем его увидеть.
— Он возникает из ниоткуда в конторе Гая Банистера в Новом Орлеане и ищет подпольную работу. Тот же самый парень, который дезертировал в проклятый Советский Союз, а потом из заказной винтовки выстрелил в генерала Уокера. Забредает прямо в центр вражеского лагеря.
— Мэкки должен поручить Гаю Банистеру подыскать замену нашему мальчику. И что же? С улицы забредает подлинник собственной персоной.
Эверетт обшарил карманы: где сигареты?
— Ты должен сблизиться с объектом, — сказал он.
— Только не это.
— Послушай, Ларри…
— Я не больше тебя жажду личного контакта, дружище. Поручи его Мэкки.
— Он сейчас где?
— На Ферме, насколько мне известно.
— Хорошо. Знаешь что? Добудь образец почерка этого парня.
— Я сейчас же свяжусь с Ти-Джеем.
Коридор был пуст. Уин поднялся по лестнице на первый этаж. За стойкой никого. Он вышел на улицу. Учебный год закончился. Вдалеке не спеша двигались люди — летние студенты, обслуживающий персонал; поливальная установка на газоне разбрызгивала воду непрерывными дугами, трава лениво посверкивала.
Покушению должна предшествовать провокация.
Он разрабатывал сверхсекретную директиву избранным членам «Высшей исследовательской программы» от заместителя директора по планированию, датированную маем 1961 года. В ней убийства зарубежных лидеров рассматривались с философской точки зрения. Также цитировался фрагмент из Псалтири, о котором внешний мир и не подозревал. «Уничтожайте с крайним пристрастием». Парментер изготовил эту директиву на соответствующих бланках и пишущей машинке.
Второе. Через своих людей в Маленькой Гаване Эверетт разместил в эмигрантском журнале, издававшемся в Нью-Джерси, зашифрованную новость. В этой заметке «из анонимного источника» речь шла об операции, которую Военно-морская разведка проводила из Гуантанамо, базы США Рядом с восточной оконечностью Кубы, в июле 1961 года. История была сфабрикована, но сам по себе план убийства Фиделя Кастро и его брата Рауля существовал в действительности. Вырезку из этого журнала должны будут найти среди вещей объекта после неудачного покушения на жизнь президента США.
Третье. Он работал над схемой записей телефонных разговоров на листах бумаги из Отдела технических служб. Закорючки, номера телефонов, аббревиатуры быстродействующих ядов, произведенных в спецлаборатории этого Отдела, которую в шутку именовали «Комитетом модификации здоровья». Расшифровщику последовательности телефонных номеров придется проделать извилистый путь, в котором наряду с большим количеством тупиков (цветочная лавка, супермаркет) будут фигурировать домашний телефон ссыльного лидера в Майами, мотель в Ки-Бискейне, которым владеет мафия, яхта, пришвартованная у пристани Майами, — местожительство резидента ЦРУ.
Он направился к машине.
Местный колорит, биографические данные, связи, над которыми исследователям придется поломать голову. У него были и другие схемы, другие, подлинные документы, относящиеся к попыткам покушения на Кастро — попыткам, в которых он лично участвовал на стадии планирования. Парментер устроит так, чтобы это чтиво окольным путем попало в руки журналистов, членов подкомитетов и прочих людей, способных выставить их на всеобщее обозрение. Стоит народу понять, что покушение на президента — кубинский ответ на многочисленные попытки американской разведки убить Кастро, как остров снова почти у нас в кармане.
Уин издалека увидел их в машине. Его лицо расплылось в улыбке. Прикрывая ладонью глаза от солнца, он двинулся к правой передней дверце. В жарком слепящем свете казалось, что мокрая трава усыпана блестками. Он на цыпочках подкрался еще ближе и, широко улыбаясь, стал ждать, когда Сюзанна его заметит.
Гай Банистер в одиночку сидел в баре «Кац и Джеммер», на любимом месте в ближнем углу, где барная стойка закругляется и упирается в стену. Ему нравилось сидеть, привалившись спиной к стене, глядя на улицу, на неоновые головы прохожих, что, покачиваясь, проплывали мимо рекламы пива «Фальстаф» в высоком окне.
Доктор запретил ему пить. Он пил. Запретил курить. Он курил. Посоветовал уйти из детективного агентства. Он стал работать больше обычного, составлял более длинные списки, перевозил оружие, хранил боеприпасы, заправлял славными ребятами, шпионившими в местных университетах.
Дэйв Ферри вечно зудел по поводу опухоли, растущей у него в мозгу. Но если кого и донимали провалы сознания и головокружение, так это Банистера; он сидел за письменным столом и наблюдал, как собственная рука начинает дрожать где-то в отдалении, будто чужая.
Ему шестьдесят три года, из них двадцать лет он провел в Бюро. Агент, кавалер многих орденов сидел в баре один и пил.
Под пиджаком он носил «кольт» из вороненой стали, рассверленный для патронов «магнума-357». Гай искренне полагал, что старого доброго «особого тридцать восьмого» недостаточно для тех ситуаций, в которые человек его положения мог попасть в любое время дня и ночи. Аминь. Красивая золотистая жидкость поблескивала на дне стакана. Он залпом проглотил остатки бурбона и уставился на подошедшего бармена.
