Мун почувствовал, что попался в сплетение сложных уловок — произнесенных слов, сделанных предложений, совершенных поступков, — которые никуда его не вели. У него отняли инициативу и подталкивали в сторону паники — такое чувство в бесчисленных вариациях появлялось у него и раньше, оно походило… да, когда он был мальчишкой, зимой, в игровой комнате, после футбола, — руки и торс находились внутри толстого вязаного свитера, который был ему слишком мал, и он пытался выбраться из него, но не мог найти рукавов, и куда бы он ни ткнул кулаком, тот упирался в шерсть, и он уставал и не мог найти горло, и он умрет в нем, если не проделает свое собственное, не уничтожит…

— О\'Хара, и давно ты негр?

О\'Хара ухмыльнулся, низко опустил голову, словно довольный пианист-виртуоз, и двинулся прочь.

— Хитрый ублюдок, ты ведь не сказал мне, что ты негр?… Ты дал мне увидеть свою рожу пьянчужки-ирландца и ничего не сказал. Давно это началось, О\'Хара? Знает ли лорд Малквист, что ты чернокожий, а? Почему ты явил мне себя чернокожим, О\'Хара? — крикнул Мун.

О\'Хара принялся взбираться на козлы.

— Но ты и не иудей! — опрометчиво крикнул Мун.

— Я вам уже сказал.

Мун сместился на менее зыбкую почву:

— Держись себе подобных, О\'Хара, возвращайся в джунгли и оставь наших женщин в покое! Я тебя знаю, знаю, что ты замышляешь! Ты держишь цыплят в сарае для угля и мочишься на лестницах, ты громко говоришь в автобусах, не так ли, О\'Хара? О да, я тебя насквозь вижу — ты занимаешь наши рабочие места, распространяешь в школах венерические болезни и торгуешь наркотиками, которые покупаешь на свои бесчестные заработки — о да, меня, знаешь ли, не проведешь, — я слышал ваши рабские песни, О\'Хара, все это я слышал и не обманываюсь, и вот что я тебе скажу — потому что не думаю, что ты такой уж смелый, это лишь миф, О\'Хара, и если хочешь знать мое мнение, то оно таково, что чувство ритма у вас ни к черту, так что убирайся и перестань меня преследовать, ты здесь лишь благодаря службе здравоохранения!

Мун в слезах забрался в пахнущую кожей тьму кареты и скорчился на полу.

«Я цепляюсь за соломинки, но какой прок утопающему от кирпича?»

Вскоре он перестал плакать. Под собой он обнаружил записную книжку. Он положил ее в карман и выбрался на свежий воздух. Когда он попытался заговорить, его голос звучал хрипло. Он вытер рукавом глаза и посмотрел на кучера, который пятном выделялся на грязно-сером просторе неба.

— Послушай, О\'Хара, — раскаянно сказал он.

— Ну?… — О\'Хара сидел на козлах и дымил.

— Прости, я не хотел… ты застал меня врасплох.

— Все в порядке.

— Видишь ли, я еще не до конца сформулировал свое мнение по расовому вопросу. Если бы у меня было время подготовить речь, я рассмотрел бы и другую сторону тоже. Я вижу обе стороны… Наверное, я боюсь негров, — безнадежно заключил он.

«А кто их не боится? Они могут взбунтоваться, как овчарки, и наброситься на тебя».

С другой стороны, так он относился почти ко всем. К лошадям в том числе. Дело не просто в цвете, все куда глубже. Негры и овчарки — то, чего он боялся больше всего, но лошадь может покусать, и он знал, что все лошади в той или иной степени убивают время, ожидая момент, когда им удастся его покусать. Всех он боялся иногда, а некоторых — всегда.

— Думаю, дело в том, — осторожно сказал Мун, — что я не смелый, понимаешь, я непостоянен в своей трусости. А что тут поделаешь? Как можно быть постоянным в чем-либо, коль скоро все абсолютное опровергает друг друга? — Он умолк, надеясь получить поддержку, и обрел ее во внезапном клубе дыма из трубки О\'Хары. — Я не верю в движения, — продолжил он, — потому что они присваивают себе всю истину и заявляют себя абсолютными. По той же причине я не доверяю и противоположному движению. О\'Хара?… Понимаешь, когда кто-нибудь не соглашается с тобой по части морали, ты считаешь, что он на шаг от тебя отстал, а он — что на шаг тебя опередил. Но я принимаю обе стороны, О\'Хара, играя в чехарду великими моральными вопросами, сам себя опровергаю и не оставляю от опровержения камня на камне, приближаясь к правде, которая должна состоять из двух противоположных полуправд. И ее никогда не достигнешь, потому что всегда найдется, что еще сказать. Но я не могу с этим покончить, понимаешь, О\'Хара? Я не могу просто принять ту точку зрения, которая одобрена моралью. На самом деле я не против чернокожих, просто меня отпугивает то, как просто занять добродетельную позицию в их поддержку, невзирая на последствия. Нет ничего проще добродетели, а я не доверяю простоте. Впрочем, — сбивчиво добавил он, — я твердо верю в равенство и разумную порядочность всего человечества, независимо от расы или цвета кожи. Но я бы не хотел, чтобы моя сестра вышла замуж за чернокожего. Или китайца, или алжирца. Или австралийца, или родезийца, или испанца. Или мексиканца, или тюремного надзирателя, или коммуниста, хотя я довольно часто думаю, что в защиту коммунизма многое можно сказать… По правде говоря, я ничего не имею против кого бы то ни было. Кроме, возможно, ирландцев. Ненавижу ирландцев.

