Слушай песню ветра
1
\"Такой вещи, как идеальный текст, не существует. Как не существует идеального отчаяния\".
Это сказал мне один писатель, с которым я случайно познакомился в студенческие годы. Что это означало на самом деле, я понял значительно позже, но тогда это служило, по меньшей мере, неким утешением. Идеальных текстов не бывает – и все. Тем не менее, всякий раз, как дело доходило до того, чтобы что-нибудь написать, на меня накатывало отчаяние. Потому что сфера предметов, о которых я мог бы написать, была ограничена. Например, про слона я еще мог что-то написать, а вот про то, как со слоном обращаться – уже, пожалуй, ничего. Такие дела.
Восемь лет передо мной стояла эта дилемма. Целых восемь лет. Срок немалый. Но пока продолжаешь учиться чему-то новому, старение не так мучительно. Это если рассуждать абстрактно.
С двадцати с небольшим лет я все время стараюсь жить именно так. Не сосчитать, сколько из-за этого мне досталось болезненных ударов, обмана, непонимания – но в то же время и чудесного опыта. Являлись какие-то люди, заводили со мной разговоры, с грохотом проносились надо мной, как по мосту, и больше не возвращались. Я же тихо сидел с закрытым ртом, ничего не рассказывая. И так встретил последний год, который оставался мне до тридцатника.
А сейчас думаю: дай-ка расскажу.
Конечно, это не решит ни одной проблемы, и, боюсь, после моего рассказа все останется на своих местах. В конце концов, написание текста не есть средство самоисцеления – это всего лишь слабая попытка на пути к самоисцелению. Однако, честно все рассказать – чертовски трудно. Чем больше я стараюсь быть честным, тем глубже тонут во мраке правильные слова.
Я не собираюсь оправдываться. По крайней мере, написанное здесь – это лучшее, что я могу на сегодня. Прибавить нечего. А еще вот что я думаю. Вдруг, забравшись в будущее – на несколько лет или даже десятилетий – я обнаружу там себя спасенным? Тогда мои слоны вернутся на равнину, и я найду для мира слова красивее тех, что имею сейчас.
* * *
В том, что касается сочинительства, я многому учился у Дерека Хартфильда. Можно сказать, практически всему. Сам Хартфильд, к сожалению, был писателем во всех отношениях бесплодным. Если почитаете, сами увидите. Нечитабельный текст, дурацкие темы, неуклюжие сюжеты. Однако, несмотря на все это, он был одним из тех немногих писателей, которые могли из текста сделать оружие. Я думаю, что будучи поставлен рядом со своими современниками, такими, как Хэмингуэй или Фитцжеральд, он определенно не проиграл бы им битвы. Просто ему, Хартфильду, до конца дней не удавалось четко определить, кто же его противник. Собственно, в этом и состояло его бесплодие. Восемь лет и два месяца он вел эту бесплодную битву, а потом умер. Солнечным воскресным утром в июне 1938 года, держа в правой руке портрет Гитлера, а в левой – зонтик, он прыгнул с крыши Эмпайр Стэйт Билдинг. Смерть его, равно как и жизнь, особых разговоров не вызвала.
Первая из книг Хартфильда попала мне в руки случайно – они не переиздавались. Я перешел тогда во второй класс школы средней ступени и страдал от кожной болезни в паху. Мой дядя, подаривший мне эту книгу, через три года заболел раком кишечника. Его искромсали вдоль и поперек, напихали пластиковых трубок во все входы и выходы – и, претерпев эти муки, он умер. Последний раз я видел его коричневым и сморщенным, похожим на хитрую обезьянку.
* * *
Всего у меня было три дяди – еще один умер в предместьях Шанхая. Через два дня после окончания войны он наступил на им же зарытую мину. Единственный дядя, оставшийся в живых, стал фокусником и ездит по всей стране, выступая на горячих источниках.
* * *
Хартфильд так высказался о хорошем тексте: \"Процесс написания текста есть не что иное, как подтверждение дистанции между пишущим и его окружением. Не чувства нужны здесь, а измерительная линейка.\" (\"Что плохого, если вам хорошо?\", 1936г.) Зажав в руке измерительную линейку, я начал робко осматриваться вокруг себя. Это было как раз в год смерти президента Кеннеди – выходит, прошло уже 15 лет. Целых 15 лет я был занят выкидыванием всего и вся. Как из самолета с поломавшимся мотором для облегчения веса выкидывают сначала багаж, потом сидения, а в конце концов и без того несчастного бортпроводника, так и я 15 лет выкидывал всякую всячину – но взамен почти ничего не поимел.
