И вдруг сквозь свисты, хрипы и бурчания ворвался бодрый голос — обезжиренные фразы: «…гораздо более половины, организованно приступили к восстановительным работам. Армия, верная своим традициям, оказывает помощь населению. Повсюду развернуты пункты по снабжению продовольствием и медикаментами. Наш корреспондент сообщает…»
Парк Рок Крик— Бич Драйв
Помехи усилились, прием передачи стал невозможным. Но было довольно и того, что мы услыхали.
Мэриленд
Ничто в мире не изменилось. Бодрые речи продолжались. Нам опять говорили о «верности традициям»…
Даунтаун
Чего мы ожидали? Чего хотели?..
— Парк Рок Крик? — спросила Алисия, прочитав знак дважды, но не веря глазам. — Мы все еще в Вашингтоне!
Это была вторая вспышка, второй взрыв. Душа окунулась в нестерпимую тоску. Усталость, усталость испытывал я и нежелание жить. Кое-как добрался до койки, упал, и сознание мое отключилось…
Коннор тоже не мог поверить. Из-за поимки, одежды похитителей, арабского языка и еды он поверил, что они где-то на Востоке. Правда была перед ним, и Коннор пытался вспомнить сведения о парке из записей к делу. Он знал, что парк был небольшим, что скоро на его месте могут построить дома. Но им оставалось только уйти с дороги и добраться до помощи.
Табличка застучала, пуля пробила дыру в центре О. Коннор развернулся и увидел Малика и его людей, что целились в них пистолетами.
— Стоять! — предупредил Малик.
Гортензия переменила тактику. Но рано или поздно хищница покажет зубки.
Заслонив собой Алисию, Коннор повел ее к кустам у дороги. Пули попадали в дорогу у их ног. Они нырнули в укрытие деревьев, упав на твердую землю. Они поднялись на ноги, Алисия снова подвернула лодыжку и закричала.
Фромм раздражителен и груб. Это ему не к лицу, он более смешон и жалок, чем отвратителен. Но в минуты просветления он очень переживает.
— Вперед! — кричал Коннор, адреналин заполнял его, он вскинул ее себе на спину и побежал.
Моральный крах человечества — как мы допустили такое? Мы не человечество предавали, не людей обманывали, мы предавали и обманывали себя — изо дня в день, не задумываясь о последствиях. Из песчинок выросла гора и, сдвинувшись, засыпала нас…
Но этих секунд хватило, чтобы террористы окружили их, Малик направил пистолет на Коннора.
Вчера Фромм пытался узнать, что произошло. В эфире сплошные бури. «Последствия — это всегда не сумма, а новое качество суммы», — сказал Фромм. В словах много страшной правды, которая была скрыта от людей оттого, что они суммировали благоприятные и неблагоприятные факторы, вместо того чтобы постараться увидеть новое качество, возникающее от сцепления факторов.
— Неверный шаг, и я пристрелю обоих, — сказал Малик. Его глаз все еще был в крови от удара Алисии.
Поймали обрывок передачи. Вероятно, американская армейская радиостанция на Пальмовых островах. Будто повсюду люди участвуют в восстановительных работах, а бравые янки налево и направо раздают продовольствие и медикаменты.
Опустив Алисию на землю, Коннор встал перед ней. Его тело — ее щит.
Не верю, не верю — прежняя ложь! Не знаю, что именно произошло, но не верю ни одному слову. Ужели же и теперь ничего не переменилось? Как же страшен мир, который не видит своих проблем!..
— Восхищен твоей верностью, — фыркнул Малик, обнажив желтые зубы. — Мальчишка сам хочет пожертвовать собой… так тому и быть.
Все — в духе репортажа о футбольном матче. Фромм расклеился. Человек чувствительный и тонкий, он во всем видит скрытый, обобщающий смысл. Фромм сник и сразу же ушел, а мы с Гортензией поплелись в кухню, чтобы сделать себе уколы. Горе, непередаваемое горе давило меня: выходит, мы и не могли образумиться?..
Выстрел прогремел над лесом.
Костыли мои, мои вериги, как вы теперь тяжелы!..
— Есть надежда, — сказала Гортензия и засмеялась, плача. Ее слезы меня разозлили. Я рассвирепела — не знаю отчего.
Глава девяносто восьмая:
— Все, должно быть, уже окончено. Русских долавливают где-нибудь в степях и тундрах Сибири…
— Он будет жить?
— Ты полагаешь, русские начали войну?
— Жаль, но похоже на то, — ответил Кайл, глядя на раненого террориста.
— Не могли же американцы воевать с какой-либо западной державой!
Малик лежал, скованный, на носилках, грудь его покрывали окровавленные бинты. Две медсестры осматривали его и готовились перенести в машину скорой помощи.
— Странная логика, — сказала я. — Разве янки не вмешивались в дела некоммунистических стран? Разве некоммунистические страны, в том числе ядерные, не вели войн с некоммунистическими?.. И разве не русские первыми поклялись перед всем миром, что не применят атомного оружия первыми?
Коннор сидел на выступе второй машины скорой помощи, медсестра зашивала рану от ножа на его плече. Он чувствовал натяжение нити, но лекарства притупляли боль.
— В общем, наплевать, кто начал и кто победил. Главное — надежда… Не понимаю, Луийя, как можно не радоваться?
Коннор думал, что Малик пристрелит его. Он приготовился принять пулю за Алисию. Защитить до конца. Это все, что он мог сделать, как телохранитель. Но на землю упал Малик, крича.
— Радоваться чему?
После выстрела из леса выбежали агенты СС. Коннор бросился на Алисию, завязалась перестрелка. Одного террориста тут же пристрелили. Остальных обездвижили за секунды. Коннора и Алисию окружили агенты, среди которых был Кайл.