— Я-то сам из Дублина, — признался О\'Хара и старчески захихикал.

— Проблема людей в том, — сказал Мун, — что почти никто больше не ведет себя естественно, все ведут себя так, как от них того ждут, как если бы они прочитали о себе или увидели себя в кино. Вся жизнь сейчас такая. Нельзя даже думать естественно, потому что для тебя уже выбрано мнение, которое ты должен выражать. Оригинальность растрачена. И все-таки тяжело отказаться от веры в неповторимость человека.

Когда он учился в интернате, его лучшего друга звали Смит. Смит развлекал себя и Муна тем, что делал из телефонных будок неприличные звонки. Одна из его жертв умело прикинулась, будто заинтересована неким непристойным предложением, и спросила имя говорящего, на что Смит гаркнул: «Меня зовут Браун». В этом было нечто, что Мун пытался уловить годами.

— Я не могу принять какую-либо сторону, — сказал Мун. — Потому что, если займешь ту или иную сторону, ты в ней растворишься. Я даже не могу соблюсти моральный баланс, потому что не знаю, что такое мораль — инстинкт или просто обман.

Мун чувствовал, что вот-вот заявит нечто, за что сможет поручиться и к чему будет возвращаться снова и снова. Когда он попытался ухватиться за это, единственное, что пришло ему в голову, — когда-то услышанный анекдот об актере.

Он в отчаянии посмотрел на О\'Хару, который сидел сгорбившись и отгородившись шляпой и плащом. Казалось, ответ невозможен.

— Был один актер, — молил его Мун. Он уперся в карету, раскачивая ее. — Актер… я еще не нашел себе места, О\'Хара! — крикнул он. — Понимаешь, я себя еще не вычислил. Поэтому у меня нет направления, нет импульса, и все приходит ко мне немного не под тем углом. — Он встряхнул карету, и серые вздрогнули. — О\'Хара! Скажи мне, ты всегда был чернокожим, а? Я ведь раньше не видел твоего лица, так?

— Чернокожий-шмернокожий, какая разница?

— И почему ты так говоришь, это не по-настоящему, это нереально, О\'Хара, почему ты так неубедителен?

— Дублинский негр должен говорить, как жиденок?

— Лорд Малквист сказал, что ты кокни.

— Вы меня в краску вогнали, — сказал О\'Хара и затрясся от хохота.

Мун оттолкнулся ладонями от кареты. К нему тихо подошел осел и посмотрел на него. Уличные фонари бледнели на фоне кроваво-оранжевого мироздания, и фасад дома подхватывал тени на уступы и подоконники, выявляя подробность, которую скрывал закат. Медная табличка на камне вновь ожила, возвещая:

БОСУЭЛЛ ИНК.

Зарегистрированная компания

Мун вернулся в дом и через прихожую прошел на кухню. Включил свет. Воскресший Христос спал сидя, уронив голову на стол. Мун встряхнул его:

— Послушай, ты не заметил, какого цвета О\'Хара?

Воскресший Христос таращился на Муна, пытаясь его узнать, затем его взгляд прояснился.

— Славное утречко, ваша честь.

— О\'Хара, кучер.

— Негр-то? А что такое?

Мун сел за стол. Воскресший Христос потянулся, встал и подошел к окну.

— Чудесный вид.

Мун не открывал глаз.

— Пора отчаливать.

Он услышал, как Воскресший Христос открывает кран и сморкается.

— Пища в брюхе и место, чтоб преклонить голову, — сказал Воскресший Христос. — Я вас еще увижу, когда придет время, — пообещал он.

Мун слепо кивнул.

— Ну так я вас благословляю. Только вот возьму этот ломоть хлебца своему ослу.

Мун подождал, пока Воскресший Христос не уйдет, а затем, не открывая глаз, на ощупь отыскал дорогу к задней двери, открыл ее и вышел на холод. Успокоенный запахом гниющих овощей, он открыл глаза и оказался в темном огражденном дворике.