Колин Декстер
Уверенности в том, что я делал это правильно, у меня быть не может. Стало легче, это несомненно – но становится жутко при мысли о том, что останется от меня, когда придется встретить смерть. После кремации – неужели одни косточки? \"Когда душа темна, видишь только темные сны. А если совсем темная – то и вовсе никаких.\" Так всегда говорила моя покойная бабушка.
Без вести пропавшая
Первое, что я сделал в ночь, когда бабушка умерла – протянул руку и тихонько опустил ей веки. В это мгновение сон, который она видела 79 лет, тихо прекратился, как короткий летний дождь, бивший по мостовой. Не осталось ничего.
* * *
И еще насчет текста. Последний раз.
Написание текста для меня – процесс мучительный. Бывает, за целый месяц ничего путного не написать. Еще бывает, что пишешь три дня и три ночи – а написанное потом все истолкуют как-нибудь не так.
Но вместе с тем, написание текста – процесс радостный. Ему гораздо легче придать смысл, чем жизни со всеми ее тяготами.
Перевод – Т. Муратова
Когда подростком я обратил внимание на этот факт, то так удивился, что добрую неделю ходил как онемевший. Казалось, стоит мне чуть пошевелить мозгами, как весь мир поменяет свои ценности, и время потечет по-другому… Все будет, как я захочу. К сожалению, лишь значительно позже я обнаружил, что это ловушка. Я разделил свой блокнот линией на две половины и выписал в правую все, чего достиг за это время, а в левую – все, что потерял. Потерял, растоптал, бросил, принес в жертву, предал… До конца перечислить так и не смог.
Между нашими попытками что-то осознать и действительным осознанием лежит глубокая пропасть. Сколь бы длинная линейка у нас ни была, эту глубину нам не промерить. И то, что я могу здесь передать на бумаге, есть всего лишь перечень. Никакой не роман, и не литература – да вообще не искусство. Просто блокнот, разделенный надвое вертикальной чертой. А что до морали – ну, может, немножко будет и ее.
Если же вам требуются искусство и литература, то вы должны почитать греков. Ведь для того, чтобы родилось истинное искусство, совершенно необходим рабовладельческий строй. У древних греков рабы возделывали поля, готовили пищу и гребли на галерах – в то время как горожане предавались стихосложению и упражнениям в математике под средиземноморским солнцем. И это было искусство.
Посвящается Дж.К.Ф.П. и Дж.Г.Ф.П.
А какой текст может написать человек, посреди ночи роющийся в холодильнике на спящей кухне? Только вот такой и может.
Это я о себе.
Пролог
2
Поезд прибывает к первой платформе
История началась 8 августа 1970 года и закончилась через 18 дней, то есть 26 августа того же года.
Он был доволен собой. Со стороны, конечно, это трудно заметить; но, да, на самом деле, он был очень доволен собой. В мельчайших подробностях он мысленно вспомнил события прошедшего дня: вопросы членов комитета на собеседовании – мудрые и глупые; и его собственные ответы – тщательно взвешенные и, как он знал, хорошо сформулированные. Несколько ответов ему особенно нравились, и сейчас, пока он стоял на остановке, полуулыбка играла на его твердых губах. Один он мог вспомнить почти дословно.
3
– ВСЕ БОГАТЫЕ – ГОВНЮКИ!
– Вам не кажется, что, возможно, вы слишком молоды для этой работы?
Крыса выкрикнул это мрачно, упираясь локтями в стойку и повернув голову ко мне. Не исключено, что обращался он к какой-нибудь кофемолке, стоявшей позади меня. За стойкой мы сидели с ним рядом, и специально орать, чтобы я услышал, не было никакой необходимости. Однако, к кому бы Крыса ни обращался, сам по себе крик его вполне удовлетворил, и он с видом гурмана стал потягивать пиво – как это с ним всегда и бывало. Впрочем, никто вокруг и не слышал, как Крыса кричал. Тесное заведение было битком набито посетителями, и все они орали точно так же. Зрелище напоминало тонущий пароход.
– Ну да. Это непростая должность, и я уверен, что не раз – если, конечно, вы меня назначите – мне потребуются опыт и советы старших и мудрых руководителей. – (Некоторые из старших и мудрых глубокомысленно закивали головами.) Но если помехой является мой возраст, то я над ним не властен. Могу только сказать, что это тот недостаток, который я постепенно перерасту.