— Мы взяли его на выходе из «Биографа» в Чикаго, в июле тридцать четвертого, застрелили в переулке в трех домах от театра.
— О ком идет речь? — уточняет лопоухий бармен.
— О мистере Джоне Диллинджере. Вот о ком. Налей мне, блядь, еще.
— Со льдом или без?
— Знаменитый финал. Поклонники старины Диллинджера могли бы сказать тебе, какой шел фильм, когда мы его пристрелили.
— Ума не приложу.
— «Манхэттенская мелодрама» с Кларком Гейблом.
Бармен рассеянно наполнил стакан.
— Если знаменитый финал случается неподалеку от кинотеатра, надлежит знать, что там показывали.
— Не сомневаюсь, мистер Банистер.
— Это был большой, блядь, фурор.
Он доставлял боеприпасы на острова южной Флориды — бомбить нефтеперегонные заводы и для залива Свиней. У него в конторе скопилось такое количество оружия, что Ферри пришлось забрать часть домой. На кухне у Ферри складировали противопехотные мины. Судя по тому, что десятки группировок склонялись ко второму вторжению, должно было что-то произойти. И правительство знало об этом. Рейды и аресты теперь стали обычным делом. Все переворачивалось с ног на голову.
Он увидел, как мимо окна прошел юнец Освальд, он направлялся домой со своей работы в «Кофейной компании Уильяма Рейли». Еще одна голова покачивается в великом новоорлеанском потоке.
Рука начала дрожать где-то вдали. К нему это не имело отношения.
Он стал работать еще больше, составлять еще более длинные списки. То и дело его люди обнаруживали новые имена. Ему нужны были списки подрывных элементов, профессоров левых убеждений, конгрессменов, голосовавших за сомнительные законопроекты. Списки негров, любовниц негров, вооруженных негров, беременных негритянок, светлокожих негров, негров, состоящих в браке с белыми. Негра невозможно сфотографировать. Он ни разу не видел фотографии негра, на которой можно было бы распознать черты лица. Такова их природа: они не излучают света.
«Таймс-Пикайюн» была набита россказнями о правозащитной программе Дж. Ф.К. Кого-кого, а Кеннеди сфотографировать можно. Для этого Кеннеди и нужен. От человека с секретами всегда исходит сияние.
Мы профукали Восточную Европу. Мы профукали Китай. Мы профукали Кубу, всего в девяноста милях от нашего берега. Мы вот-вот профукаем Юго-Восточную Азию. Дальше пойдет белая Америка. Мы отдадим все негритосам. Во всех этих маршах и демонстрациях против дискриминации Гай не выносил одного. Когда проклятые белые принимаются петь. Все трещит по швам. От этого всем становится не по себе.
Он подозвал бармена:
— Ты знаешь, что Кеннеди повсюду возит с собой десять или пятнадцать человек, похожих на него как две капли воды? Знаешь?
— Нет.
— Ни разу не слышал?
— Ни разу не слышал, что возит.
— Возит, — сказал Банистер.
— Таких же, как он?
— Их что-то около пятнадцати. Куда ни поедет, они вместе с ним. Они, блядь, всегда на стреме. Знаешь, зачем? Чтобы отвлекать внимание. Потому что он знает, что многие из-за него сбрендили.
Банистер — ровесник века, двадцать лет работал в Бюро; был большой шишкой в местной полиции, пока не выстрелил из пистолета в потолок одного туристического бара.
Он допил виски и собрался уходить.
Враг народа номер один. Душная июльская ночь. Мы разделались с ним в переулке у «Биографа».
Контора его располагалась в двух шагах от бара, но он не хотел заходить с Кэмп-стрит, потому что именно там его будут поджидать, чтобы уничтожить, рано или поздно, днем или ночью, когда придет время. Он зашел через боковой вход с улицы Лафайет и тяжело поднялся по лестнице на второй этаж.
Дельфина сидела за своим рабочим столом в приемной. Она улыбнулась ему ханжеской улыбочкой, означавшей, что она догадывается: он пил. С такой любовницей никакая жена не нужна.
— Ты кое-что обязательно должен узнать, — сказала она.
— Скорее всего, я и так знаю.
— Нет, об этом не знаешь.
Он сел на виниловый диванчик, который, по мнению Ферри, распространяет раковую заразу, неторопливо вытряхнул сигарету из пачки и закурил. Зажигалка «Зиппо», которую он пронес через всю войну, до сих пор исправно работала, выбрасывая шипящий язычок пламени.
— Насчет этого Леона этажом выше, как бишь его, который работает в свободной комнате.
— Освальд.
— Я поднялась туда после обеда, искала папки — они словно встали и ушли. В кабинете никого не было. Только стопки рекламных листовок на столе. Знаешь, что в них? «Руки прочь от Кубы». «Справедливость для Кубы». Эта прокастровская пропаганда лежит на столе прямо у нас над головой.
Гай Банистер повертел сигарету в руке.
— Ну и что дальше? — В его глазах светилась усмешка.
— Я не шучу, Гай. В этом кабинетике лежит подрывное чтиво.
— Ты, главное, проследи, чтобы эта рекламка не встала и не пришла сюда. Я не хочу, чтобы она оказалась здесь. У него своя работа, у нас своя. Все ради одного и того же.
