Она повернулась к нему и нежно поцеловала в щеку мягкими, сухими губами.

– Ты не говорила мне, что собираешься на станцию.

– На самом деле я не собиралась.

– Тогда куда же ты собиралась?

Она придвинулась немного ближе.

– Не знаю.

Пугающая мысль на момент мелькнула в его голове, – не слишком ли она наивна. Но нет. Он был совершенно уверен, что в настоящее время, по крайней мере, она бесконечно более здраво оценивала то, что происходит. Тем не менее, он был почти рад, когда они добрались до железнодорожной станции. 8.17. Чуть более четверти часа до отправления поезда.

Они вышли из автобуса и немного постояли, молча, возле станционного буфета. Дождь продолжал моросить.

– Выпьешь что-нибудь? – спросил он непринужденно.

– Я была бы не против кока-колы.

Он удивился. На взгляд любого человека, это был странный запрос. Большинство женщин ее типа, несомненно, предпочли бы джин или водку, но, конечно, нечто более крепкое, чем кола. Кем она была? Чего она хотела?

– Ты уверена?

– Да, спасибо. Я не пью много.

Они вошли в буфет, где он заказал двойное виски для себя, и для нее бутылку колы и пачку «Бенсон & Хеджес».

– Давай побудем здесь.

Она, казалось, была искренне благодарна. Она быстро прикурила сигарету и спокойно стояла, потягивая свой напиток. Время шло, минутная стрелка железнодорожных часов неумолимо приближалась к 8.30.

– Ну, я лучше пойду на платформу. – Он помедлил, а потом протянул руку за своим кейсом. Он повернулся к ней и еще раз их глаза встретились. – Я был рад познакомиться с тобой. Может быть, мы встретимся снова в один прекрасный день.

Он встал и посмотрел на нее сверху вниз. Она с каждым взглядом казалась ему все более привлекательной, он стоял и смотрел на нее.

– Я хочу, чтоб мы были сегодня непослушными, а ты? – сказала она.

Боже, да. Конечно, он хотел. Он быстро задышал, и вдруг снова у него пересохло во рту. Громкоговоритель объявил о том, что поезд в 8.35 прибывающий к первой платформе, следует через Рединг до Паддингтона; пассажиров в течение... Но он не слушал. Все, что ему нужно было сделать, это поблагодарить, мило улыбнуться, пройти через дверь буфета, всего около трех или четырех ярдов, и выйти на первую платформу. Всего-навсего. И снова и снова в последующие месяцы и годы он будет горько упрекать себя за то, что не сделал именно этого.

– Ну, куда бы нам пойти? – это были его слова, вырвавшиеся почти невольно.

Проход на Фермопилы был свободен, ​​и персидская армия могучим потоком устремилась вперед.

Глава первая

Три с половиной года спустя двое мужчин сидели в кабинете.

– У вас есть материалы и довольно много документов, чтобы двигаться дальше.

– Но он продвинулся не слишком далеко, не так ли? – предположение Морса прозвучало цинично.

– Возможно, ему и не нужно было продвигаться далеко.

– Вы имеете в виду, она просто сбежала из дома? Это так и было?

– Возможно.

– Но что вы хотите от меня? Айнли не смог найти ее, или смог?

Главный суперинтендант Стрейндж немедленного ответа не дал. Он смотрел мимо Морса на выложенные аккуратными рядами досье, на книги с записями, на список дел, подготовленных к слушанию, на коробки красного и зеленого цвета, плотно уложенные на полках.

– Нет, – сказал он, наконец. – Нет, он не нашел ее.

– И он вел дело с самого начала.

– С самого начала, – повторил Стрейндж.

– И он ничего не обнаружил.

Стрейндж ничего не сказал.

– Он не был дураком, или был? – не сдавался Морс.

Какое, черт возьми, это имеет значение, в любом случае? Девушка вышла из дома, и больше ее никогда никто не видел. И что? Сотни девочек уходят из дома. Большинство из них вернутся в скором времени обратно к своим родителям – по крайней мере, как только сотрется гламур и будут истрачены деньги. Некоторые из них не вернутся домой. Согласен. Некоторые из них никогда не сделают этого; и для одиноких ждущих родственников ноющая боль в сердце будет возвращаться с приходом каждого нового дня. Нет. Некоторые из них так и не вернутся домой... никогда.

Стрейндж прервал его мрачные мысли.

– Вы возьмете это дело?

– Послушайте, если Айнли...

– Нет. Вы послушайте! – рявкнул Стрейндж. – Айнли был с любой точки зрения лучшим полицейским, лучше, чем вы когда-нибудь станете. На самом деле я прошу вас принять дело именно потому, что вы не очень хороший полицейский. Вы слишком витаете в облаках. Вы тоже... Я не знаю.

Но Морс знал, что он имел в виду. В некотором смысле он должен быть доволен. Возможно, он и был доволен. Но прошло два года, целых два года!

– Дело остыло, сэр, – вы должны это знать. Люди забывают. Некоторым людям необходимо забыть. Два года – это долгое время.

– Два года, три месяца и два дня, – поправил Стрейндж.

Морс положил подбородок на левую руку и медленно потер указательным пальцем нос. Его серо-голубые глаза смотрели в открытое окно на бетонную поверхность закрытого двора. Небольшие пучки травы местами кое-где проросли. Удивительно. Трава проросла сквозь бетон. Как сквозь землю? Хорошее место, чтобы спрятать тело – под бетоном. Все, что вам нужно было бы сделать...

– Она мертва, – резко сказал Морс.

Стрейндж посмотрел на него снизу-вверх.

– Почему вы так считаете?