– Паразиты! – сказал Крыса и тупо помотал головой. – Они ведь, сволочи, сами ничего не могут. Как увижу их состоятельные рожи, так прямо с души воротит. Я молча кивнул, не отрывая губ от стакана со слабым пивом. Крыса на этом умолк и принялся изо всех сил разглядывать свои тощие пальцы, поворачивая их то так, то этак – будто грел у костра. Я смиренно поднял глаза к потолку. Пока он не проинспектирует один за другим все свои десять пальцев, разговор не возобновится. Всегда так.
Это было даже не оригинально. Один из его бывших коллег сказал эту фразу, а он ее присвоил в личное пользование. Но сказано было хорошо: и, судя по тихому сдержанному веселью и приглушенному шуму одобрения, видимо, ни один из тринадцати членов комиссии этой фразы раньше не слышал.
На протяжении лета мы с Крысой выпили 25-метровый бассейн пива и покрыли пол Джейз Бара пятисантиметровым слоем арахисовой шелухи. Если бы мы этого не делали, то просто не выжили бы – такое было скучное лето.
Над стойкой Джейз Бара висела гравюра, вся выцветшая от никотина. Когда бывало нечем заняться, я от скуки глазел нa нее часами, и она мне не надоедала. То, что было на гравюре изображено, подошло бы для теста Роршаха. Я, например, видел двух зеленых обезьян – они сидели друг напротив друга и перекидывались двумя сдутыми теннисными мячиками.
Мм.
Когда я поведал об этом бармену Джею, он внимательно посмотрел на гравюру и флегматично сказал:
– Обезьяны, так обезьяны…
– А ты что видишь? – допытывался я.
Опять легкая улыбка заиграла на его губах. Он посмотрел на часы. 7.30 вечера. Почти наверняка он может успеть на поезд в 8.35 из Оксфорда, прибывающий в Лондон в 9.42 на вокзал Паддингтон; затем проехать до вокзала Ватерлоо; и, вероятно, дома он будет к полуночи. Конечно, если ему улыбнется удача, ну и что с того? Наверняка, это два двойных виски создали такое светящееся чувство эйфории, придали уверенности, настроили его на одну волну с музыкой сфер. Что тут говорить, он получит эту работу, он это чувствовал – для него это был долгий день самого короткого месяца.
– Левая обезьяна – это ты, а правая – я. Я бросаю тебе пиво, а ты мне – деньги.
Я допивал пиво под глубоким впечатлением от сказанного.
Сейчас февраль. Еще шесть месяцев до уведомления, он пересчитал их на пальцах: март, апрель, май, июнь, июль, август. Все в порядке: еще много времени.
– С души меня от них воротит!
Это Крыса закончил инспекцию своих пальцев и вернулся к разговору.
Его взгляд не спеша скользнул по весьма неплохим отдельно стоящим домам, выстроившимся на противоположной стороне дороги. С четырьмя спальнями, с большим садом. Он решил, что будет не лишним прикупить сборную теплицу и выращивать помидоры или огурцы, как Диоклетиан
[1]... или это был Пуаро?
Богатых Крыса ругал не в первый раз – он их и вправду ненавидел со страшной силой. Сам он был из семьи далеко не бедной – но всякий раз, когда я ему об этом напоминал, он отвечал: \"Я же не виноват, что так вышло!\". Иногда (чаще всего перебрав пива), я говорил:
Он сделал шаг назад от пронизывающего ветра к деревянному укрытию остановки. Дождь снова начал моросить. Периодически проносились машины, коротко сигналя, и асфальт блестел под светом оранжевых фар... Правда, не совсем хорошо получилось, когда они спросили о его кратковременном пребывании в армии.
\"Нет, ты виноват!\" – и после чувствовал себя препогано. В словах Крысы все же была доля истины.
– А знаешь, почему я богатых не люблю?
– Вам ведь не присвоили офицерского звания, не так ли?
То был первый вечер, когда Крыса решил развить тему.
– Нет.
Я крутанул головой – мол, не знаю.
– Потому что, вообще говоря, богатые совсем мозгами не шевелят. Без фонаря и линейки они и жопу себе почесать не смогут. \"Вообще говоря\" было излюбленным крысиным выражением.
– Почему же нет, как вы думаете?