— Мы переждем в убежище, пока все утрясется. И вновь вернемся к прежней жизни. Мы выжили, выжили! Ты понимаешь, мы выжили!..
— Останется боевой шрам, — отметил Кайл, кивнув на рану Коннора, когда медсестра закончила.
Мне хотелось ударить Гортензию, смять, растоптать. Негодяйка, негодяйка, она ничего не поняла и ничего не хотела понимать!..
Коннор улыбнулся. Это будет круто. Он сможет показать этот почетный след Шарли, Амиру и остальным, когда вернется в Англию.
Как можно было возвратиться к прежней жизни?..
Выживших террористов схватили и погрузили в грузовик без окон. Директор СС подошел к Коннору.
После всего того ужаса, который пережили мы и другие люди, жизнь не имела права идти так, как она шла в прошлом. Прежняя жизнь была идиотизмом: более сильный эксплуатировал и грабил слабых, повсюду торжествовала коррупция и продажность, демократия оставалась пустым лозунгом, одни люди умирали от голода и нищеты, а другие, ничтожества и бездельники, пользовались властью и купались в роскоши…
— Сколько их там было? — спросил Дирк.
Что я могла растолковать Гортензии, которая была заодно с теми, кто стрелял в Око-Омо?..
— Я видел шестерых.
Фромм страшен. Он весел, как идиот. Сегодня за завтраком расщедрился и прибавил каждому по тюбику сгущенного молока.
— Мы насчитали пятерых, — нахмурился директор.
— Чем вызван праздник, сэр? — улыбнулась Гортензия.
Коннор посмотрел на пойманных.
Она еще не оправилась вполне от болезни и потрясения, но я вижу, она стала уделять больше внимания своей внешности. По крайней мере, стала причесываться. Вчера днем, когда Фромм спал, а я читала, она смотрела телеролик — сплошную порнографию.
— Не вижу террориста в очках.
Боже, как примитивен человек!
— Которого ты облил кофе? — спросил Дирк. Коннор кивнул, и директор связался с агентами, передав им описание. Он повернулся к Коннору. — Два отряда проверяют парк. Если повезет, они его найдут. Мы проверили дом и нашли запертого террориста. Один был мертвым. Это ты сделал?
В Гортензии снова пробуждается самка. Мне противно и гадко. Это не зависть, нет. И не ревнивое соперничество: после пережитого Фромм не годится в любовники… Меня возмущает подлое желание этого туповатого, но самонадеянного существа вернуться к прежнем у…
Коннор покачал головой.
Фромм, морщась, поглядел на Гортензию.
— Это работа лидера.
— Чем вызван праздник, сэр? — повторила, покраснев, Гортензия.
Дирк вскинул брови.
— Ты права: все было сном и шуткой. Скоро ты опять появишься в обществе — тебе нужно усиленно питаться…
Коннор подумал о Калиле. Она будет расстроена новостью о брате, но он расскажет ей о его геройском выборе.
— Его звали Хазим, он брат одноклассницы Алисии. Он передумал и пытался нас спасти.
Он усмехнулся и стал насвистывать какой-то марш. Он вряд ли иронизировал — он старался смотреть на все иными глазами, может быть, глазами Гортензии…
Дирк кивнул, Кайл записал это.
После завтрака Фромм повел нас впервые в гимнастический зал. Открыв железный шкаф, он предложил нам «стряхнуть свой хлам» и выбрать одежду по вкусу.
В шкафу был богатый выбор спортивной одежды.
— Что будет с их лидером? — спросил Коннор, когда двери скорой помощи с Маликом закрылись, его увезли с сиренами.
Откровенно говоря, мы были так угнетены, что вовсе не задумывались, как выглядим. Наша одежда была в жалком состоянии. Но разве наши души были иными?
— Сначала его подлатают, допросят, обвинят в похищении, терроризме и убийствах, — ответил Дирк. — Остаток жизни проведет за решеткой, хотя заслужил он худшего.
Мое платье было в сплошных прорехах. Голубое из тончайшего шелка платье белотелой Гортензии напоминало тряпку — рукав оторван, юбка в рыжих потеках крови…
Коннор оглянулся на свою скорую помощь. Алисия лежала на носилках, перевязывали ее лодыжку. Медсестра прижала компресс к ее лбу, в руку ее вставили капельницу.
Каждый из нас выбрал себе подходящую одежду. Фромм, насвистывая все тот же марш, заглянул в справочник:
— Тебе, Гортензия, разрешаю сегодня ванну и десять литров воды для душа. С условием, что ты прежде поможешь вымыться Луийе…
Директор заметил его тревогу.
Гортензия выполнила условие. И даже старалась. Но, господи, как она глядела на меня, когда я разделась! Она хвалила мое тело, говоря, что испытывает блаженство, дотрагиваясь до меня.
— Не бойся, они говорят, с ней все будет в порядке… Ты постарался, защищая ее.
Мне было стыдно. И противно.
Коннор посмотрел на Дирка, потрясенный его похвалой.
После Гортензии в ванне мылся Фромм. Дверь из спальни была приоткрыта, и когда Гортензия выключила телевизор, я услыхала, что Фромм поет. Сообразив, что дело нечисто, я вошла в ванную, — запоров в ней не предусмотрено. Длинной мочалкой Фромм тер себе спину. Он был пьян.
Дирк отцепил от своего пиджака значок СС и прикрепил к одежде Коннора. Пятиконечная звездочка мерцала в красно-белом свете скорой помощи. С редкой улыбкой он заявил:
— Луийя, — забормотал он, тараща глаза, — сволочи ни хрена не поняли!.. Возможно, мы получили шансы спастись… Но мне страшно. Страшнее смерти…
— Ты заслужил это, агент Ривз.