– Я не знаю. Но если вы не можете найти девочку после того, как прошло столько времени, – ну, я думаю, что она мертва. Это достаточно трудно – скрыть труп, но чертовски труднее скрыться живому. Я имею в виду, что живой человек где-то бывает и встречает других людей, не так ли? Нет. Я думаю, что она мертва.

– Вот так же думал и Айнли.

– И вы согласились с ним?

Стрейндж помедлил, потом кивнул.

– Да, я с ним согласился.

– Он с самого начала вел расследование, как дело об убийстве?

– Нет, официально нет. Он проводил дознание, как о без вести пропавшей.

– А неофициально?

Опять же Стрейндж колебался.

– Айнли приходил ко мне с этим случаем несколько раз. Он считал его, скажем так, непростым. Были определенные аспекты, которые его очень... очень беспокоили.

Тайком Морс посмотрел на часы. Десять минут шестого. У него был билет на постановку Die Walküre[3] в исполнении Английской Национальной оперы, начинавшейся в половине седьмого в Новом театре.

– Уже 5.10, – сказал Стрейндж.

Морс почувствовал себя зеленым школяром, которого поймали зевающим во время разговора с учителем. Школа. Да, Вэлери Тэйлор была школьницей, – он читал об этом случае. Семнадцать с небольшим. Неплохо выглядела, судя по всему. В любом случае, нацелилась на большой город. Азарт, секс, наркотики, проституция, преступность, а затем сточная канава. И, наконец, раскаяние. Мы все приходим к раскаянию, в конце концов. А потом? Впервые с тех пор, как он вошел в кабинет Стрейнджа, Морс почувствовал, что его зацепило. Что случилось с Вэлери Тэйлор?

Он услышал, что Стрейндж говорит снова, как будто отвечает на его мысли.

– Под конец у Айнли появилось ощущение, что она вообще никогда не покидала Кидлингтон.

Морс резко вскинул голову.

– Теперь я должен удивиться, почему он так решил? – он произнес эти слова медленно, чувствуя покалывание нервных окончаний. Это было старое знакомое ощущение. На некоторое время он даже забыл о Die Walküre.

– Как я уже говорил вам, Айнли беспокоило это дело.

– Вы знаете почему?

– У вас есть материалы.

Убийство? Это поставило Морса в тупик. Когда Стрейндж впервые заговорил об этом, он подумал, что ему предлагают провести один из этих неблагодарных, безрезультатных, нескончаемых, как поиски иголки в стоге сена, запросов: сводники, сутенеры и проститутки, рэкет и теневые дельцы, замызганые улицы и дешевые отели на одну ночь в Лондоне, Ливерпуле, Бирмингеме. Тьфу! Процедуры. Проверки. Перепроверки. Отчеты. И опять по новой. Ad infinitum[4]. Но теперь все стало понятнее. И, во всяком случае, Стрейндж двигался своим путем, в конце концов, что бы ни случилось. Хотя, минутку. Почему сейчас? Почему в пятницу, 12 сентября – спустя два года, три месяца и два дня (верно?), после того, как Вэлери Тэйлор ушла из дома, чтобы вернуться после обеда в школу на вторую половину уроков? Он нахмурился.

– Что-то случилось, я полагаю.

Стрейндж кивнул головой.

– Да.

Это было уже лучше, потому что появились новости. Берегись ты, жалкий грешник, кто бы ты ни был, если ты сделал с Вэлери что-то плохое! И он снова попросит в напарники сержанта Льюиса. Он любил Льюиса.

– И я уверен, – продолжил Стрейндж, – что вы именно тот человек, который нужен для этой работы.

– Спасибо, что вы это сказали.

Стрейндж встал.

– Вы, похоже, сейчас готовы на все, что угодно, нежели несколько минут назад.

– Честно говоря, сэр, я думал, что вы предлагаете мне расследовать один из этих несчастных случаев, с без вести пропавшими.

– И это именно то, что я собираюсь сделать. – В голосе Стрейнджа неожиданно прозвучал жесткий авторитаризм. – И я не прошу вас сделать это – я вам приказываю.

– Но вы сказали...

– Вы сказали. Я этого не делал. Айнли был неправ. Он был неправ, потому что Вэлери Тэйлор очень даже жива. – Он подошел к шкафу, открыл его, вынул небольшой прямоугольный лист дешевой писчей бумаги, прикрепленный к столь же дешевому коричневому конверту, и протянул оба Морсу. – Вы можете прикоснуться к ним, все в порядке – никаких отпечатков пальцев. Она, наконец, написала домой.

Морс посмотрел на три короткие строчки, написанные ровным, ученическим почерком:





Дорогие мама и папа,

Просто, чтоб вы знали, у меня все в порядке, так что не волнуйтесь. К сожалению, я не писала раньше, но со мной все в порядке.

С любовью, Вэлери.





На письме не было никакого адреса.

Морс осмотрел конверт. На нем был штемпель: «Вторник, 2 сентября, Лондон, EC4».

Глава вторая

С левой стороны сидел человек огромных размеров, пришедший всего лишь за пару минут до начала, видимо, чтобы сэкономить время. Он, отдуваясь, медленно прокладывал себе дорогу вдоль ряда «J», как тяжелое транспортное средство, переправляющееся через узкий мост, бормоча с придыханием «благодарю вас», при этом каждый из сидевших зрителей, блокировавших его продвижение, вставал и прижимался спиной к с трудом поднимаемым сиденьям. Когда он, наконец, поместил свою тушу в кресло рядом с Морсом, пот покрывал его массивные брови, и он тяжело дышал какое-то время, как многотонный кит.