— То есть ты об этом знал.
— Мы просто посмотрим, как оно подействует.
— Так что же ты знаешь о нем!
— Лично я — не то чтобы много. В основном он работает с Ферри. Ферри поручился за него. Это проект Дэвида Ферри.
— Хотела бы я знать, к чему это, — сказала Дельфина.
Банистер улыбнулся и встал. Ткнул сигарету в пепельницу. Затем подошел к Дельфине сзади и принялся массировать плечи и шею. На столе лежал недавний выпуск «В цель», бюллетеня «Минитменов». Его внимание привлекла фраза, напечатанная курсивом: «Даже сейчас ваша шея находится в перекрестье оптического прицела». Что-то витает в воздухе. Некая сила, которую разные люди ощущают в один и тот же исторический момент. Ее можно почувствовать кожей, кончиками пальцев.
— Что насчет парня, который звонил сегодня утром? — спросила Дельфина. — Он будто бы говорил издалека — во всех смыслах.
— Ты выслала ему пятьдесят долларов?
— Все, как ты сказал.
— Это один из людей Мэкки. Мне он не знаком. Я сказал ему, как связаться с Ти-Джеем.
Она прикоснулась к волосам, глядя в дымчатое стекло входной двери.
— Увижусь ли я с моим агентом сегодня вечером?
Он потянулся за сигаретой через ее плечо.
— Прежде чем уйдешь, заведи папку, — сказал он. — «Справедливость для Кубы». Пусть она будет в славной розовой обложке.
— И что туда класть?
— Дельфина, главное — завести папку, а наполнить ее содержимым — дело времени. Материал будет: заметки, списки, фотографии, слухи. Мелочи и сплетни, которые молчат, пока кто-то не начинает их собирать. Все они ждут, когда ты заведешь папку.
Этим холодным утром Уэйн Элко, безработный чистильщик бассейнов, сидел на длинной скамье в зале ожидания вокзала Юнион в Денвере.
Ему пришло в голову, что уже бог знает сколько времени он постоянно то уезжает, то приезжает. Никогда не сидит на месте — да и нет для него места. Он ни здесь, ни там. Прямо философский вопрос.
Рядом на скамейке лежал рюкзак цвета хаки и допотопная хозяйственная сумка из какого-то супермаркета «Эй-энд-Пи» на Побережье. Вся материальная составляющая его жизни умещалась в этих двух старых торбах.
Он был человеком «рисковым». Это словцо с настоящего фронтира, ему уже сто лет. За двадцать долларов он мог подкрутить вам одометр на двадцать тысяч миль. Дело пятнадцати минут. А за сотню долларов — установить пластиковую бомбу и отправить машину в автомобильный рай, если того требовала ваша страховка. Правда, это он мог сделать и бесплатно. Из чистого научного интереса.
Свет раннего утра проникал сквозь высокие арочные окна. Скамейки были длиной тридцать футов, с высокими, хорошо отполированными закругленными спинками. На потолке висели гигантские люстры. В зале никого, за исключением двух-трех вокзальных завсегдатаев, двух-трех призрачных людей, которых он встречал на каждой остановке, людей, живущих в стенах, будто ящерицы. Тишина, арочные окна, деревянные скамейки и люстры — похоже на церковь, думал он: туда приезжаешь на поездах, из грохота и пара ныряешь в высокое пустое пространство, где можно размышлять о самом сокровенном.
Он проспал на скамейке десять минут, когда полицейский треснул его дубинкой по задранному колену. Звук был такой, будто стукнули полую деревяшку. Добро пожаловать в Скалистые горы.
Уэйн поднялся, собрал вещи, перешел через дорогу и тут же заснул на бетонной погрузочной платформе товарного склада. Теперь его разбудили грузовики. Он миновал район со складскими холодильниками, где на мощеных булыжником улицах пересекались старые двухколейные рельсы. На углу Двадцатой и Блейка человек мыл шваброй мусоровоз. За колючей проволокой стояла сотня разбитых автомобилей, и на каждый квадратный фут приходилась тысяча осколков стекла. Денверский район битого стекла. На углу Двадцатой и Лаример ему попалось несколько мужчин с нетвердой походкой. Ранние пташки-алкоголики на прогулке. «Баптистская Миссия». «Денежные ссуды». Парень в остроконечной шляпе — индеец или мексиканец, а может, полукровка, кто его разберет, — спускался вниз по улице и бормотал проклятия на каком-то придуманном языке. Напомнил Уэйну людей из Эвеглейдз и с Безымянного острова, когда он тренировался с бригадой «Интерпена».
[8] Всех этих парней, сражавшихся за Кастро и перешедших на другую сторону. Мрачная ярость на лицах. Фидель предал революцию.