– Понятно.
– Эти сволочи о главном не думают. Прикидываются только, что думают. А все почему?
– Ну, почему?
– Я думаю, что был недостаточно хорош. По крайней мере, в то время. Нужны особые качества для такого рода вещей. (Он растерялся: болтай, только не молчи.) И у меня... э-э... ну просто подобных качеств не было. Были очень способные люди, приходившие в армию в то время – более уверенные и компетентные, чем я.
– Не надо им это. Конечно, чтобы стать богатым, голова немножко нужна. А чтобы им оставаться – уже нет. Это как спутник, ему тоже бензина не надо. Знай себе крутись. А я не такой, и ты тоже не такой. Нам, чтобы жить, надо обо всем думать. От завтрашней погоды
– и до размера затычки в ванной. Правильно?
На этом он замолчал, изобразив скромность.
– Ага.
– Ну вот.
Бывший полковник и бывший майор одобрительно кивнули. Еще два голоса в его пользу, почему бы и нет.
Сказав все, что хотел, Крыса достал из кармана салфетку и трубно высморкался со скучающим видом. Я никогда не мог понять, где он серьезен, а где нет.
– Но ведь в конце концов все умрут, – закинул я удочку.
Всегда было одно и то же на этих собеседованиях. Надо быть настолько честным, насколько это возможно, но продвигаться нечестным путем. Большинство его армейских друзей были выходцами из частных школ, которых подпитывала самоуверенность, а также правильный акцент. Младшие лейтенанты, лейтенанты, капитаны. Они были убеждены, что это их естественное право по рождению, и наслаждались предлагающимся к званию уважением. Зависть смутно ворочалась в нем на протяжении многих лет. В конце концов, он тоже окончил частную школу...
– Да это-то конечно. Все когда-нибудь умрут. Но до этого надо еще полсотни лет жить.
А жить пятьдесят лет, думая – это, вообще говоря, гораздо утомительнее, чем жить пять тысяч лет, ни о чем не думая. Правильно?
А ведь правильно…
4
Автобус, кажется, не очень торопился, и он уже начал сомневаться, успеет ли он на поезд в 8.35, в конце концов. Он снова осмотрел хорошо освещенную улицу, прежде чем еще раз отступить под навес автобусной остановки, ее деревянные стены предсказуемо покрывали каракули и надписи различной степени непристойности. Килрой, например, посетил сей храм во время своего паломничества по стране, оставив надпись «здесь был»
[2]. Несколько местных шлюшек оповещали потенциальных клиентов о своих нимфоманских наклонностях. Энид любит Гэрри, а Дэйв любит Монику. Разночтения относительно «Оксфорд Юнайтед» передавали страстные фрустрации местных любителей футбола: панегирики и позывы к мочеиспусканию. Все фашисты должны немедленно убраться домой и свобода должна быть предоставлена незамедлительно Анголе, Чили и Северной Ирландии. Окно было разбито, и осколки стекла блестели среди апельсиновых корок, пластиковых пакетов и банок из-под колы. Мусор! Как же он его бесил. Его гораздо больше возмущала нецензурная грязь, чем нецензурная лексика. Если когда-нибудь он попадет во власть, то первым делом ужесточит наказания за загрязнения улиц. Даже на новой работе он обязательно что-нибудь сделает для борьбы с мусором. Ну, если он ее получит, конечно...
Первый раз я встретился с Крысой три года назад, весной, когда мы поступили в университет. Оба сильно напились, и уже не вспомнить, по какому поводу в пятом часу утра мы оказались в его черном шестисотом Фиате. Наверное, захотели навестить общего знакомого.
В любом случае, мы были пьяны в дым. Вдобавок стрелка спидометра показывала 80 км. Только улыбкой Фортуны можно объяснить то, что, снеся парковую ограду, пропахав клумбу рододендронов и со всего размаху въехав в каменный столб, мы не заработали ни ушиба.
Оправившись от шока, я вышиб ногой поломанную дверь и вылез наружу. Крышка капота улетела метров на десять вперед и приземлилась у клетки с обезьянами, а передок Фиата вогнулся точно по форме столба. Грубо разбуженные обезьяны страшно негодовали. Крыса сидел, вцепившись обеими руками в руль и согнувшись пополам – но не потому, что повредил себе что-нибудь, а потому что блевал на приборную доску съеденной час тому назад пиццей. Я забрался на крышу и через люк заглянул внутрь.