С другой стороны сидела скромная молодая дама в очках и длинном фиолетовом платье, прижимавшая рукой громоздкую оперную партитуру к коленям. Морс кивнул вежливое «добрый вечер», когда садился на свое место, но только на мгновение ее губы расслабились, после чего снова сжались в тонкую нитку привычной холодности. Мона Лиза с больным желудком, подумал Морс. Он оказался в весьма волнующей компании.

Но опера была великолепна, и стоила того, чтобы еще раз насладиться ею. Он подумал о красивом любвном дуэте в первом акте, надеясь, что этим вечером Зигмунд достойно сможет справиться с благородным пассажем – одним из самых красивых (и сложных) во всей большой опере. Дирижер шагнул в оркестровую яму, встал к пюпитру, и был награжден учтивыми аплодисментами зрителей. Свет погас, и Морс откинулся в кресле в предвкушении наслаждения. Кашель постепенно затих, и дирижер поднял палочку. Die Walküre набирала ход.

Уже через две минуты Морс отметил какое-то отвлекающее движение справа, и его быстрый взгляд уловил, как очкастая Мона Лиза, высвободив откуда-то фонарик, заиграла светом по листам оркестровой партитуры. Страницы шелестели, когда она их переворачивала, и мигание фонаря почему-то напоминало Морсу сигналы маяка. Забудь это. Она, вероятно, спрячет его, как только поднимется занавес. Тем не менее, это немного раздражало. И в Новом театре было жарко. Он задавался вопросом, не снять ли ему пиджак, когда почти сразу понял, что один из зрителей уже принял определенное решение по данному пункту. Гора слева от него задрожала, и вскоре Морс стал беспомощным наблюдателем того, как толстяк принялся снимать куртку с такими же трудностями, как и те, что испытывал стареющий Гудини, выпутываясь из смирительной рубашки. С могучим хрюканьем и причмокиванием, толстяк, наконец, довел свой монументальный труд до успешного завершения и тяжеловесно встал, чтобы вытащить одежду из-под себя. Сиденье с резким шумом стукнулось о заднее кресло, снова было восстановлено в горизонтальном положении, и, когда он вновь утонул в нем, еще раз застонало под могучей нагрузкой. Больше хрюканий, больше причмокиваний – и, наконец, блаженная приостановка военных действий в ряду «J», нарушаемая (для чувствительной души Морса) только миганием маяка у Леди со светильником. Любителей Вагнера было до смешного много!

Морс закрыл глаза и хорошо знакомые аккорды, наконец, поглотили его. Изысканно...

На секунду Морс подумал, что толчки под левое ребро взывали к жизненно важному общению, но, как оказалось, гигантский кадр рядом с ним просто боролся за освобождение носового платка из обширных тайников в карманах своих брюк. В ходе последовавшей борьбы лоскут собственного пиджака Морса попал в захват, и его поползновения освободиться из пут, были встречены мрачными и тщетными бликами со стороны Флоренс Найтингейл[5].

К концу 1-го акта боевой дух Морса совсем упал. Зигмунд явственно охрип, Зиглинда обильно потела, а юная мещанка позади него беспрерывно шуршала фантиками от конфет. С началом первого антракта он ретировался в бар, заказал порцию виски, а потом другую. Звонок прозвучал к началу 2-го акта, и он заказал третью порцию. И молодой леди, которая сидела за плечами Морса весь 1-й акт, теперь никто не будет загораживать величественный пейзаж в акте 2; и в акте 3, к этому времени к первой куче мятых фантиков на полу присоединиться мусор из ее второго пакета.

А все дело было в том, что Морс не мог свободно предаваться безупречному наслаждению оперой в этот вечер, хотя обстоятельства для этого были благоприятны. Каждую минуту его мысли возвращались к разговору со Стрейнджем, а потом – к Айнли. Прежде всего, к главному инспектору Aйнли. На самом деле он не был знаком с ним достаточно хорошо. Тихий человек. Сильно любил животных, никогда не имел друзей. Одиночка. И не был вообще, насколько Морс его запомнил, особенно интересным человеком. Сдержанный, осторожный, чтивший закон. Был женат, но в семье детей не было. И теперь никогда не будет, потому что Айнли был мертв. По словам очевидца, это была в значительной степени его вина – пошел на обгон и не заметил быстро приближавшийся «Ягуар» по крайней полосе М40. Чудом никто сильно не пострадал. Только Айнли, и Айнли погиб. Это было так не похоже на Айнли. Он, вероятно, задумался о чем-то... Он отправился в Лондон на своем собственном автомобиле и в свой собственный выходной, всего одиннадцать дней назад. На самом деле, это было страшно – потому что другие люди продолжали жить. Большой шок – да! – но у него не было особо близких друзей, которые бы оплакивали его слишком горько. За исключением его жены. Морс познакомился с ней однажды, на полицейском концерте в прошлом году. Довольно молодая, намного моложе своего мужа; достаточно красивая, но в ней не было изюминки, которая заставляет биться сердца быстрее. Ирен, или что-то подобное? Эйлин? Ирен, решил он.

Виски было допито, и он огляделся в поисках барменши. Никого. Полотенца были наброшены на пивные насосы, и он был здесь один-одинешенек. Не было смысла оставаться дольше.



Он спустился по лестнице и вышел на улицу в теплый сумрак. Огромная афиша в красных и черных тонах охватывала всю стену за пределами театра: Английская Национальная опера, Пон.1 сентября – Сб. 13 сентября, он почувствовал легкий озноб вдоль позвоночника.