Ему доводилось жить среди постоянно обновляющейся популяции лихих коммандо в пансионате на Юго-западной 4-й улице в Майами. Они неделями тренировались в мангровых болотах и на тридцатипятифутовом баркасе совершали вылазки на кубинское побережье, в основном чтобы высадить агентов и пострелять по силуэтам. Или же, не отходя далеко от дома, обшитого вагонкой, чистили автоматы на заднем дворе. Инструкторы по дзюдо, капитаны буксиров, бездомные кубинцы, бывшие парашютисты вроде Уэйна, наемники с тех войн, о которых никто не слыхал, в Западной Африке или Малайе. Вылитые персонажи любимого фильма Уэйна «Семь самураев», воины без господина, которые держатся вместе, чтобы спасти деревню от мародеров, отвоевать родину, а кончилось все тем, что их предали. Сначала реактивные самолеты ВМФ начали совершать рекогносцировочные полеты над Безымянным островом и щелкать на пленку грязных ребят. Затем пятерых коммандо «Интерпена» забрали за бродяжничество — любезность шерифа округа Дэйд. Потом к ним ворвались таможенники США и арестовали дюжину парней, в том числе Уэйна Элко, в боевом обмундировании и с маскировочной раскраской на лице, они как раз отплывали на Кубу на своем двухмоторном баркасе.
Дж. Ф.К. заключил сделку с Советами, чтобы Кастро оставили в покое. Невероятно. Тот самый человек, за которого Уэйн голосовал бы, если бы вовремя почесался зарегистрироваться. Он верил в свою страну, в преданность, в горы и реки. Все это было связано между собой.
Он отыскал телефон и позвонил в Новый Орлеан по номеру, который Т. Дж. Мэкки дал ему около года назад, за счет абонента. Он сообщил женщине, взявшей трубку, что хочет поговорить с мистером Гаем Банистером.
— Алло, это Уэйн Элко. Меня тут прибило к берегу в Денвере, Колорадо, передайте Ти-Джею. Мне бы работу.
Уин Эверетт сидел в подвале у себя дома, сгорбившись над столом. На столе было разложено все для работы, в основном — обычные бытовые предметы, небольшие и недорогие: ножницы, лезвия, ацетатная калька, несколько видов клея, мягкий ластик, дорожный утюг.
Он чувствовал себя на редкость бодрым и уверенным, создавая человека с помощью ножниц и клейкой ленты.
Его снайпер возникнет и вновь растворится в лабиринте выдуманных имен. Следователи найдут заявку на почтовый ящик, военный билет морского пехотинца США, карточку социального страхования, заявление о выдаче паспорта, водительские права, украденную кредитную карту и еще полдюжины документов на два или три разных имени, каждое из которых выводит на Управление разведки Кубы.
Он работал над карточкой «Обеденного клуба», удаляя чернила с рельефных букв с помощью ватной палочки, смоченной в полиэфирной смоле. Из радиоприемника на полке доносилась спокойная музыка. Он прижал карточку к теплому утюгу и стал медленно нагревать его, чтобы расплющить буквы. Затем бритвенным лезвием срезал оставшиеся выпуклости. Нужно будет еще раз нагреть карточку и напечатать на ее лицевой стороне новое имя и номер с помощью адресографа.
Он научился этому тонкому ремеслу в самом начале своей карьеры офицера-оперативника. До этого преподавал в нескольких гуманитарных колледжах на Среднем Западе, в городках вроде Франклина, Индиана, где проницательный коллега, каким-то образом связанный с ЦРУ, завербовал его для секретной работы. Сразу же стало ясно — вот именно то, что нужно, возможный выход для того нетерпения, что он ощущал, работая в своей системе, необходимость рисковать чем-то важным, бросать вызов своему нравственному довольству, чтобы почувствовать себя состоявшимся. Вскоре он уже обучался полезным способам распечатывания и запечатывания конвертов (как читать чужую почту, чтобы адресат об этом не догадывался) и то и дело вспоминал сонные дни в маленьком Франклинском колледже. Проведя несколько лет в Гаване и Центральной Америке — в частности, на должности начальника базы в Гватемале, — он оказался в числе людей, которым поручили координировать обучение бригады кубинских эмигрантов. С тех пор он постоянно спешил. Подводные диверсии в Пуэрто-Рико и Северной Каролине, парашютные маневры в окрестностях Феникса, организация групп в Никарагуа, Майами, Ки-Уэст.
Сейчас он был энергичен как никогда, он на пике событий.
Следующим пунктом шла записная книжка молодого человека. Главный проект. Как только появится образец почерка, Уин нацарапает на этих небольших страницах вдоволь ложных следов, примет бурной жизни, неуловимой тайны, такое количество реальных и вымышленных лиц, что следователи будут обеспечены работой на несколько месяцев.
Уин открутил колпачок универсального клея «Элмер». Лезвием вырезал из листа матовой бумаги новую полоску для подписи. Сверил длину и ширину полоски с пустым местом на кредитной карте. Потом нанес ровный слой клея на бумагу и слегка прижал ее к карте. Пока клей подсыхал, он слушал радио.
С тех пор он постоянно спешил. Форт-Гулик в зоне Панамского канала. База Траке в Гватемале. Теперь все стихло. У него достаточно времени, чтобы перелистать страницы всех книг, которые он намеревался прочесть.
После записной книжки он займется вымышленными именами. Он с нетерпением ждал этого. Школьным ластиком дочери удалил излишки клея с оборотной стороны карточки. Выключил радио, выключил свет и поднялся по старой дощатой лестнице.
Снайпер появится из-за живописной марлевой кулисы. Нужны совпадения, неуловимая тайна. Так будет правдоподобнее.
Он проверил, заперта ли входная дверь. Дни приходят и уходят. Снова пора спать. Теперь все время пора спать. Он обошел дом, выключая повсюду свет, проверил заднюю дверь, проверил, выключена ли плита. Это означало, что все идет как надо.