Я понимала его: страшно, если преступления остаются безнаказанными. Это рушит жизнь, это в бессмыслицу ее превращает. Нельзя жить, если не следовать истине. И прежде нельзя было, а теперь жизнь невозможна…
Глава девяносто девятая:
— «Мы ничего не могли понять без катастрофы — вот трагедия», — еще вчера я так думал. Но катастрофа произошла, — и опять некому понимать… Ах, что я говорю! Две любые бесконечности не могут не быть равными… С какой бы отметки ни начал искалеченный мир, по крайней мере, нас, свидетелей, не удержат никакие моральные запреты. Мы должны довершить крушение вчерашнего мира: он обманул нас… Атомный взрыв изобличил всеобщность нашей подлости. Это — результат нашего нежелания и неспособности возвыситься до равноправных отношений с человеком… Нам никогда не говорили правду, и мы боялись ее высказать, боялись поднять голос в ее защиту. Вешались, стрелялись, но не выходили на баррикады. Трусость и подлость, Луийя! Трусость вызывала цепную реакцию трусости, и это облегчало насилие. В народах искореняли все светлое — мы серели год от года…
4 июля
Фромм был прав, я не могла не верить ему. Но я не могла забыть и предупреждение Око-Омо: «Интеллигенты в нынешние времена — главная опора подлецов и соглашателей. Они сеют иллюзии. Не следует опираться на них целиком, потому что они — продукт несправедливости и бюрократизации общества и сами в глубине души несправедливы и бюрократичны. Истина для них более утешение, более игра ума и самолюбие, чем смысл жизни…»
— Сегодня День независимости! — сообщил президент Мендез, стоя за микрофоном на ступеньках памятника Линкольну. — Не только для США, но и для моей дочери, Алисии.
— Луийя, мы уже другие, чем прежде, люди, — продолжал Фромм, повернув ко мне запущенное, дикое лицо. — Нам внушали, что мир движется к счастью, чтобы лишить воли к сопротивлению… Той же цели служили и боги. О, те, кто не хотел равенства и справедливости, давно поняли, что без религии не обойтись, что ни дубина, ни виселица не решают, главное — сломить дух. И они ломали дух, обольщая нас пустой надеждой. Все честные люди помогали своим убийцам. Даже Гёте филистерски повторял, что «мир становится радостнее». О почему, почему мы так и не успели своевременно понять, что человек опасен для самого себя, что перспектива его безрадостна, если не сумеет он обуздать в себе зверя… Не сумели, не сумели!..
Коннор едва слышал свои мысли за ревом радостной толпы. Тысячи людей в теплом июльском солнце собирались праздновать свободу Алисии. Флажками и лентами они потрясали, и пруд окружило море кранного, белого и синего, сколько хватало глаз. Коннор подумал, что что-то похожее было, когда доктор Мартин Лютер Кинг произносил свою знаменитую речь.
Фромм рыдал, Фромм плакал. Сочувствуя ему, я заковыляла прочь. Нет-нет, брат ошибался! Нельзя приклеивать ярлыки. И среди «интеллигентов» было немало настоящих людей. На кого же еще и надеяться, если не на разумного человека?..
— Я молился о чуде, — сказал президент, толпа притихла. — И оно произошло.
За дверью ванной меня поджидала Гортензия. Глаза ее горели, от нее духами пахло. Неожиданно она обняла меня и поцеловала в шею.
Он оглянулся на дочь. Коннор стоял у возвышения в бежевой рубашке, кепке и солнцезащитных очках. На миг президент посмотрел на него с благодарностью.
— Боже, Луийя, как я тебя ревную!
Преобразившаяся хищница умела покорять сердца. Даже Такибае поражался этой ее способности воспламенять давно угасших, внушать им страсть и уверенность в себе.
— Но благодарить я должен не только бога, — продолжил президент Мендез, обращаясь к толпе. — А людей, что без устали защищают меня и мою семью. И тем, кто помог вернуть мою дочь. Я навеки благодарен Секретной службе и всем агентствам по безопасности. И я благодарен вам, народ Америки, за вашу поддержку в мрачный для меня час.
Я не могла отстраниться, потому что держалась за костыли, но упрекнула Гортензию за то, что она подсматривает. И все же что-то тронуло меня, что-то давно забытое, из того времени, когда все было прочным и прекрасным. Как нежно, как ласково Гортензия просила прощения. Я знала, что она хитрит, и все равно уступила ей.
Люди хлопали от души.
— Ты вся — совершенство, Луийя! Только взгляни на меня, только подумай обо мне…
Коннор знал, что его не поблагодарят публично. Его не упомянут, ведь «Страж-друг» предпочли остаться в тайне. Потому все заслуги за спасение Алисии перешли к СС. Но Коннор не обижался. Он и не хотел такого признания. Ему хватало видеть Алисию живой и счастливой. Он понимал теперь, почему отец был телохранителем. Наградой было знание, что жизнь защищена и спасена. Каждый день был подарком.
Такая мягкая волна могла потопить любой корабль. Слушая сладкий шепот, чувствуя теплые, гибкие пальцы, я — каюсь — поддалась порыву, готовая забыть, что Гортензия замышляла убить меня и Фромма. Теперь я объясняла это болезнью и потрясением…
— Терроризм никогда не победит Америку! — президент Мендез ударил кулаком по трибуне. — Как бы они ни старались, мы не сломимся. Ведь мы сильный народ, умеющий любить. Мы — одна семья.