– Ты как?
Ну же, автобус. Время 7.45. А если остаться в Оксфорде на ночь? Что в этом такого. Если свобода должна быть предоставлена Анголе и всем остальным, то почему не ему? Он давно уже не ночевал вдали от дома. Но он ничего не теряет – приобретает на самом деле; расходы были оплачены чрезвычайно щедро. Все это, должно быть, недешево обошлось местным органам власти. Шесть человек в списке претендентов – один приехал аж из Инвернесса! Ну, этого-то точно не назначат. В ходе встреч с этими людьми он приобрел довольно странный опыт, никто из них не отличался чрезмерным дружелюбием. Как при отборе на конкурсе красоты. В лицо приторно улыбаются, а за спиной готовы тебя убить.
– Да ничего… Малость перепил только. Блюю…
– Вылезти можешь?
Снова память медленно скользнула назад.
– Если вытащишь.
Крыса заглушил двигатель, взял с приборной доски пачку сигарет и сунул ее в карман. Потом медленно взялся за мою руку и выбрался наверх. Сидя на крыше Фиата и глядя на начинавшее белеть небо, мы выкурили по нескольку сигарет. Мне почему-то вспоминался фильм про танкистов с Ричардом Бертоном в главной роли. Уж не знаю, о чем думал Крыса.
– Если вас назначат, как вы думаете, что будет для вас самой большой проблемой?
– Да-а-а… – сказал он минут через пять. – Повезло нам с тобой. Ты подумай, ни царапины! Разве такое бывает?
– И не говори, – сказал я. – Только машине-то, наверное, кранты?
– Я не удивился бы, что сторож.
– Да бог с ней. Машину можно новую купить. Везение не купишь!
Я с удивлением посмотрел на него.
– Ты что, богатый?
Он был поражен оглушительно восхищенной реакцией на это невинное замечание, и только потом узнал, что синекуру сторожа занимал неприятный, довольно упрямый громила – чрезвычайно не располагающий к общению человек; его глубоко втайне все боялись.
– Похож, да?
– Так это же хорошо…
Крыса не ответил, только неудовлетворенно потряс головой. И опять сказал:
– А все-таки нам с тобой повезло.
Да, он получит эту работу. И его первым тактическим триумфом станет торжественное увольнение злого сторожа, с единодушного согласия губернатора, сотрудников и учеников, вот. А потом мусор. А потом...
– Это точно…
– Ждете автобус?
Подошвой кроссовки Крыса потушил сигарету и щелчком пальца забросил окурок в клетку к обезьянам.
– Слушай, – сказал он, – может, нам с тобой в команду объединиться? Мы, за что ни возьмемся, все так славно получается!
Он не видел, как она вышла из дальней части укрытия. Ее голову прикрывала шляпка, крошечные капли мороси мерцали на тщательно выщипанных бровях. Он кивнул.
– А с чего начнем?
– Давай пиво пить.
– Кажется, они ходят не очень часто, верно?
В автомате неподалеку мы купили с полдюжины банок пива и побрели к морскому берегу. Растянувшись на пляже, все выпили и стали смотреть на море. Погода была замечательная.
– Зови меня \"Крыса\", – сказал он.
Она подошла к нему. Девушка выглядела привлекательно. Хорошие губы. Сложно сказать, сколько ей лет. 18? Даже моложе, возможно.
– Почему \"Крыса\"? – удивился я.
– Уже не помню. Давно прилепилось. Сначала жутко не нравилось, а теперь нормально. Ко всему привыкаешь.
– Как раз сейчас должен быть один.
Мы побросали пустые банки в море, прислонились к волнорезу и часок вздремнули, с головой накрывшись своими пальто. Проснувшись, я почувствовал, как по всему телу разливается какая-то непонятная жизненная сила. Чудесное ощущение.
– Сто километров могу пробежать, – сказал я Крысе.
– Я тоже, – сказал Крыса.
– Это хорошая новость.
На самом же деле нам предстояло выплачивать муниципалитету деньги за ремонт в парке – с рассрочкой на три года и с процентами.
– Не очень приятная ночь.
5
К моему удивлению, Крыса ничего не читал. Никогда не видел его читающим печатный текст – не считая спортивных газет и рекламных листков. Когда я, чтобы убить время, брался за какую-нибудь книжку, он, подобно мухе, изучающей мухобойку, с любопытством в нее заглядывал.
– Нет.
– А зачем ты книжки читаешь?