Когда-нибудь эту операцию будут изучать на высочайших уровнях разведки в Лэнгли и Пентагоне.
Уин выключил свет в кухне. Начал подниматься по лестнице, но решил еще раз проверить плиту, хотя и был уверен, что она выключена. Поразить их воображение. Создать настолько странную цепочку совпадений, что им придется поверить. Создать одиночество, терзающее жестоким вожделением. Вот такого человека. Арест, вымышленное имя, ворованная кредитная карта. Выслеживать жертву — способ организовать свое одиночество, сплести из него сеть, ткань связей. Отчаявшиеся люди посвящают свое одиночество цели и судьбе.
Плита была выключена. Он постарался это запомнить. Поднялся наверх и услышал тихую музыку из радиоприемника в спальне.
Вот такого человека. Он сам себе сторож, он живет в случайном пространстве. Если мир — это место, где мы прячемся от самих себя, то что делать, когда мир оказывается недоступен? Мы придумываем себе новое имя, придумываем судьбу, заказываем по почте огнестрельное оружие.
Улан отправляется в Гонолулу.
На этом уровне он действовал безукоризненно. Полный энергии, проницательный, все под контролем. Дальше идет записная книжка. Нам нужен живописный промах.
Голос радиостанции «КДНТ» сообщил, что комитет Организации Американских Государств, состоящий из представителей восьми держав, обвинил Кубу в подготовке марксистского переворота в Западном полушарии. Остров — место подготовки агентов. Правительство вступило в новую фазу поощрения насилия и беспорядков в Латинской Америке.
Ему не нужны подобные напоминания. Не нужны дикторы, сообщающие, во что превратилась Куба. Его удел — безмолвная борьба. Он преисполнен тихой ярости и решимости. Ему не нужны попутчики. Чем больше людей верит в то же, во что и он, тем менее чистым становится его гнев. Страна гудит от дураков, позорящих его гнев.
Он надел пижаму. Кажется, будто теперь он постоянно в пижаме. Еще и полдня не прошло, а уже снова пора спать. Мэри Фрэнсис спала. Уин выключил радио, выключил лампу. Он мысленно обратился к той неизвестной силе, что правит небом, бесконечными водородными спиралями, сферой ночи, всеми земными душами. И просто попросил: пожалуйста, пусть я засну и не увижу снов.
Сны приносят с собой необъяснимые кошмары.
В Москве
Он открыл глаза и увидел большую комнату. Высокий потолок, старые плюшевые кресла, рядом на стене — тяжелый ковер с затхлым запахом. Он выбрался из постели и дошел до окна. Люди спешат, на автобус длинные очереди. Он умылся и побрился. Надел белую рубашку, серые фланелевые штаны, темный узкий галстук, коричневый кашемировый свитер и снова босиком подошел к окну. «Москвичи», — подумал он. Затем надел носки, добротные ботинки и фланелевый пиджак. Взглянул в зеркало с позолоченной рамой. Потом уселся в одно из старых кресел в комнате с тюлевыми занавесками и аккуратно положил ногу на ногу. Теперь он — историческая личность.
Позже он впишет в свой «Исторический дневник» краткий отчет об этих днях и следующих за ними неделях и месяцах. Буквы в основном печатные, строки перекошены и гуляют по странице. Листы испещрены словами сверху донизу и от края до края: вычеркнутые слова, замазанные слова, слова, написанные без пробела, попытки исправлений и добавлений, нечаянные переходы на письменный почерк — ощущение, что человек писал, не переводя духа, лишь изредка попадаются спокойные фрагменты.
Он сообщил своему интуристовскому гиду, молодой женщине по имени Римма, что собирается подать прошение о советском гражданстве.
Она изумилась, но соглашается помочь. Расспрашивает меня обо мне и почему я это делаю. Объясняю ей, что я коммунист и т. д. Она вежлево сочув. но теперь тревожится. Старается быть дружелюбной. Ей меня жалко. Ведь я новичок.
На двадцатилетие (два дня спустя после его прибытия) Римма подарила ему роман Достоевского на русском языке и написала на титульном листе «Поздравляю! Пусть все твои мечты сбудутся!».
После этого время ускорилось. Он не успевал следить за смыслом событий, не получалось стать прежним и думать по-прежнему. Тайна, которую он больше года лелеял в морской пехоте, — план дезертирства, — была главным смыслом его жизни до этого момента. Теперь в кабинете какого-то лысого чиновника он пытался объяснить, что для него означает жить в Советском Союзе, в центре мировой борьбы.
Чиновник смотрел сквозь Освальда на закрытую дверь кабинета.
— СССР велик только в литературе, — сказал он. — Отправляйтесь домой, друг мой, и примите наши наилучшие пожелания.
Но Освальд не шутит.
Я ошеломлен я снова повторяю просьбу, он говорит, что проверит и даст мне знать.