— Скоро придет спасение, Луийя, придет спасение! Мы вновь выйдем на живой свет и солнечный воздух — получим свободу! Обещай, обещай мне, что ты не забудешь меня!.. Я открою тебе то, что ты скрываешь в себе… Как земля хранит сокровища, не зная, как извлечь их, так и ты, Луийя, не знаешь своих бесценных тайн…
Он поманил к себе жену и дочь, обняв их перед радостной толпой. Алисия посмотрела на Коннора, сияя улыбкой, что предназначалась лишь ему. Коннор улыбнулся в ответ. Они почти не говорили после побега. Алисия была с семьей, а Коннора расспрашивали полковник Блэк и СС. Но он знал, что им еще о многом нужно поговорить. И он надеялся, что такой шанс у него еще будет.
Таких людей, людей-функций, Око-Омо называл бациллами гниения — они несли в быт лживые надежды. Разве не эпидемия повального прелюбодеяния, пьянства, лжи и поклонения выгоде погубила все прежние цивилизации? И разве иные пороки привели к катастрофе вчерашний мир?..
Истина всегда требовала личных жертв, но люди уклонялись от жертвы, заменяя ее выкупом. Люди уповали на истину как на сообщницу в своих честолюбивых мечтах — оттого горчили официальные истины…
Коннор, поддавшись атмосфере праздника, захотел сделать фото. Момент был уникальным, и он хотел поделиться им с друзьями из «Стража-друга». Вытащив телефон из кармана, он сфотографировал Алисию у трибуны и толпу с флажками.
— Я ревную тебя, — томно шептала Гортензия, и руки ее смелели. — О, не хмурься, не терзай себя заботой о мире, мир будет жить, если будем жить мы. Каждое поле, Луийя, бережет вечность земли, мы возделаем с тобой это поле!..
После нажатия кнопки на экране красным вспыхнула иконка. Коннор подумал, что телефон разрядился, но загрузилось приложение опознавания по лицу, появились фотографии. На первой они с Алисией были на ступеньках памятника Линкольну, на другой — в школе Монтароса перед балом, а третью он только что сделал. На каждой фотографии было выделено красным лицо на фоне.
Я высвободилась из объятий сирены.
Коннор с ужасом узнал это лицо.
— Не засеем, нет, — сказала я, сдаваясь своей слабости, — я бесплодна. Если мы выживем, у меня все равно не будет ни сына, ни дочери…
Глава сотая:
Горечь разлилась по сердцу. И утешением, утешением была мне Гортензия.
— Ну, и что? — медленно говорила она. — И я не оставлю плодов. Мои цветы давно источил червь… Но разве от этого мы лишились права быть здесь и ликовать, как ликует все живое? Ветер занес в скалы семя сосны, и сосна поднялась, стройная и душистая. Это ты, Луийя. Сосна рассеивает семя, но семя падает на камень. Кто вправе осудить сосну? В твоей сосне, Луийя, запутались звуки ветра. Подари себя моему ветру и ни о чем не думай! Не сожалей, не сожалей ни о чем! Нет никого, кому мы были бы сейчас должны больше, чем друг другу!..
«Один раз — случайность. Дважды — совпадение. Три — враг в действии».
«Глупость, глупость, какая глупость!» Я выскользнула из объятий Гортензии, одолев наваждение, и, разбитая, стуча костылями, заторопилась в спальню.
Коннор перешел на Оранжевый код. Он разглядывал толпу, скользя взглядом по несметному количеству лиц среди леса флажков и лент. Вспомнив, под каким углом фотографировал, он быстро нашел нужного человека.
«Она не совсем еще здорова», — думала я о Гортензии. Да, собственно, разве был здоров Фромм? Или была здорова я сама? Все мы были больны, все были ненормальны, потому что случившееся было верхом ненормальности: мы отделились от мира, в котором должны были жить, мы потеряли связь с людьми, которые только и оправдывали наше существование, хотя мы полагали иначе, совсем иначе…
Сердце вон просилось — наступила неодолимая слабость. Я легла на кровать, осуждая себя за слабость.
У него был крупный нос и глубоко посаженные глаза, узнать его было просто. Он был за дверью в столовой, рабочим, которому захотелось пить, а также загадочным силуэтом на балу. А сегодня он был среди зрителей. Но выглядел слишком напряженным и был одет в куртку, что было странно для жаркого дня.
Всякое эгоистическое чувство было преступлением. Я внушала себе, что эротизм — тоже преступление, и думала — одновременно! — что человеку от человека всегда нужно было совсем немногое, и это немногое было тяжелее всего получить…
Коннор нажал на наушник.
Фромм забрался в командирскую рубку и вновь рыскал по эфиру. Сквозь открытую дверь слышалось бурчание и треск — эфир был огромной пустыней. Я бы сравнила его с кладбищем, если бы не передача, услышанная нами накануне…
— Бандит — Браво Один. Подозрительный человек на два часа от подиума.
Фромм возвратился, ни на кого не глядя. Молча лег и лежал без движения. И час, и другой.
— Браво Один Бандиту. Опиши, — тут же отозвался Кайл.
Сон ко мне не шел, и я готова была поклясться, что не спит ни Фромм, ни Гортензия.
— Высокий, черные волосы, большой нос, в красной спортивной куртке, коричневой футболке с…
— Луийя, — вдруг сказал Фромм, — ты, конечно, кое-что слышала об Эготиаре?
И пока Коннор докладывал, мужчина потянулся под куртку.
«Имеет ли смысл теперь ворошить все это?..»
Время замедлилось для Коннора. Сначала ему показалось, что он видит край пистолета в руке мужчины. Коннор выждал мгновение, чтобы не дать ложное указание и разрушить праздник. Но из-за куртки показалось и дуло, он уже не сомневался. Красный код.