Понедельник, 1 сентября. Это был день, когда умер Дик Айнли. А письмо? Отправлено во вторник, 2 сентября. Может ли такое быть? Он не должен спешить с выводами. Но почему, черт возьми, не должен? Разве есть одиннадцатая заповедь, запрещающая делать поспешные выводы, и поэтому он продолжил. Айнли отправился в Лондон, это был понедельник, и что-то должно было там произойти. Что если он нашел Вэлери Тэйлор, наконец? Он не сбрасывал со счетов такую возможность. Уже на следующий день она написала домой – после того, как молчала более двух лет. Тем не менее, что-то было не так. Дело Тэйлор было приостановлено, но не закрыто, конечно; но Айнли обнаружил что-то еще, и в действительности именно это было бомбой в деле. Тогда почему? Так почему же? Подожди минутку. Айнли отправился в Лондон в свой выходной день. Если он?..



Морс вернулся в фойе, где служащий в ливрее проинформировал его, что зрительный зал уже закрыт, и что действие, в любом случае, было на полпути к концу. Mорс поблагодарил его и вошел в телефонную кабину у двери.

– Мне очень жаль, сэр. Это только для зрителей. – Служащий стоял прямо позади него.

– Я и есть чертов зритель, – сказал Морс.

Он вынул из кармана входной билет (ряд J, место 26), сунул его под нос служащему и нарочито громко хлопнул дверью кабины. Большой телефонный справочник застрял неловко в металлическом отверстии, и Морс открыл его на «A»: Aдделай, Аллен... немного назад... Айнли. Только один Айнли, а в справочнике на следующий год даже и его не будет. Р. Айнли, Витхэм-клос, 2, Волверкот.

Будет ли она дома? Было уже без четверти девять. Ирен или Эйлин, или кем бы она ни была, вероятно, могла поехать в гости. Скорее всего, к матери или сестре. Стоит ли попробовать? Но к чему раздумывать? Он знал, что поедет в любом случае. Он записал адрес и быстро прошагал мимо служащего.

– Доброй ночи, сэр.

Когда Морс подошел к своей машине, припаркованной на соседней улице, он уже пожалел о своей глупой выходке. Служащий всего-навсего выполнял свою работу. «Так же, как и я», – сказал себе Морс, когда выехал на север из Оксфорда в сторону деревни Волверкот.

Глава третья

На северной кольцевой дороге, окружавшей по периметру Оксфорд, Морс взял резко налево, и, оставив мотель справа, выехал на железнодорожный мост (где мальчиком он так часто стоял, в изумлении глядя на паровозы, которые с грохотом проносились мимо) и по склону спустился в Волверкот.

Маленькая деревня состояла из небольших каменных домов, которые выстроились вдоль ее главной улицы, и была знакома Морсу только потому, что каждый из двух ее пабов мог похвастаться живым пивом из деревянных бочек. Не будучи слишком привередливым, когда ему хотелось выпить, Морс все-таки предпочитал бочковое пиво искусственным шипучкам большинства пивоваренных заводов, испортивших, по его мнению, в настоящее время производство благородного напитка; и поэтому он редко проезжал мимо пабов Волверкота, не насладившись кувшинчиком эля, сваренного по рецептам времен короля Карла. Он припарковал «Ланчу» во дворе, обменялся несколькими любезностями с хозяйкой, посмаковал свое пиво, и спросил где найти Витхэм-клос.



Вскоре он нашел его – тупик не более ста ярдов вдоль дороги по правой стороне, содержащий десять трехэтажных террасных построек (именуемых напыщенно «загородными домами»), с бетонированными дорожками, ведущими к встроенным гаражам. Два уличных фонаря бросали бледный свет на хорошо ухоженный газон, и такой же свет сиял из-за оранжевых штор в окне второго этажа. Звонок резко прозвучал в тишине.

На нижнем этаже включился свет в прихожей, при этом смутно обрисовалась тень, маячившая сквозь матовое стекло входной двери.

– Да?

– Я надеюсь, что не побеспокоил вас, – начал Морс.

– Ох. Здравствуйте, инспектор.

– Я думал...

– Вы не войдете?

Решение Морса отказаться от предложенного напитка было сделано с такой явной неохотой, что он быстро передумал; и теперь, сидя с бокалом джин-тоника, делал все возможное, чтобы произносить только правильные слова. В общем, он думал, что преуспел в этом. Миссис Айнли была маленькой, почти миниатюрной, со светло-каштановыми волосами и тонкими чертами лица. Она выглядела достаточно хорошо, хотя тени у нее под глазами свидетельствовали о недавней трагедии.

– Вы останетесь жить здесь и дальше?

– О, я так думаю. Мне здесь нравится.

На самом деле Морс действительно хорошо знал, насколько привлекателен был этот район. Он чуть не купил здесь подобный дом год назад, и он вспомнил вид из задних окон на зеленые просторы Порт-Медоу, панораму изящных шпилей с величественным куполом ротонды Рэдклифф[6], живую и реальную, всего в двух или трех милях.

– Еще один бокал?

– Мне бы лучше не пить, – сказал Морс, призывно глядя на хозяйку.

– Уверены?

– Ну, может быть, немного.

Он сделал решительный шаг.

– Ирен, не так ли?

– Эйлин.

Это был неприятный момент.

– Вы уже оправились от потери, Эйлин? – он тщательным образом подбирал слова.

– Я думаю, да. – Она с сожалением посмотрела вниз, рассматривая какой-то несуществующий объект на оливково-зеленом ковре. – Как вы знаете, его мало замечали. Вы не думайте, он действительно...

Слезы блеснули в ее глазах, и Морс замолчал. Она быстро взяла себя в руки.

– Я даже не знаю, почему Ричард отправился в Лондон. Знаете, в понедельник у него был выходной день.

Она высморкалась с шумом, и Морс почувствовал себя более непринужденно.

– А он часто уезжал вот так?

– Да, довольно часто. Он всегда любил свою работу.

Она снова показалась ему такой уязвимой, поэтому Морс вновь начал тщательно подбирать слова. Но это нужно было сказать.