– А зачем ты пиво пьешь?
Ее пренебрежительная реплика, и одновременно – желание поддержать разговор, и он задавался вопросом, что еще сказать. Должен ли он вот так стоять и говорить, или стоять и молчать. Его спутница в дождевике явно думала подобным же образом и проявила свою опытность.
Мы на пару закусывали маринованной ставридой и овощным салатом. Отвечая вопросом на вопрос, я даже не глядел в сторону Крысы.
– Едете в Оксфорд?
Он крепко задумался. Минут через пять произнес:
– В пиве что хорошо? Оно все в мочу уходит, без остатка. Как всухую выиграл у кого-нибудь. Он сказал это и воззрился на меня, жующего.
– Да. Я надеюсь успеть на поезд в 8.35 до Лондона.
– А зачем ты книжки читаешь?
Я проглотил последний кусок ставриды вместе с пивом и убрал тарелку. Рядом лежал недочитанный том \"Воспитания чувств\". Я взял его и с шуршанием пробежался по страницам.
– Затем, что Флобер уже помер!
– Все у вас будет хорошо.
– А живых не читаешь?
– Живых читать никакого проку нет.
Она расстегнула плащ из искусственной ткани, мерцавший от капель дождя, и стряхнула их на пол. Ее ноги были стройными, она была немного угловата, но хорошо сложена; и легкое, мягкое эротическое возбуждение затуманило его разум. Это из-за виски.
– Почему?
– Потому что мертвым почти все можно простить.
– Вы живете в Лондоне?
Я повернулся к переносному телевизору на стойке – там исполняли \"Дорогу 66\".
Крыса опять задумался.
– Нет, слава Богу. Я живу дальше, в графстве Суррей.
– А живым что – нельзя почти все простить?
– Живым? Я об этом как-то серьезно не думал… Но если они тебя совсем в угол загонят, как ты их тогда простишь? Наверное, не простишь… Подошел Джей, поставил перед нами еще по одной бутылке пива.
– И вы собираетесь проделать весь этот путь за сегодняшний вечер?
– А что будешь делать, если не простишь?
– Уткнусь в подушку и усну.
Собирался ли он?
Крыса в растерянности мотнул головой.
– Странно… Как-то я не очень понимаю…
– Это не далеко на самом деле, после того, как проедете Лондон.
Я налил ему пива. Он весь съежился и думал. Потом заговорил:
– Последний раз я книжку читал прошлым летом. Не помню ни названия, ни автора.
Она погрузилась в молчание.
Зачем читал, тоже не помню. Какой-то роман, а написала женщина. Героиня тоже женщина, знаменитый модельер, возраст около тридцати. Короче, она убедила себя, что больна неизлечимой болезнью.
– Как насчет тебя? Ты собираешься в Оксфорд?
– Что за болезнь?
– Да. Я никогда не была там прежде.
– Не помню. Рак, наверное. Какие еще бывают неизлечимые? В общем, она едет на морской курорт и там мастурбирует всю дорогу. В ванне, в лесу, в постели, в море – короче, везде.
– И в море?
Она должна быть молода, безусловно. Их глаза встретились на мгновение. У нее был прекрасный рот. Просто краткая неожиданная встреча, пусть и на автобусной остановке, а приятно – просто более приятно, чем должно быть. Тем не менее, это было все. Он улыбнулся ей, открыто и бесхитростно.
– Ага. Представляешь? Охота им про это писать. Будто больше не о чем.
– Я полагаю, у тебя много дел в большом греховном городе Оксфорде?
– Да уж…
Она посмотрела на него лукаво:
– Такие книжки – я извиняюсь. Меня от них блевать тянет.
Я кивнул.
– Зависит от того, чего вам хочется, не так ли?
– Я бы на ее месте совсем другой роман написал.
Прежде чем он смог точно определить, чего ему хочется, или чем заочно восхищает старый университетский город, или что он еще может предложить, красный двухэтажный автобус вырулил на площадку, его передние колеса набрызгали пятнышки грязной коричневой воды на его тщательно отполированные черные туфли. Автоматические двери с грохотом открылись, и он отошел в сторону, чтобы девушка поднялась первая. Она повернулась к поручню, который вел в верхний салон.
– Какой, например?
– Пройдем наверх?
Крыса повозил пальцем по краю кружки.
Автобус был пуст, и, когда она села на заднее сиденье, уставившись на него призывно, у него не было иного выбора, как только опуститься рядом с ней.