Решение сообщили в тот же день. Виза Ли X. Освальда перестанет действовать в восемь часов вечера. У него остается два часа на то, чтобы покинуть страну. Казалось, будто полицейский чиновник, который принес ему эту новость, понятия не имел, что Освальд в тот же день, но раньше, разговаривал с чиновником в паспортном отделе. Ли попытался объяснить, что первый чиновник не ставил ему жесткого срока, надеялся, что визу можно продлить. Он не мог вспомнить ни имени чиновника, ни названия отдела в Министерстве внутренних дел, где тот работал. Принялся описывать его кабинет, одежду. Отчаяние захлестывало его. Второй чиновник не понимал, о чем он говорит.
Ужасала именно эта беспомощность. Никто не осознавал его исключительности. Существовала некая уловка, которая разом бы все уладила, но он ею не владел. Другие знали, как следует поступать, а он нет. Другие справлялись, ему же это не удавалось. Он самостоятельно добрался сюда. Гавр, Саутгемптон, Лондон, Хельсинки — затем на поезде через советскую границу. Он строил планы, готовился к новой жизни, а теперь никто не хочет уделить ему десяти минут и уяснить, кто он такой. Ноль в системе. Он сидел у окна, уставившись на открытый чемодан, что стоял на подставке в другом конце комнаты. Часть вещей он даже не успел распаковать.
Я потрясен!! Мои мечты!
Здесь он — иностранец. Возмущаться бессмысленно. Он не знал, как выразить обиду. Она американского происхождения и здесь не имеет веса. Освальд впервые осознал, какой опасный поступок он совершил, покинув свою страну. Попытался бороться с этим осознанием: он терпеть не мог узнавать то, чего узнавать не хотелось. Он открыл дверь и выглянул в коридор. Женщина, раздающая ключи, сидела за маленькой конторкой возле лифта. Она повернулась и взглянула на него. Он вернулся в комнату.
7 часов вечера. Я решаю покончить с этим. Подержу запястье в холодной воде, чтобы не чувствовать боли.
Он стоял возле раковины, закатав левый рукав. Он вытащил руку из-под холодной воды, чтобы вставить новое лезвие в бритвенный станок. В ванну наливалась теплая вода.
Хайдел пытается прикончить собственного создателя, ха-ха.
Разве это смешно? Ему так не казалось. Его все время заставляли покинуть места, из которых не хотелось уезжать. Холодная вода притупит боль. Это первый шаг. В теплой воде кровь легко вытечет. Это второй шаг. Придется сделать лишь небольшой надрез на коже. «Жилетт» спонсирует телетрансляцию ежегодного чемпионата по бейсболу — у них еще в рекламе говорящий попугай. Свободной рукой он ослабил галстук.
Мои сокравенные мечты разбились вдребезги.
Он представил, как в восемь часов придет Римма и обнаружит его труп. Торопливые звонки чиновникам по домашним телефонам. Он следил за тем, как наполняется ванна. А есть ли смысл наполнять ее? Он же не собирается залезать туда? Только опустит в воду надрезанное запястье. Советские чиновники начнут звонить американским чиновникам. Он всегда оказывался чужаком, всегда нужно приспосабливаться. Он выключил холодную воду, взял лезвие и сел на пол рядом с ванной.
Затем резануть левое запястье.
Но что здесь смешного? Почему он наблюдает за собой, не издав ни стона, ни крика? Первая ниточка крови выступила наружу, капли одна за другой вытекали из аккуратного надреза. Не то чтобы личная жизнь его не удалась. Просто у него твердые убеждения, практический опыт. Он свесил левую руку через край ванны.
где-то играет скрипка, а я смотрю, как вихрем уносится прочь моя жизнь.
Как они здесь измеряют порезы, в сантиметрах? Срочные звонки в Техас. Это я, мама, я лежу в луже крови в гостинице «Берлин». Он смотрел, как вода становится мутно-розовой. Я учился по «Берлицу». Я еще плохо говорю по-русски, но буду больше с этим работать. Я не стану отвечать на вопросы о моей семье, но вот что скажу для прессы. Эмиграция — непростое дело. Никому не посоветую. Ты оказываешься в новой стране, ты всегда чужак, постоянно приспосабливаешься. Я не то чтобы полный идеалист. Мне довелось наблюдать американскую армию в действии. Если вы хоть раз видели морскую базу в заливе Субик, вы понимаете, о чем я. Военные машины до самого горизонта. Иностранцев эксплуатируют ради выгоды. Через некоторое время он закрыл глаза и положил голову на край ванны. Размякни. Пусть делают что хотят.
Про себя я думаю: как легко умирать.
Я хотел бы рассказать о случившемся со своей точки зрения. Я хотел бы заставить людей в Соединенных Штатах задуматься. Он понимал, где находится, мог представить себя на кафельном полу, но при этом смотрел со стороны.
и «сладкая смерть (под звуки скрипки)
Захотелось спать. Ложное спокойствие. Нечто предательское. Почувствовал себя ребенком в белом кафельном мире, полном порезов и пластырей и воды в ванной, голова слегка кружилась от едких запахов, щиплет крепкий йод, лавровишня мистера Экдала. Внутри мира существует особый мир. Я сделал все, что мог. Пусть теперь другие совершают свой выбор. Ощутил, как время сгущается. Почувствовал в воздухе некую насмешку, когда, истекая кровью в теплой воде, соскальзывал с той единственной известной поверхности, которая доступна нашему пониманию, пониманию обычных людей.