– Как вы думаете, когда он отправился в Лондон, он был, э-э...

– Я не знаю, зачем он поехал. Он никогда ничего не рассказывал о своей работе. Он всегда говорил, что у него было достаточно дел в офисе, он часто говорил об этом дома.

– Но он беспокоился о своей работе, не так ли? – тихо сказал Морс.

– Да. Он всегда был беспокойный, особенно...

– Особенно?

– Я не знаю.

– Вы имеете в виду, что он стал более озабочен... в последнее время?

Она кивнула:

– Я думаю, что знаю, чем он был озабочен. Это из-за той девушки – Тэйлор.

– Почему вы так считаете?

– Я слышала, как он разговаривал по телефону с директором школы. – Она сделала признание виновато, как будто на самом деле не имела никакого права знать об этом.

– Когда это было?

– Примерно три недели назад.

– Но школы сейчас на каникулах, разве нет?

– Он ездил домой к директору школы.

Морс спросил себя, что еще она знала.

– Это было в один из его выходных дней?

Она медленно кивнула и посмотрела на Морса:

– Вас, кажется, это очень заинтересовало.

Морс вздохнул:

– Я должен был сразу сказать вам. Мне передали дело Тэйлор.

– Значит, Ричард нашел что-то, в конце концов. – Ее голос прозвучал почти испуганно.

– Я не знаю, – сказал Морс.

– Поэтому... и именно поэтому вы пришли, я полагаю.

Морс ничего не ответил. Эйлин Айнли встала со стула и быстро прошла к бюро у окна.

– Большей части его вещей здесь нет, но вы можете забрать вот это. Он был у него в машине. – Она вручила Морсу черный ежедневник, около шести дюймов на четыре. – И еще есть отчет для Управления. Может быть, вы можете передать его от меня?

– Конечно. – Морс почувствовал, что ему очень больно. Но он часто чувствовал душевную боль – в этом не было ничего нового.

Когда Эйлин вышла из комнаты, чтобы принести конверт, Морс быстро открыл дневник и нашел понедельник, 1 сентября. Там была только одна запись, написанная аккуратными, крохотными буквами: Саутгемптон-террас, 42. И это все. Из-за покалывания крови в затылке Морс понял, что пришло озарение, и что ему не нужно искать почтовый индекс Саутгемптон-террас, 42. Он хотел бы проверить это, естественно; он посмотрит его сразу, когда вернется домой. Но без малейшей тени сомнения, он уже знал его. Это будет EC4.



Он вернулся в Северный Оксфорд в свою холостяцкую квартиру без четверти одиннадцать, и, наконец, открыл карту улиц Лондона, аккуратно запрятанную в глубине позади собрания сочинений Суинберна и книги, иллюстрированной картинками с викторианской порнографией. (Он должен положить эту книгу куда-то в менее заметное место). Нетерпеливо проконсультировавшись с алфавитным указателем, он нахмурился, когда нашел Саутгемптон-террас. И нахмурился еще больше, проследив заданные координаты и изучив квадратную сетку. Саутгемптон-террас была одной из многих боковых улиц, начинавшихся от Ричмонд-роуд, к югу от реки, за мостом «Патни». Почтовый индекс района был SW12. Он вдруг решил, что сделал достаточно для одного дня.

Он оставил карту и дневник на верхней книжной полке, сделал себе чашку растворимого кофе и выбрал из своего драгоценного Вагнера пластинку с записью Die Walküre. Ни толстяки, ни тонкогубые женщины, ни хриплый тенор, никакая потная сопрано, не отвлекали его мысли, пока Зигмунд и Зиглинда изливали свою душу в экстазе признания. Кофе остался нетронутым и постепенно остыл.

Но прежде чем первая сторона пластинки была проиграна до конца, причудливая идея сформировалась в его беспокойном мозгу. Была, конечно, очень простая причина для визита Айнли в Лондон. Он должен был подумать об этом раньше. Выходной... занят... занят... не общительный. Он готов был держать пари, что так и было! Саутгемптон-террас, 42. Ну-ну! Старина Айнли, возможно, встречался с другой женщиной.

Глава четвертая

В разных частях страны в понедельник после разговора Морса со Стрейнджем, четыре вполне нормальных человека занимались своими несопоставимыми делами. То, что каждый из них делал, было, по-своему, достаточно обычным – в некоторых случаях обычным до занудства. Каждый из них, в различной степени был знаком с другими, хотя пара из них вряд ли были достойны любого знакомства. Однако их связывала одна общая черта, которая в последующие недели будет неумолимо втягивать каждого из них в центр расследования уголовного дела. Каждому из них была известна, опять же в различной степени, девушка по имени Вэлери Тэйлор.



Мистер Бэйнс был заместителем директора по учебной части в общеобразовательной школе имени Роджера Бэкона в Кидлингтоне с момента ее открытия три года назад. До этого он тоже был замом в школе, причем в этом же самом здании. правда тогда здесь размещалась средняя школа, теперь включенная в трехуровневую систему обучения – ту систему, которую благодаря своей мудрости или глупости (Бэйнс так и не понял), Комитет образования Оксфордшира утвердил в ответ на проблемы, преследующие как мир образования в целом, так и детей Кидлингтона в частности. Ученики вернутся в школу на следующий день, во вторник, 16 сентября, после перерыва в шесть с половиной недель. Большую часть этого времени Бэйнс боролся с проблемами учебного расписания, в то время как некоторые из его коллег успели отдохнуть на европейских курортах. Эта задача традиционно лежала на первом заме, и в прошлом Бэйнс приветствовал ее. Был некий интеллектуальный вызов в том, чтобы втиснуть мириады вариантов и комбинаций учебного плана в такие рамки, которые бы соответствовали наклонностям и возможностям сотрудников; и, в то же время, создавали бы (для Бэйнса) реальное ощущение власти. К сожалению, Бэйнс начал думать о себе как о добром неудачнике, – вечный шафер, но никак не жених. Теперь ему было пятьдесят пять, в браке не состоял, математик.