— Это мой прадед.
— ПИСТОЛЕТ! — рявкнул он в свой микрофон.
— Прочти что-нибудь. Что больше по душе…
Через миг другой агент заметил угрозу. Но мужчина уже поворачивал пистолет к Алисии. Она не видела этого, а смотрела на отца. Люди в толпе тоже смотрели только на Первую семью. И только агенты СС обращали внимание на мужчину. Двое агентов двинулись к нему, а Коннор бросился к Алисии. Каждый шаг был таким медленным, словно он бежал по вязкому болоту, и расстояние между ними не сокращалось.
«Мы все это забудем, все равно забудем… Зачем все это было, зачем?..»
Агенты, охраняющие президента, тоже двинулись к президенту Мендезу и его семье.
Кому скажешь о слезах обиды?Ведь завтра мир не перестроишь,а послезавтра уж нас не будет…Кому скажешь о самодовольныхи глупых,о жестокости их беспредельной?..Капают, капают слезывнутрь сердцаядом коварным…
Коннор поравнялся с Алисией и услышал два выстрела. Он оттолкнул ее и хотел накрыть собой, но пули ударили по нему с невероятной силой.
Фромм молчал. Да это было бы глупо — комментировать. И все же — какая благодать, что я помнила строки!..
Гортензия, вздохнув, неожиданно вмешалась:
Глава сто первая:
— Гений не смеет рассчитывать на признание современников. Их видение ограничено. В этом — драма гения.
Она что-то свое на уме держала, вряд ли стихи затронули ее душу.
Малик приоткрыл глаза и увидел серую комнату без окон. Резкие неоновый свет на потолке причинял боль здоровому главу, второй был закрыт повязкой. Рядом с его кроватью был ЭКГ-экран, тихо отражающий его пульс гудками. К левой руке тянулась капельница, стоявшая у кровати. Малик ужасно хотел пить, легкие свистели от его слабых вдохов. Он попытался сесть, но на грудь словно давил неподъемный груз. И он увидел, что весь его торс обмотан бинтами, кое-где даже проступила кровь. Он медленно повернул голову и увидел мужчину в белом халате, сидящего на краю его кровати.
— Мой покойный муж хотел написать картину — «Девушка, несущая солнечный свет»… Все пожимали плечами. Тогда мы жили в Испании, и он увлекался охотой на уток с сапсаном. Теперь я его понимаю. Человек, несущий солнечный свет, — реальность…
— Кто… вы? — прохрипел Малик.
Ни я, ни Фромм не поддержали разговора. Но Гортензии как будто был вовсе излишен собеседник:
— Я хочу задать вопросы, — сказал мужчина.
— Если бог есть, мы все равно живем по его провидению. Если его нет, мы в муках будем искать его до скончания дней. Сколько бы ни уверяли себя в верности безбожию, будем искать. Несовершенство заставит. Если есть всему смысл, стало быть, должно быть нечто, возвышающееся над всем и всеми…
— Говорите… с моим адвокатом.
«Что она за человек? — думала я о Гортензии, засыпая. — Она не примитивна, нет-нет, не примитивна. Будь она примитивна, она не обладала бы такой редкой способностью проникать в чужую душу…»
Мужчина не обратил внимания на его слова и вытащил планшет.
На следующий день все мы проснулись не в настроении. Фромм безосновательно накричал на меня. Я, конечно, простила ему, но все же обидно было, — я заплакала. Увидев слезы, Фромм дал мне пощечину. Гортензия попробовала успокоить Фромма, но он ударил по лицу и ее. Это исчерпало его силы, он забился в истерике, и Гортензия по моему совету сделала ему успокоительную инъекцию…
— Вам заплатили десять миллионов долларов авансом за похищение дочери президента.
Малик замер.
Три человека не могут поладить между собой, располагая всеми необходимыми для существования средствами, — как же могли поладить народы, которых разделяла и нищета, и обиды истории, и политические споры, и материальные интересы?.. Должны были поладить. Обязаны были поладить и люди, и народы. Да уж если не разум, весь эгоизм именно на это обратить было надо, чтобы поладить, а не погибнуть. Не видели связи. Труда боялись. Были слишком трусливы…
— Откуда вы знаете?
Новое будущее представилось мне внезапно непередаваемо мрачным. Зачем было жить вообще? Не знаю, чем завершился бы приступ отчаяния, если бы не Гортензия. Видимо, ей нужно было кого-то обожать, чтобы не спятить с ума. Я была благодарна ей, что она меня выбрала своим идолом, и не отвергала на этот раз ни ее поцелуи, ни признания в любви…
— Это заплатили люди, от лица которых я пришел. И они хотят деньги обратно, ведь сделка не выполнена.
После ужина Фромм опять напился. Ни я, ни Гортензия не могли воспрепятствовать этому, поскольку он единолично распоряжался всеми запасами.
Холодок пробежал по спине Малика.
Тоску нагоняли бормотания, вздохи и причмокивания Фромма. Я не могла смотреть, как обстоятельно он чистит пальцем нос. Неожиданно загудели микрофоны. Бодрый голос сказал: «Внимание, внимание! Друзья, находящиеся в убежище, прослушайте важное сообщение!..»
— Н-но я справился. Это все мальчишка, Коннор Ривз, виноват!
Наемный осел, старательно записавший свою реплику на пленку еще до катастрофы и не подозревавший, конечно, о том, что и этим своим действием он приближает общую, и прежде всего свою собственную, смерть, называл нас «друзьями». Вот так примитивно «оттуда» они представляли нашу психологию «тут».
Мужчина не отреагировал. Хватаясь за последний шанс, Малик сказал:
— А что получу я?