Министерство здравоохранения СССР
ЭПИКРИЗ
21 окт. Пациент доставлен на машине «скорой помощи» в приемное отделение Боткинской больницы, после чего направлен в 26-й корпус. Порез первой трети левого предплечья с целью самоубийства. Рана линейного характера с отчетливыми краями. Первичная хирургическая обработка: четыре шва и антисептическая повязка. Пациент прибыл из США 16 октября с туристической целью. Окончил техникум по радиотехнике и электронике. Родителей нет. Настаивает на нежелании возвращаться в США.
Его поместили в отделение с шизиками. Кормят ужасно, все время пялятся добрыми глазами. Римма навещала его, она похлопотала о переводе в нормальное отделение. Как-то достала из пальто банку без этикетки и велела пить мелкими глотками. Водка с кусочками огурца. За твое здоровье, сказала она.
После выписки она отвела его в отдел виз и регистрации. Он поговорил с четырьмя чиновниками о получении гражданства. Они о нем слыхом не слыхивали, не подозревали о его беседах с другими чиновниками. Сообщили, что ответа придется ждать довольно долго.
В своей новой гостинице, «Метрополе», он провел три дня в одиночестве. Это был первый из периодов молчания, которые Ли X. Освальду придется пережить за два с половиной года в Советском Союзе.
Он прохаживался по коридорам мимо громадных живописных портретов героев Советского Союза. Брал ключ у дежурной по этажу, которая заплетала волосы в косы. Вдыхал запах лака и табака.
У себя в комнате он сидел в резном кресле под канделябром. Переставил время на наручных часах по часам на камине. Часы, кольцо, деньги и чемодан, аккуратно упакованные, прислали из первой гостиницы. Нетронутыми. Деньги до единой копейки.
Он набросал в блокноте примерный план улиц Москвы, в центре — Кремль.
На третий день одиночества поел только один раз. Ждал звонка чиновника. Пытался читать Достоевского. Он слышал, как туристы проходят мимо двери и беседуют о достопримечательностях, красивых станциях метро, потрясающих бронзовых и мраморных скульптурах. В конце коридора стояла статуя. Обнаженная, в полный рост. Русский язык — трудный. Он думал, что Достоевский пойдет легче.
31 окт. Ловлю такси. «Американское посольство», говорю.
Служащая в приемной велела расписаться в регистрационном журнале. Он сказал ей, что пришел аннулировать свое американское гражданство. Понятно. Она отвела его в кабинет консула. Он подошел к креслу слева от стола и сел нога на ногу, как дома.
— Я марксист, — начал он.
Консул поправил очки.
— Я знаю, что вы мне ответите. «Ступай, подумай хорошенько. Потом вернешься, и мы это обсудим». Но я хочу заявить прямо сейчас, что готов подписать необходимые бумаги и отказаться от гражданства.
Консул сказал, что подготовка бумаг займет какое-то время. На лице его читалось: «Это еще кто?»
— Я получил секретную информацию, когда служил оператором радара. Если стану советским гражданином, то передам эту информацию их властям.
Похоже, ему удалось привлечь внимание чиновника. Он наблюдал всю сцену как бы из будущего. Три дня в одиночестве. За это время он убедился, что нужно достичь предела, откуда нет пути назад. Сталина звали Джугашвили. «Кремль» означает крепость.
Я покидаю посольство счастливым, я раскрыл свои карты. Уверен, после такого знака доверия русские сделают для меня исключение.
Он так и жил в своем номере, питался скудно, некоторое время сидел на одном супе, мучаясь от дизентерии, почти сломленный, почти две недели одиночества провел в плюшевом кресле, небритый, в рубашке и галстуке.
Его перевели в другой номер — поменьше, очень простой, без ванной — и попросили всего три доллара в день, будто знали, что у него больше нет денег на стандартные интуристовские условия.
Он написал свое имя русскими буквами в записной книжке.
Дни полного одиночества
Выпал первый снег. Восемь часов в день — внушительное время — он занимался русским языком по двум самоучителям. Еду ему приносили в номер. Он уже задолжал гостинице и со дня на день ожидал визита заместителя заведующего.
Никто не пришел.
Он отправился в отдел виз и регистрации. Сообщил о своем визите в посольство США, о желании стать гражданином. Они, казалось, не понимали, что с ним делать.
На улице мальчишка принял его за американца и стал выпрашивать жвачку. Температура воздуха ниже нуля. Толстые тетки сгребают лопатами снег. Его впервые поразила громадность окружающей тайны. Он находился посреди гигантского секрета. Другой склад ума, бесконечное пространство снега и мороза.
Ленин и Сталин лежали рядом в оранжевом свете, в мавзолей вела каменная лестница. Одна из немногих достопримечательностей, которые ему удалось увидеть.
Осталось двадцать восемь долларов.
Он писал по-русски в своей записной книжке. Я имею, ты имеешь, он имеет, ты имеешь, мы имеем, вы имеете, они имеют.
На следующее утро, около семи, в номер вошли двое мужчин. Он стоял босиком во фланелевых штанах и пижамной рубашке и следил за ними. Он не питал иллюзий на их счет — это не Дед Мороз и Снегурочка. Теперь комната принадлежала им. Он не заметил, как им удалось так быстро ее захватить, но уже начал чувствовать себя незваным гостем, этаким бестактным туристом. Ведь по его вине им пришлось вставать так рано.