Он подавал заявления на многие руководящие должности на протяжении многих лет, и в двух случаях занимал второе место. Его последнее заявление было подано три с половиной года назад на вакантное место директора нынешней школы, и он думал, что у него был довольно хороший шанс; но даже тогда, в глубине души, он знал, что пролетит мимо. Не то, чтобы он был очень впечатлен человеком, которого они назначили, Филлипсоном. Не в то время, во всяком случае. Всего тридцать четыре года, полон новых идей. Увлекаясь, меняет все – как-будто изменение неизбежно означает перемену к лучшему. Но за последний год или около того он научился уважать Филлипсона намного больше. Особенно после той славной разборки с одиозным сторожем.

Бэйнс занимал небольшой кабинет, который служил совместным штабом для него и миссис Уэбб, секретарши директора школы – достойной пожилой дамы, как и он сам, служившей еще в старой средней школе. Была середина утра, и он просто добавил штрихи к дежурству персонала до ужина. Все были аккуратно распределены, за исключением директора школы, конечно. И его самого. Он должен был иметь с этого какие-то привилегии. Он прошел через кабинет, сжимая рукописный лист.

– Три копии, мой старый сахар.

– Немедленно, я полагаю, – добродушно сказала миссис Уэбб, поднимая очередной запечатанный конверт и, посмотрев на обратный адрес, ловко разрезая его ножом для бумаги.

– Как насчет чашечки кофе? – предложил Бэйнс.

– А как насчет твоего списка?

– ОК. Я сделаю кофе.

– Нет, я сама.

Она встала со своего места, взяла чайник, и вышла в соседнюю гардеробную. Бэйнс с грустью посмотрел на стопку писем. Обычная рутина, без сомнения. Родители, строители, собрания, страхование, экзамены. И ему бы пришлось иметь дело со всем этим, если бы... Он бессистемно поковырялся среди лежавших бумаг, и вдруг проблеск интереса мелькнул в его проницательных глазах. Письмо лежало лицевой стороной вниз, и сзади он прочитал обратный адрес: «Полиция Темз-Вэлли». Он поднял его и перевернул. Оно было адресовано директору, и помечено словами «частное и конфиденциальное».

– Что ты делаешь с моей входящей почтой?

Миссис Уэбб, подключив электрочайник, с притворным раздражением вырвала у него письмо.

– Видела это? – спросил Бэйнс.

Миссис Уэбб посмотрела на письмо.

– К нашим делам не имеет отношения, верно?

– Как ты думаешь, это из-за его пустяковых налоговых деклараций? – Бэйнс глубокомысленно хмыкнул.

– Не говори глупости.

– Может, вскроем его?

– Нет, не будем, – сказала миссис Уэбб.

Бэйнс вернулся к своему столу и начал составлять список старост. Филлипсону придется назначить полдюжины новых старост. Или, если быть более точным, он попросит Бэйнса дать ему список возможных кандидатов. В некотором смысле главный шеф был не таким уж плохим парнем.

Сам Филлипсон пришел только после одиннадцати.

– Утро доброе, Бэйнс. С добрым утром, миссис Уэбб.

Его голос звучал слишком весело. Может, он забыл, что школа открывается с завтрашнего дня?

– Доброе утро, директор школы.

Бэйнс всегда называл его «Директор школы»; остальная часть персонала обращалась к нему «сэр». Это была всего лишь небольшая уступка, но для него это было хоть что-то.

Филлипсон пошел к двери своего кабинета, притормозив у стола секретарши.

– Есть что-нибудь важное, миссис Уэбб?

– Я не думаю, сэр. Хотя, может быть это.

Она вручила ему письмо с пометкой «частное и конфиденциальное». Озадаченно нахмурившись, Филлипсон вошел в свой кабинет и закрыл за собой дверь.



В недавно построенном, небольшом особняке на окраине Кернарфона в Уэлсе, другой наставник детей более остро осознавал, что школа на следующий день будет перезагружена. Они вернулись домой только накануне из Шотландии из отпуска, точнее его пародии – дождь, дважды проколотые колеса, потерянная кредитка банка «Барклайс» и опять дождь – и дома множество вещей, которые требовалось сделать.

Газон, для начала. Извлекая выгоду из череды продолжительных ливней, трава вымахала до тревожных масштабов за время их отсутствия, и срочно требовалось снять урожай. В 9.30 он обнаружил, что удлинитель для электрической косилки не работает, и уселся на пороге у задней двери с тяжелым сердцем и маленькой отверткой.

Казалось, что жизнь протекала медленно и не особенно гладко для Дэвида Эйкама, работавшего два года назад помощником учителя французского языка в школе «Роджер Бэкон» в Кидлингтоне, и работавшего теперь, по-прежнему помощником учителя французского, только в школе города Кернарфон.

Он не нашел никаких повреждений на обоих концах удлинителя, и снова зашел в дом. Никаких признаков жизни. Он подошел к подножию лестницы и закричал, в его голосе слышалась нервозность и раздражение:

– Эй! Тебе не кажется, что пора, наконец, вылезти из этой проклятой постели?

Он бросил удлинитель, прошел обратно на кухню и сел грустно за стол, где за полчаса до этого приготовил завтрак, и послушно отнес поднос с чаем и гренками наверх. Он снова безуспешно повозился с одним из чертовых контактов. Она присоединилась к нему через десять минут, одетая в домашний халат и шлепанцы.