— Поговорим о вашем освобождении позже. А пока мне нужен доступ к вашему счету и код, — сказал мужчина, вводя что-то на экране планшета.
Малик размышлял недолго. Если они дотянулись до него в лапах СС, то и освободить смогут. Мужчина ввел данные счета и код. После этого он посмотрел на Малика.
— Теперь все по-честному. В равновесии, можно сказать. Продолжим. Что в Братстве знают об этих деньгах?
— Сволочи! — вне себя закричал Фромм. — Чего они вмешиваются? Чего они хотят, эти ублюдки?..
— Ничего, — ответил Малик. — Я им не рассказывал.
Тень улыбки коснулась губ мужчины.
Робот сообщил, что истекло двадцать дней со времени включения систем убежища. Все эти дни, оказывается, в убежище могли беспрепятственно войти еще и владельцы ключей номер один и номер два; раньше об этом умалчивалось «во избежание излишних тревог». Поскольку обозначенный срок истек, робот предписывал еще десять дней нести вооруженное дежурство у люка, ожидая «лиц, имевших преимущественное право», после чего разрешалось разблокировать специальное устройство и запереться изнутри. Робот предупредил, чтобы «нынешнее главное лицо» во избежание недоразумений не нарушало этого указания и не пыталось ставить на люк свои запоры…
— Отлично, — он вытащил из кармана халата ручку. — Так вы лишь звено цепи.
Больше всего меня поразило, что со дня атомного взрыва прошло уже около месяца. Казалось, несчастье произошло три-четыре дня назад. Или, может быть, точнее, уже год назад…
Мужчина снял колпачок, под которым оказался длинный шприц.
Что-то было не так. Время зловещие шутки шутило…
— Что вы делаете? — пролепетал Малик, открытый глаз расширился от ужаса. — Вы не врач!
Фромма потрясло совершенно другое.
— Нет, — ответил мужчина, спокойно вводя иглу в капельницу. — Я ваш палач.
— Подонки! Я думал, что попал в убежище как полноправный человек! Мне позволили зарегистрироваться, вручили полномочия. И оказывается, двадцать дней я жил под угрозой гибели и не имею никаких прав! Достаточно было объявиться владельцам двух первых ключей, и они решили бы наши судьбы! Они пустили бы нас на колбасу!.. Мы не знаем, какие еще сюрпризы запрятаны в этом гнусном склепе… Даже теперь мы подвергаемся контролю и запугиванию — сколько это будет продолжаться?..
— Но я не скажу, — обещал Малик, пот покрыл его лоб. — Я даже не знаю, кто вы!
Гортензия пыталась успокоить его. Но ее слова только усилили гнев.
— Истину нельзя растащить по карманам! Она едина, она принадлежит всем сразу, и никто не вправе владеть ею единолично!.. Разве мог спастись мир, построенный на подлости? Что, кроме силы и собственности, признавал он? Сколько было криков о свободе и правах личности! Но все сводилось к нумерации ключей — бандиты навязывали нам свою иерархию!
Мужчина нажал на кончик ручки, и прозрачная жидкость попала в капельницу. Через миг руку Малика обожгло огнем, словно раскаленное железо попало в его вены. Он попытался закричать, но яд выбил из тела весь воздух. Извиваясь, он пытался ухватиться за мужчину, чтобы он прекратил пытку. Но тот лишь смотрел, не сочувствуя его страданиям. Яд добрался до сердца Малика, и он обмяк на кровати, на экране потянулась безжизненная нить.
— Давайте разберемся, кого нам следует ожидать еще десять дней в коридоре у люка? — предложила я. — Он придет один или с бандой — давайте разберемся?..
— Вы и не заговорите, — сказал мужчина, возвращая колпачок на ручку и покидая комнату.
Мы насчитали четырех твердых владельцев ключей от убежища: Такибае, Луийю, Атангу и Гортензию.
Глава сто вторая:
— Говоришь, Атанга обещал тебе ключ? — переспросил Фромм Гортензию. — Но если он не дал, значит, еще взвешивал, дать тебе или кому-либо другому…
— Как нога? — спросил полковник Блэк, стоявший рядом с кроватью Коннора в закрытом крыле больницы Джорджа Вашингтона.
Гортензия промолчала.
Коннор заерзал. Ему казалось, что его переехал автобус, а нога пылала огнем.
— Итак, у кого мог быть пятый ключ?
— Лучше, — ответил он, кривясь. Из-за синяков на груди было сложно дышать.
— Может быть, первый? — с вызовом откликнулась Гортензия. — Ключ наверняка был также у Сэлмона… Ключ где-то затерялся. И узнать было невозможно после его смерти. Его ведь убили. Его Макилви убил. Он сказал: «Будет несправедливо, если мы позволим уберечься гадине, погубившей всех нас…» Макилви и Уэсуа, начальник тюрьмы, который был с нами, они убили Сэлмона. Они распороли ему живот — искали ключ в желудке… После того как прикончили Макилви, — там же, в проклятом тоннеле, — у меня закрались подозрения…
Его жизнь спасло утреннее решение надеть пуленепробиваемую футболку. Первая пуля ударила в центр груди, оставив рану, что болела, но не была смертельной. Вторая пуля попала по незащищенной ноге, и кровь пролилась на белые мраморные ступени. Коннор застыл, глядя, как стрелка уводят двое агентов, обезоружив его.
— Кто убил Макилви?
Алисия звала его по имени, но ее уводили СС. И только когда она оказалась в безопасности, Коннор смог расслабиться, и боль охватила его ногу.