– Ну, допустим, такой. Я сажусь на теплоход, а он в середине Тихого океана тонет. Я хватаюсь за спасательный круг и абсолютно один болтаюсь в ночном океане, глядя на звезды. Прекрасная, тихая ночь. И вдруг откуда-то ко мне подплывает молодая женщина, тоже на спасательном круге.
– У вас есть сигарета?
– Женщина-то хорошая?
– Нет, прости. Я не курю.
– Ну, естественно.
Была ли она самой обычной шлюхой? Она ведет себя почти как они. Он должен выглядеть в ее глазах настоящим джентльменом: безукоризненный темный костюм, новая белая рубашка, галстук, хорошо сшитое тяжелое пальто и кожаный портфель. Она, вероятно, надеется на дорогие напитки в шикарном номере гостиницы на четыре звезды. Ну, если и ожидает, то будет сильно разочарована. До Оксфорда всего несколько миль автобусом номер 2. И все же он чувствовал приглушенное, магнетическое притяжение к ней. Она сняла шляпку и вытряхнула из нее длинные темно-каштановые волосы. Мягкие, недавно вымытые.
Я отхлебнул пива и покачал головой.
– Дурь какая-то.
Усталый кондуктор медленно поднялся на винтовой лестнице и встал перед ними.
– Нет, ты дальше слушай. Значит, мы с ней вместе болтаемся в океане и разговариваем за жизнь. Откуда мы и куда, какие у нас увлечения, с кем мы раньше спали, что по телевизору смотрели, какие вчера сны видели и так далее. А потом пиво пьем.
– Погоди… Откуда пиво-то?
– Два до Оксфорда, пожалуйста.
Крыса немного подумал.
– Оно тоже там плавало. В банках. На теплоходе столовая была, и оно оттуда высыпалось. И еще сардины в масле. Нормально, по-моему?
– Куда конкретно? – голос человека прозвучал угрюмо.
– Ага.
– И тут начинает светать. Что делать будем? – спрашивает она меня. Я, говорит, хочу сплавать туда, где наверняка есть остров. А я ей говорю: острова-то, может, никакого и нету! Лучше уж здесь плавать да пиво пить, а там, глядишь, и самолет прилетит спасательный. Но она меня не слушает и уплывает одна.
– Э-э... я еду на станцию.
Крыса вздохнул и выпил пива.
– Женщина через два дня и две ночи добирается до своего острова. А меня, похмельного, спасает самолет. И через несколько лет мы с ней случайно встречаемся в маленьком баре где-то среди новостроек.
Она сказала вместо него:
– И опять пьете пиво, да?
– Грустная история, правда?
– Два до станции, пожалуйста.
– Грустнее некуда…
6
Кондуктор механически отмотал билеты, и, понурившись, исчез внизу.
В романе Крысы я бы отметил два положительных момента. Во-первых, там нет сцен секса, а во-вторых, никто не умер. Ни к чему заставлять людей помирать или спать с женщинами – они этим заняты и без того. Такая порода.
* * *
Это было совершенно неожиданно, и он был захвачен врасплох. Она взяла его под руку, и нежно сжав его локоть, привалилась к нему мягким телом.
– Ты думаешь, я была неправа? – спросила она.
Крыса отхлебнул пива и медленно покачал головой:
– Он подумал, что мы сбежали в кино, – хихикнула она счастливо. – Во всяком случае, спасибо, что купили мне билет.
– Вообще говоря, все неправы.
– Почему ты так думаешь?
Она повернулась к нему и нежно поцеловала в щеку мягкими, сухими губами.
Крыса хмыкнул и облизал верхнюю губу. Ответа не последовало.
– У меня чуть руки не отвалились, пока я доплыла до этого острова! Думала, помру, до того худо было. И одна мысль свербила: а ну как ты прав, а я не права? Почему я мучиться должна, а ты там болтаешься в воде и в ус не дуешь?
– Ты не говорила мне, что собираешься на станцию.
Она издала нервный смешок и меланхолично прикрыла рукой глаза. Крыса неуверенно и бесцельно шарил по своим карманам. Первый раз за три года ему дико хотелось курить.
– Ты желала моей смерти?
– Ну, как… Немножко.
– На самом деле я не собиралась.
– Точно \"немножко\"?
– Я не помню…
– Тогда куда же ты собиралась?
Потянулось молчание. Крыса ощутил необходимость его нарушить.