– Что тебя гложет?

– Господи! Разве ты не видишь? Я полагаю, что этот бардак с электрикой ты устроила в последний раз, когда пылесосила комнату – хотя, что-то не могу вспомнить, когда это было.

Она не обратила внимания на его оскорбительный тон и взяла у него удлинитель. Он смотрел как она, откинув длинные светлые волосы с лица, ловко отвинтила и исследовала проблемные контакты. Она была моложе, чем он – много моложе – и он до сих пор находил ее чрезвычайно привлекательной. Он задал себе вопрос, как он задавал его часто, было ли решение, которое он принял, правильным решением, и еще раз сказал себе, что все было правильно.

Неисправность была обнаружена и исправлена, и Дэвид почувствовал себя лучше.

– Чашку кофе, дорогая? – С приятной теплотой в голосе.

– Пока нет. Мне хотелось бы крекеров.

Он посмотрел на заросший газон и тихо выругался, слабые пунктирные линии косого моросящего дождя появились на оконном стекле.



Среднего возраста женщина, неряшливая и неопрятная, с цилиндрическими бигуди в волосах, материализовалась из боковой двери на первом этаже; ее карьера неуклюже скатывалась вниз по лестнице.

– Я хочу поговорить с ней.

– Не сейчас, дорогая. Не сейчас. Я опаздываю.

– Если ты не можешь ждать, то больше не возвращайся. Будешь жить на улице.

– У меня всего минута, дорогая. – Он приблизился к ней, склонил голову в сторону и положил руки ей на плечи. – В чем проблема? Ты же знаешь, я ничего не сделаю, что тебя может расстроить.

Он изобразил достаточно приятную улыбку, и что-то похожее на подкупающую откровенность мелькнуло в его темных глазах. Но она знала его как облупленного.

– У тебя в комнате женщина, скажешь, нет?

– У тебя нет причин для ревности, ты же знаешь.

Она теперь находила его отталкивающим, и сожалела о тех первых днях.

– Пусть убирается, и держи ее вне моего дома – здесь не будет больше женщин. Вот так. – Она скинула его руки со своих плеч.

– Она уйдет, она уйдет – не волнуйся. Она всего лишь молодая цыпочка. Ей некуда идти, только в ночлежку – ты знаешь, как это...

– Сейчас же!

– Не глупи. Я уже опаздываю, и я потеряю работу, если не буду осторожен. Будь благоразумна.

–Ты потеряешь жилье, и кровать, и все остальное, если не сделаешь, как я говорю.

Юноша достал грязную купюру в пять фунтов из заднего кармана.

– Я полагаю, это заткнет тебя на день или два, старая сука.

Женщина взяла деньги, но продолжала наблюдать за ним.

– Это надо прекратить.

– Да-да.

– Сколько еще она будет здесь?

– Еще несколько дней.

– Две недели уже прошло, ты всегда был лжецом.

Юноша захлопнул за собой дверь, сбежал вниз по дороге, и повернул направо на Ричмонд-роуд.



Даже по собственным скромным стандартам, мистер Джордж Тэйлор не добился особого успеха в своей жизни. Пять лет назад он, неквалифицированный рабочий, принял предложение «уволиться по собственному желанию», последовавшему за реорганизацией завода «Коули Стил», где до этого работал водителем бульдозера на строительстве магистрали M40. Следующий год он провел, выполняя небольшие, но случайные работы, и пил, слишком много, и играл в азартные игры, слишком много. А потом этот ужасный скандал, и, как следствие, – его нынешняя работа. Каждое утро в 7.15 он отъезжал на своем проржавевшим, зеленом «Моррисе» от муниципального дома в Кинлингтоне в Оксфорде, вниз к Уолтон-стрит, и по бетонированной дороге, которая проходила между каналом и железнодорожной линией, к открытому полю, где раскинулась главная городская свалка. Каждое утро в течение последних трех лет – в том числе и в тот день, когда исчезла Вэлери – он совершал один и тот же маршрут, со своими бутербродами, заменявшими обед, и рабочим комбинезоном рядом, на пассажирском сиденье.

Мистер Тэйлор был косноязычным человеком. Он был совершенно не в состоянии выразить словами благоприятное отношение к своей нынешней работе. Было бы трудно для любого. Отбрасы города окружали его, гниющая пища и картофельные очистки, старые матрасы, груды свежей грязи, крысы и всегда (откуда-то) мусорные чайки. И все-таки, ему это нравилось.

В обеденное время в понедельник пятнадцатого, он сидел со своим постоянным коллегой, человеком с лицом покрытым коркой грязи, в деревянном сарайчике, который представлял собой полу-гигиеническое убежище в этой пустыне отходов. Они ели свои бутерброды и запивали их коричневой заваркой вместо чая. В то время как его компаньон обдумывал результаты скачек в «Сан», Джордж Тэйлор сидел, молча, с усталым выражением на бесстрастном лице. Письмо опять вышло на первый план в его мыслях, и он снова подумал о Вэлери. Был ли он прав, когда убедил жену отнести его в полицию? Он не знал. Скоро их снова будут допрашивать; на самом деле он был удивлен, что их уже не допросили. Это снова нарушит покой жены – и она никогда не была ничем иным, только мешком нервов с самого начала. Забавно, что письмо пришло только после того, как погиб инспектор Айнли. Умник, Айнли. Он приезжал, чтобы увидеться с ними всего три недели назад. Не официально, но он был из тех парней, которые никогда ничего не бросают. Как собака с костью.

Вэлери... Он много думал о Вэлери.

Колонна машин грузно остановилась за пределами хижины, и Джордж Тэйлор просунул голову через дверь.

– На верхнюю сторону, Джек. Подожди минуту.

