А главным было в ней — артисте истом,

что смерти, уже близкой вопреки,

шли ее- горлом новые артисты, —

пусть оставляя в горле слез комки.



Так, уходя со сцены, Пьяв гремела,

в неистовстве пророчествуя нам.

Совенок пел, как пела бы химера,

упавшая на сцену с Нотр-Дам!



124



Так мала в этом веке пока что

человеческой жизни цена...

Под голубкою мира Пикассо

продолжается всюду война.



Наших жен мы поспешно целуем,

обнимаем поспешно детей,

и уходим от них, и воюем

на войне человечьих страстей.



Мы воюем с песками, снегами,

с небесами воюем, землей;

мы воюем с неправдой, долгами,

с дураками и сами с собой.



И, когда умираем, не смейте

простодушно поверить вполне

ни в инфаркт, ни в естественность смерти

мы убиты на этой войне.



И мужей, без вины виноватых,

наши жены, приникнув к окну,

провожают глазами солдаток

на суровую эту войну...



125



ЛЮБИМАЯ, СПИ..



Соленые брызги блестят на заборе.

Калитка уже на запоре.



И море,



дымясь и вздымаясь и дамбы долбя,

соленое солнце всосало в себя.

Любимая, спи...



Мою душу не мучай.

Уже засыпают и горы и степь.

И пес наш хромучий,



лохмато дремучий,

ложится и лижет соленую цепь.

И морем — всем топотом,



и ветви — всем ропотом,

и всем своим опытом —



пес на цепи,



и я тебе — шепотом,



потом — полушепотом,

потом — уже молча:



«Любимая, спи...»



Любимая, спи...



Позабудь, что мы в ссоре.



Представь:



просыпаемся.



Свежесть во всем.



126



(



Мы в сене.



Мы сони.



И дышит мацони



откуда-то снизу,



из погреба,—



в сон.



О, как мне заставить



все это представить



тебя, недоверу?



Любимая, спи...

Во сне улыбайся



(все слезы отставить!),



цветы собирай



и гадай, где поставить,

и множество платьев красивых купи.

Бормочется?



Видно, устала ворочаться?

Ты в сон завернись



и окутайся им.

Во сне можно делать все то, что захочется,

все то, что бормочется,



если не спим.



Ие спать безрассудно,



и даже подсудно, —

ведь все, что подспудно,



кричит в глубине.



Глазам твоим трудно.



В них так многолюдно.

Под веками легче им будет во сне.

Любимая, спи...



Что причина бессонницы?



Ревущее море?



Деревьев мольба?

127



Дурные предчувствия?



Чья-то бессовестность?



А может, не чья-то,



а просто моя?



Любимая, спи...



Ничего не попишешь,

но знай, что невинен я в этой вине.

Прости меня — слышишь? —



люби меня — слышишь? —

хотя бы во сне, хотя бы во сне!

Любимая, спи...



Мы на шаре земном,

свирепо летящем,



грозящем взорваться, —



и надо обняться,



чтоб вниз не сорваться,

а если сорваться —



сорваться вдвоем.



Любимая спи...



Ты обид не копи.

Пусть соники тихо в глаза заселяются.

Так тяжко на шаре земном засыпается,

и все-таки — —



слышишь, любимая? —



спи...



И море — всем топотом,



и ветви — всем ропотом,

и всем своим опытом —



пес на цепи,



и я тебе — шепотом,



потом — полушепотом,

потом — уже молча:



«Любимая, спи...»

128



* * *



Нет, мне ни в чем не надо половины!

Мне — дай все небо! Землю всю положь!

Моря и реки, горные лавины

мои — не соглашаюсь на дележ!



Нет, жизнь, меня ты не заластишь частью.

Все полностью! Мне это по плечу!

Я не хочу ни половины счастья,

ни половины горя не хочу!



Хочу лишь половину той подушки,

где, бережно прижатое к щеке,

беспомощной звездой, звездой падучей,

кольцо мерцает на твоей руке...



9 Е. Евтушенко



129



ЛИШНЕЕ ЧУДО



Все, ей-богу, было бы проще

и, наверное, добрей и мудрей,

если б я не сорвался на просьбе —

необдуманной просьбе моей.



И во мгле, настороженной чутко,

из опавших одежд родилось

это белое лишнее чудо

в темном облаке грешных волос.



А когда я на улицу вышел,

то случилось, чего я не ждал, —?

только снег над собою услышал,

только снег под собой увидал.



Было в городе строго и лыжно.

Под сугробами спряталась грязь,

и летели сквозь снег неподвижно

опушенные краны, кренясь.



Ну зачем, почему и откуда,

от какой неразумной любви

это новое лишнее чудо

вдруг свалилось на плечи мои?



130



Лучше б, жизнь, ты меня ударяла

из меня наломала бы дров,

чем бессмысленно так одаряла, —

тяжелее от этих даров.



Ты добра, и к тебе не придраться,

но в своей сердобольности зла.

Если б ты не была так прекрасна,

ты бы страшной такой не была.



И тот бог, что кричит из-под спуда

где-то там, у меня в глубине,

тоже, может быть, лишнее чудо?

Без него бы спокойнее мне?



Так по белым пустым тротуарам,

и казнясь и кого-то казня,

брел и брел я, раздавленный даром

красоты, подкосившей меня...



131