Они одеты не как чиновники. Это не работники «Интуриста» и не сборщики денег по просроченным счетам. На одном — черная куртка и темные очки, как у гангстера из «Шоу Для полуночников». Второй мужчина заметно старше, в зимних ботинках, с лысеющей головой.
Он и указал Освальду на кровать, предлагая сесть. Сообщил, что его фамилия Кириленко.
— Ли X. Освальд, — ответил Освальд.
Мужчина кивнул, едва заметно улыбнувшись. Потом прямо в пальто сел в кресло напротив Освальда, свесив правую руку между колен.
Ли по собственной инициативе продолжил:
— Мой паспорт лежит в посольстве США. Я передал его им в качестве свидетельства, что не желаю больше быть гражданином. О чем я решительно сообщил.
Мужчина снова кивнул, прикрывая веки.
— Вы знаете, какую организацию я представляю?
Освальд криво улыбнулся.
— Комитет государственной безопасности. Мы полагаем, что вы пытались связаться с нами доступным вам способом. Возможно, вы не знали, как это следует делать. Видите ли, мы всегда с подозрением относимся к таким попыткам. Это от нервов. Надеемся, что когда-нибудь пройдет.
У Кириленко были светло-голубые глаза, серебристая щетина, слегка отвисший подбородок. Приземист, дышал с небольшим присвистом. В нем сквозило некое лукавство, которое Освальд принял за проявление дружелюбия. Казалось, что он наполовину говорит с самим собой — так мужчина средних лет непринужденно беседует с ребенком, чтобы развлечь заодно и себя.
— Рассказывайте. Как вы себя чувствуете?
— У меня бывает понос.
Кивок.
— Вы счастливы здесь? Или все это ошибка, и вы хотите вернуться домой?
— Сейчас уже хорошо. Вполне счастлив. Все прояснилось.
— И насколько я понимаю, вы хотите остаться.
— Стать гражданином вашей страны.
— У вас здесь друзья.
— Никого.
— В Америке у вас семья.
— Только мать.
— Вы любите ее?
— Мне бы не хотелось больше с ней встречаться.
— Сестры и братья?
— Они не понимают, к чему я стремлюсь. Два брата.
— Жена. Вы женаты.
— Не состою в браке. Детей нет.
Мужчина наклонился ближе:
— Девушки. Молодая женщина, о которой вы думаете, лежа в постели.
— Я ничего там не оставил. Ни с кем не ссорился.
— Скажите, почему вы порезали запястье?
— От разочарования. Мне не разрешали остаться.
Кивок.
— Вы на самом деле чувствовали, что умираете? Лично мне очень любопытно.
— Я хотел, чтобы все решил за меня кто-нибудь другой. Я больше не управлял ситуацией.
Кивок, прикрытые веки.
— У вас есть средства, или вам пришлют их из дома?
— У меня практически ничего не осталось.
— А теплые вещи? У вас есть ботинки?
— Вопрос в том, разрешат ли мне остаться. Я готов работать. Я прошел специальную подготовку.
Кириленко, казалось, пропустил это мимо ушей.
— Где вы собираетесь работать? Кто даст вам работу?
— Я надеялся, что государство. Я готов делать все, что потребуется. Работать и учиться. Я хотел бы учиться.
— А скажите, вы верите в бога?
— Нет.
Улыбка.
— Совсем не верите? Мне просто интересно.
— Я считаю религию глубоким предрассудком. Люди строят свою жизнь вокруг этой лжи.
— Почему, если я правильно помню, вы перечеркнули в паспорте родной город?
— Все это осталось далеко позади, поэтому я так поступил. И потом, я не хотел, чтобы они связались с моими родственниками. Все равно прессе это удалось. Но я не отвечал на их телефонные звонки и телеграммы.
— Почему вы сообщили в своем посольстве, что собираетесь раскрыть военные секреты?
— Я хотел добиться их согласия с моим отказом от гражданства.
— И они согласились?
— Сказали, что сейчас суббота и они рано закрываются.
— День невезения.
— Сказали: приходите еще, мы сделаем все, что в наших силах.
— Мне нравится с вами разговаривать.
— Я не доставил им такого удовольствия, и не стал приходить снова. Вместо этого изложил свою позицию в письменном виде.
— А эти секреты, которые вы пронесли с собой…
— Я служил в Ацуги.
Кивок.
— Это закрытая база в Японии.
— Мы еще поговорим об этом. Хотя я вот думаю, не утратили ли эти секреты ценности, как только вы объявили о своем намерении раскрыть их?
Последние слова предназначались для второго человека из КГБ, который курил, прислонясь к оконной раме. Кириленко произнес эту фразу подчеркнуто в сторону. Он снова придвинулся к Освальду.
— Скажите, шрам хорошо заживает?
— Да.
— Вы хорошо переносите холод? Это же совсем не смешно, правда?
— Я начинаю к нему привыкать.
— А еда? Вы едите то, что здесь готовят? Недурственно, да?
— Мне не понравилась только больничная еда. Но это во всех больницах так.
Он опустил взгляд и увидел, что из-под брюк высовываются пижамные штаны. Торопился открыть дверь, надел брюки прямо на пижаму.
— А как вам русские люди? Очень любопытно, что вы о нас думаете.