— Какой-то сумасшедший. Уэсуа поклялся, что его убил какой-то сумасшедший, — ответила Гортензия. — Но теперь мне кажется, что Уэсуа обманывал… Ключ не мог испариться. Труп Сэлмона обшаривали двое: Макилви и Уэсуа. Кто-то из них наверняка нашел ключ, но прикарманил его. И поскольку убили Макилви, я думаю, ключом завладел Уэсуа…
А потом все было размыто — агенты, врачи, медсестры.
— Все верно, — сказал Фромм, думая о чем-то своем. — Когда я наткнулся на зарезанного, кто-то коснулся моей руки.
— Отлично, — сказал полковник Блэк, оценив мужественный ответ Коннору. — Врач сказал, что рана неглубокая, так что ты быстро встанешь на ноги.
— Это Уэсуа. Он охотился за вами и подслушивал ваши разговоры. Уэсуа хотел убить вас обоих. Но отчего-то заупрямился Макилви… С нами был еще Куина. Он тоже не хотел убивать…
Он передал Коннору открытку с пожеланиями выздоровления.
Куину я знала хорошо. Он возглавлял секретный политический сыск при Такибае, но служил тем, кто стоял за спиною Макилви. Если он, гнуснейший из всех, кого когда-либо носила земля, не захотел убивать Фромма и меня, то вовсе не потому, что пожалел нас. Этот хитрец никогда не делал необдуманного шага. Вероятно, он, как и Макилви, боялся остаться один на один с Уэсуа…
— Не надо! — Коннор был поражен действиями полковника.
— Это не от меня, — ответил он строго. — А от команды Альфа.
Побеждает тот, кого не пугают самые страшные поражения, кто не теряет головы, когда рушатся все планы и надежды, когда все летит кувырком. Побеждает тот, кто не теряет времени и из щепок судьбы мастерит новый корабль. Я это знаю. И, однако, трудности можно одолеть, если быть уверенным, что при любых обстоятельствах сохранится нечто, что было и останется выше нас, созданное нашими нервами, судьбой, мукой. Это «нечто» — даже не цивилизация. Даже не культура, — что-то более высокое и всеобъемлющее. Может быть, правда существования человечества. Что бы ни случилось, она должна оставаться чистой. Едва мы усомнимся в том, что человеку нужна истина, все теряет свой смысл…
Коннор улыбнулся. Он хотел бы больше сочувствия от закаленного сражениями бойца. Раскрыв открытку, он улыбнулся еще шире, когда прочитал: «Ловцу пуль!».
Нас заставляла жить трусость. Пытаясь оттянуть смерть, мы жертвовали честью и мужеством, тем, что, без сомнения, составляет половину ценности всей жизни, во всяком случае, превосходит ценность любви и ценность дружбы, потому что дает им начало. Убогие в чувствах и желаниях, мы не замечали убийственного смысла трусости…
— Шарли прибудет завтра, — сообщил полковник.
Это, конечно, месть природы. В конце концов она губит тех, кто не способен учитывать требования жизни и развиваться… Причина — не в атомных бомбах. Были и другие бомбы, которые не могли не взорваться: нежелание осознать новые условия жизни, терпимость к насилию…
Коннор поднял голову.
Нельзя было выжить, преступно относясь к собственной природе…
— Она будет здесь?
Полковник вскинул бровь.
Мы высокомерно преувеличивали свою культуру и разумность. Отчасти это свойственно разуму, который должен верить в себя, чтобы плодоносить. Но главным образом это было результатом террора и гнусного культа властелина. Императоры династии Цинь уходили из мира в сопровождении живых людей, — их замуровывали в подземных склепах. Но так было не только на Востоке, так было повсюду — и в Древнем Египте, и в Сарматии…
Подобно одряхлевшему властелину прошлых времен вели себя одряхлевшие нынешние социальные режимы, — что же мы не предупредили этой страшной угрозы?..
— Мне нужно вернуться в штаб-квартиру, а она вызвалась.
Почему я не задохнулся в дыму? почему не был раздавлен обломками здания? почему не подох от огня, от излучения, от жажды?..
Пухнут мозги от вопросов, на какие нет ответа. Рак мысли — кто в прежние времена мог поверить в его существование?..
Коннор был рад новости. Друг рядом — это хорошо, особенно, тот, кто понимает его роль. Правительство США не дало прессе распространить в новостях, что он защищает Первую дочь. Он просто выбежал, увидев стрелка, а кепка и очки скрыли его лицо. Даже в записях больницы его имя было изменено. Мама с бабушкой не узнают всего. Им скажут, что он поранился, когда ездил в горы, пока был учеником по обмену. Полковник позвонил им сам и успокоил. Хотя Коннору не нравилось врать семье, это пришлось сделать, как делал и его отец.
Тут, в убежище, совсем невыносимо, с тех пор как мы услыхали по радио, что цивилизация не погибла вовсе и что жизнь постепенно входит в прежнее русло. Подозрителен тон радиопередач, — они умалчивают о масштабах катастрофы…
Коннор отложил открытку.
Сегодня вновь услыхал передачу той же радиостанции — ровно через семьдесят два часа после первой. У Луийи осложнение с ногой, вдвоем с Гортензией они меняли гипс, а я крутил радиоприемник. То же, что и прежде, — треск и шумы. И вдруг: «…Предложение о проведении конференции с удовлетворением встречено государствами Океании. Все обозреватели единодушно отмечают готовность банка реконструкции и развития предоставить кредиты…»
— А что с тем человеком? Он был связан с террористами?