Он указал неопределенно в дальний угол котлована, проглотил последние глотки своего чая, и приготовился к работе после полудня. На дальнем конце котлована оживился гидравлический поршень, кузов грузовика медленно наклонился вниз и его содержимое присоединилось к морю вонючего мусора.



Для Морса этот же понедельник был первым днем разочарования на этой недели. Вторая серия зажигательных бомб прогремела в минувшие выходные в клубах и кинотеатрах, и вся верхушка полиции, включая его самого, была вызвана на срочное заседание. Было крайне важно, чтобы все имеющиеся сотрудники были мобилизованы. Всех известных подозреваемых от ирландских республиканцев до международных анархистов навестили и допросили. Главный констебль требовал быстрых результатов.

В пятницу на рассвете был одновременно произведен ряд арестов, а позднее в тот же день восемь человек были обвинены в заговоре с целью совершения терактов в общественных местах. Собственный вклад Морса в успешное завершение данной операции был практически равен нулю.

Глава пятая

Лежа в кровати в воскресенье, 21го сентября, Морс не мог избавится от навязчивого ощущения, что мог бы сделать сегодня столь многое, если бы только смог собраться с силами и начать действовать. Это чувство было похоже на отложенное, давно обещанное письмо, намеренно положенное на виду, – настолько сильное чувство, что простая задача постепенно вырастала до почти гигантских размеров. Правда, он написал директору школы «Роджер Бэкон» – и получил немедленный и деловой ответ. Но это было все; и он чувствовал, что не хочет заниматься делом. Большинство его причудливых представлений о девице Тэйлор испарились за прошедшую неделю после трезвой, утомительной рутины, и он начал подозревать, что дальнейшее расследование по факту исчезновения Вэлери будет включать в себя немного больше, чем непродуктивное продолжение подобной деятельности. Но теперь он за нее отвечал. И за все, что было до него.

Уже полдесятого. У него болела голова, и он решил устроить день полного воздержания. Он перевернулся, зарылся головой в подушку, и попытался ни о чем не думать. Но для Морса такое благословенное состояние безделья было совершенно невозможно. В конце концов, он встал в десять, помылся, побрился и направился быстрым шагом вниз по улице за утренней воскресной газетой. Дорога занимала не более двадцати минут пешком, и Морс наслаждался прогулкой. Его голова уже прояснилась, и он почти весело шагал по улице, мысленно размышляя, что купить – «Новости мира» или «Санди Таймс». Это была обычная дискуссия, которая происходила еженедельно, параллельно с борьбой в характере Морса между пошлостью и культурой. Иногда он покупал одну газету; иногда покупал другую. Сегодня он купил обе.

В половине двенадцатого он включил Радио-3, чтобы прослушать обзор новостей, и откинулся в своем любимом кресле с чашкой горячего, крепкого кофе на подлокотнике. Жизнь иногда бывала очень хороша. Он открыл «Новости мира», и на десять минут погрузился в шокирующие откровения и поразительные разоблачения, которые корреспондентам этой газеты так или иначе удалось накопать за последние семь дней. Было там несколько сочных статей, и Морс начал читать о тайной сексуальной жизни гламурной кошечки из Голливуда. Но ему надоело после первых же строчек. Плохо написано и (что более важно) не щекочет даже слегка; всегда было одно и то же. Морс твердо верил, что нет ничего более неудовлетворительного, чем такого рода половинчатая порнография; он любил или горячо, или ничего. Он не будет больше покупать несчастную бумагу. Тем не менее, он принимал подобное решение множество раз, и знал, что на следующей неделе он снова заглотит ту же глупую приманку непристойных обещаний на первой странице. Но этим утром с него было достаточно. Настолько, что он не бросил даже мимолетный взгляд на провокационную фотографию соблазнительной старлетки, обнажившей одну грудь за миллион долларов.

Предварительно выбросив (как всегда) раздел бизнес-новостей в мусорную корзину, он перешел к «Санди Таймс». Он поморщился, узнав, что «Оксфорд Юнайтед» основательно выпороли, прочел передовицу и литературную критику, без особого успеха попытался решить ребус с мостом, и наконец-то добрался до писем читатлей. Пенсии, загрязнение окружающей среды, частная медицина – все те же старые темы; но имеющие немало здравого смысла. И тут ему на глаза попалось письмо, которое заставило его выпрямиться. Он прочитал его, и недоумение отразилось на его лице. 24 августа? Покупал ли он «Санди Таймс» на той неделе? Он снова прочитал короткое письмо.



Для редактора.

Уважаемый сэр,

Моя жена и я хотели бы выразить нашу глубокую благодарность Вашей газете за статью «Девочки, которые убегают из дома» (номер от 24 августа). В результате, прочитав эту статью, наша единственная дочь Кристина вернулась домой на прошлой неделе после того, как отсутствовала более года. Мы искренне благодарны Вам.

Мистер и миссис Дж. Ричардсон (Киддерминстер).



Морс встал и подошел к большой куче газет, аккуратно сгруппированных в стопки, которые лежали в коридоре рядом с входной дверью. Бойскауты забирали их раз в месяц и, хотя сам Морс никогда не был даже скаутом-стажером, скаутское движение он одобрял. Нетерпеливо он разорвал веревки и погрузился в кучу. 31 августа. 14 сентября. Но за 24 августа не было. Она, возможно, была в той стопке, которую уже унесли. Проклятье. Он снова просмотрел, но ее нигде не было. Ладно, у кого может быть этот номер? Он подумал, не позвонить ли в соседскую дверь, но интуитивно решил, что может себя не утруждать. Как насчет Льюиса? Вряд ли, но стоит попробовать. Он позвонил по номеру его телефона.

– Льюис? Это Морс.