– Знаешь что? Люди не рождаются одинаковыми.
– Кто это сказал?
Она придвинулась немного ближе.
– Джон Ф. Кеннеди.
– Не знаю.
7
В детстве я был ужасно молчаливым ребенком. До того молчаливым, что родители встревожились и отвели меня к знакомому психиатру.
Пугающая мысль на момент мелькнула в его голове, – не слишком ли она наивна. Но нет. Он был совершенно уверен, что в настоящее время, по крайней мере, она бесконечно более здраво оценивала то, что происходит. Тем не менее, он был почти рад, когда они добрались до железнодорожной станции. 8.17. Чуть более четверти часа до отправления поезда.
Доктор жил на холме, в доме с видом на море. Я сел на диван в залитой солнцем приемной. Средних лет хозяйка, демонстрируя изысканные манеры, принесла мне холодный апельсиновый сок и два пончика. Стараясь не просыпать песок на колени, я съел полпончика и выпил весь сок.
\"Еще будешь пить?\" – спросил доктор. Я помотал головой. В приемной мы с ним были одни. С портрета на стене на меня укоризненно глядел Моцарт, похожий на боязливого кота.
– Давным-давно, – начал доктор, – жил-был добрый козел…
Они вышли из автобуса и немного постояли, молча, возле станционного буфета. Дождь продолжал моросить.
Какое вступление! Я закрыл глаза и попытался представить доброго козла.
– У козла на шее висели тяжелые металлические часы. Он так с ними везде и ходил.
– Выпьешь что-нибудь? – спросил он непринужденно.
Ходил и пыхтел. Причем мало того, что они были такие тяжелые – они еще и не работали. Пришел как-то к козлу знакомый заяц и говорит: \"Слушай, козел! И чего ты все таскаешь эти ломаные часы? Они ж тяжелые, да и толку с них никакого.\" \"Тяжелые-то тяжелые, – отвечает козел, – да ведь я к ним привык. Хоть они и вправду тяжелые, да к тому же не работают.\"
– Я была бы не против кока-колы.
Доктор хлебнул своего апельсинового сока и с улыбкой посмотрел на меня. Я молча ждал продолжения.
– И вот однажды заяц преподнес козлу на день рожденья небольшую коробочку, перевязанную лентой. А в коробочке были новенькие, блестящие, необыкновенно легкие и отлично работающие часы. Козел ужасно обрадовался, повесил их на шею и побежал всем показывать.
Здесь сказка неожиданно кончилась.
Он удивился. На взгляд любого человека, это был странный запрос. Большинство женщин ее типа, несомненно, предпочли бы джин или водку, но, конечно, нечто более крепкое, чем кола. Кем она была? Чего она хотела?
– Ты козел. Я заяц. Часы – твоя душа.
Я почувствовал себя обманутым и покорно кивнул.
– Ты уверена?
Раз в неделю, во второй половине воскресенья, пересаживаясь с поезда на автобус, я добирался до докторского дома, где в ходе лечения потреблял кофейные рулеты, яблочные пироги, сладкие плюшки и медовые рогалики. Через год такой терапии я был вынужден обратиться к дантисту.
– Да, спасибо. Я не пью много.
– Цивилизация есть передача информации, – говорил мой доктор. – Если ты чего-то не можешь выразить, то этого \"чего-то\" как бы не существует. Вроде и есть, а на самом деле нет. Вот, скажем, ты проголодался. Стоит тебе сказать: \"Есть хочу!\", как я сразу дам тебе плюшку. Бери. (Я взял.) А если ничего не скажешь, то не будет тебе плюшек. (С видом злодея он спрятал тарелку с плюшками под стол.) Ноль! Понял? Говорить ты не желаешь. Но кушать-то хочется! И вот ты пытаешься выразить это без слов. На языке жестов.
Попробуй.
Они вошли в буфет, где он заказал двойное виски для себя, и для нее бутылку колы и пачку «Бенсон & Хеджес».
Я схватился за живот и изобразил на лице страдание. \"Это у тебя несварение желудка!\"
– засмеялся доктор.
Несварение желудка…
– Давай побудем здесь.
Потом мы с ним вели Непринужденный Разговор.
Она, казалось, была искренне благодарна. Она быстро прикурила сигарету и спокойно стояла, потягивая свой напиток. Время шло, минутная стрелка железнодорожных часов неумолимо приближалась к 8.30.