Надувательство остается. Остаются банки, остается прежний механизм кабалы и навязывания чужой воли, остаются обозреватели, жрецы обмана и нетерпимости, остается тот же покалеченный и разобщенный мир. И «прогресс» этого мира отныне будет означать еще большее оглупление человека, еще большее осмеяние его разума, еще большее торжество олигархической банды, не знающей ни национальной культуры, ни национальных границ. Этой банде, видимо, получившей наконец всю полноту не только фактической, но и номинальной власти, не нужны миллиарды людей, — по словам Сэлмона, ей достаточно сорока тысяч голов — прочие станут пеплом, удобрениями, грудами костей. Если еще не стали, то непременно станут…
Полковник Блэк покачал головой.
Не хочу в прежний мир! Не хочу в прежний мир!..
— Нет, не похоже на это. СС поймали оставшегося террориста по имени Бахир вчера, он пытался сбежать в Мексику с поддельным паспортом. А тот похож на одиночку. Они проверили шкафчик Алисии, как ты и предложил, и нашли записку с угрозой убить за то, что «на него не обращают внимания». Она ему, похоже, нравилась.
Знал ли я прежде, что моя жизнь и моя безопасность — жизнь и безопасность человечества?..
Коннор поежился. Если бы не водный пистолет на балу, его догнали бы еще в школе. Но теперь все террористы были пойманы, и это было хорошей вестью для них с Алисией.
Возможно ли было жить мудро среди глупых? А нужно было суметь, любой ценою суметь… Как и другие, я ставил нравственные цели в зависимость от материальных условий. Следовательно, был тем же глупцом, тем же негодяем…
— Скажите, СС узнали о том двойном агенте?
Отношения между женщинами наладились. С неприязнью будто бы покончено. Впрочем, Гортензия стремится всякий раз торжествовать над Луийей. Я это улавливаю тем яснее, чем громче Гортензия расхваливает Луийю и чем больше старается угодить ей. Мне ли не знать порочную человеческую душу! Не сомневаюсь, что вскоре Гортензия превратится в настоящего тирана…
— Тупик, — ответил полковник. — Квартира ее была сожжена несколькими днями ранее. ФБР ищут. Но это не твои тревоги. Помни, ты — телохранитель, а не шпион. Кстати говоря…
О подлость, подлость сидит и во мне! Оказывается, и я подсознательно ожидаю чего-то прежнего, понимая одновременно, что недопустимо и невозможно оно…
Полковник Блэк вытащил из кармана пиджака щит «Стража-друга» с крыльями.
Бичевать, бичевать себя надо, видеть в каждый час свое свиное рыло…
— За выдающуюся смелость при исполнении обязанностей, — заявил он и прицепил к груди Коннора значок, отсалютовав ему.
Все равно нет уверенности ни в ком. Мы все молчим и даже приятности говорим друг другу, но каждый из нас бесится от ярости. Как и тогда, до катастрофы, мы не знаем, чего мы хотим. Как и тогда, мы не видим будущего — оно сокрыто от подлых…
Коннор опустил взгляд и понял, что значок с крыльями был золотым.
Кому достался ключ от убежища, принадлежавший Такибае? Кому достались два ключа, которыми владел Атанга? И, наконец, кто владел пятым ключом?..
Глава сто третья:
Что бы ни было, выйти сейчас из убежища вряд ли возможно. Даже если ливневые дожди уже потушили пожары, радиоактивность еще надолго останется смертельной. А голод? А отсутствие питьевой воды? А банды грабителей, какие наверняка составились из уцелевших ввиду полнейшего развала государственной системы?..
Если ключами завладеют бандиты, они сделают все, чтобы захватить убежище и разграбить его запасы. Шансов на спасение не будет. Все это я растолковал Луийе и Гортензии, но они не прониклись беспокойством…
— Я оказался прав, доверив жизнь своей дочери стражу-другу Ривзу, — сказал президент Мендез в синем зале Белого дома, где были и его жена, и Алисия. — Ты истинный сын своего отца. Ты доказал, что у тебя есть его смелость, решимость и сила характера.
Необходимо круглосуточное дежурство у люка! Как ни обременительно, это необходимо, чтобы нас не захватили врасплох!
Коннор улыбнулся от слов президента. Синяки на груди прошли, и нога, хоть и гнулась плохо, но почти восстановилась. Еще одна рана начала заживать — рана в сердце из-за смерти отца. Его сравнили с отцом, Коннор теперь был им. Это было большим достижением.
Я разделил сутки на шесть вахт по четыре часа каждая и взял на себя самые тяжелые — с ноля до четырех и с двенадцати до шестнадцати. Учитывая, что Луийя на костылях, я добавил себе час первой вахты и Гортензии — час пятой вахты. Таким образом, время дежурства Луийи — с пяти до восьми утра и с семнадцати до двадцати вечера. Гортензия недовольна и хотела бы равной для всех нагрузки.
— Я выполнил свою работу, господин президент, — ответил Коннор.
Осмотрев наш цейхгауз, я выбрал для дежурного автомат. Приготовил на всякий случай пистолеты. Объяснил женщинам устройство оружия, используя для этого специальные схемы. Должен сказать, что автомат доступен для понимания любого варвара. Каждый из нас сделал по три пробных выстрела, — в гимнастическом зале для этой цели есть специальная мишень…
— Это гораздо больше, — возразила Первая леди, поцеловав его в щеку и обняв. — Мы не знаем, как выразить словами свою благодарность тебе за защиту нашей дочери.
Итак, начинаются дежурства — я выступаю в роли разводящего и патруля. Все мы сразу приуныли, свободного времени не стало. Изматывает и раздражает сама мысль о необходимости дежурить и страх перед нападением.
— Это поможет тебе в будущем, — сказал президент Мендез, отдав Коннору темно-синий паспорт. — В благодарность за твои заслуги я назначаю тебя почетным гражданином США. И ты сможешь связываться с нашим правительством и получать нашу защиту по всему миру.