Окно кухни было заделано заподлицо с кирпичами большой прямоугольной доской. На ней белела бумажка, и Мун, приблизив к ней лицо, смог ее разобрать. Она гласила: «Петфинч-корт, южный сад» и «Панахромные фрески преобразят ваш вид из окна».

Мун почувствовал огромную благодарность. Возможно, это все объясняло. Когда он вернулся на кухню, там стоял ошарашенный Воскресший Христос.

— Ночь на дворе, — сказал он. — Меня ж гусиным перышком можно было сбить с ног.

Мун повернулся к окну и изучил вид. Теперь, когда на кухне горел свет, он выглядел не столь эффектно, но, пронизав взглядом свое отражение, он наконец смог уловить перспективу. В сумерках высились далекие серые холмы.

Когда-нибудь все это будет твоим, сын мой. В Петфинче всегда был Мун, и я знаю, что ты будешь нести наше имя с честью. Скачи во весь опор и преодолевай препятствия как мужнина. Итон будет тебе в новинку после академии мисс Бленкиншоу, но принимай удары судьбы так, как их принимал я, и играй, играй. Старина, и я хочу, чтобы ты пообещал мне: что бы ни случилось, ты позаботишься о своей матери.

Воскресший Христос тронул его руку:

— Мистер Босуэлл?

— Мун, — поправил Мун. — Босуэлл — это компания.

— Ага. И чем же вы занимаетесь?

— Последующими поколениями, — ответил Мун. — Я занимаюсь последующими поколениями.

— Последующими поколениями?

— Это побочное занятие. Я историк.

— Правда?

— Да, это, черт подери, правда, — отрезал Мун, прошел мимо Воскресшего Христа — тот двинулся следом — и вошел в пустую гостиную.

На письменном столе стояла лампа. Он включил ее и откинул столешницу, открыв нечистые, аккуратно сложенные стопки бумаги, одна из которых была много больше остальных и не такая аккуратная. Все верхние страницы были неравномерно заполнены заметками, сделанными убористым почерком.

— А у вас тут много чего, ваша честь.

— Это для книги, — объяснил Мун. — Я пишу книгу.

Он взял один лист и прочел на нем два слова:

ГРЕКИ

Греки



Еще один лист гласил: История есть продвижение Человека в Мире, и начало истории есть начало Человека. Посему

Мун скомкал оба листа и швырнул их в мусорную корзину. Пошарил в ящике, пока не нашел коробочку, почти доверху заполненную белыми карточками. Он протянул одну Воскресшему Христу, положил коробочку на место и закрыл ящик. Воскресший Христос поднес карточку к лицу и насупился на нее.

БОСУЭЛЛ ИНК.


Если вы просыпаетесь в остроумном настроении, если вы готовы поделиться с миром своей мудростью — не рассчитывайте на устное слово, не теряйте веры. Пошлите за Нашим Человеком Босуэллом, летописцем, — он проследит ваши шаги и запишет ваши слова. Последующие поколения обеспечены. Соблюдение авторских прав. Организация публикации. Две копии прилагаются.



«Я почти мертв, а никто не знает, что я когда-либо жил» — Анон.
Десять гиней в день. Работа понедельная.


— И что это?

— Тут написано, — пояснил Мун, — что я предлагаю нечто вроде жизни после смерти. Мы занимаемся одним и тем же.

— Так это вы?

— Сзади стоит мое имя. И адрес. Вот здесь, видишь? Вот чем я занимаюсь.

— Матерь Божья, прошу прощения, ваша честь.

— Не за что.

— А я думал, у вас тут бордель.

— С чего ты это взял?

Воскресший Христос задумался.

— Ей-ей, и сам не знаю.

Муну нечего было сказать. Он чувствовал себя в комнате как в ловушке, без малейшего понятия или благовидного предлога к каким-нибудь словам или действию. Он наугад двинулся к двери, проводя пальцем по предметам меблировки, пытаясь рассеять чувство, будто он изображает движение, и вышел в прихожую. Там он тоже почувствовал себя заблудившимся. Помедлив, он поднялся наверх и постучал в дверь спальни.

— Кто там?

— Я, — ответил Мун.

— Тогда входи.

Джейн и девятый граф сидели на кровати. Она разделась до пояса, а лорд Малквист держал ее правую грудь, нажимая тут и там с видом отстраненной заинтересованности, как будто пытался извлечь из нее какой-нибудь звук. Бездвижное платье Джейн распласталось на ковре: павлин, которого переехал автобус. На Муна они не взглянули. Джейн рассеянно поигрывала волосами лорда Малквиста.

Наконец девятый граф выпрямился.

— Похоже, сердце в порядке, — заключил он.

— Это не сердце, — сказала Джейн, — это грудь.

Говорила она очень серьезно.

— Я ничего не чувствую.

— Вы уверены?

— О да, знаете, не стоит носиться с такими идеями. В наши дни слишком много всего читают, вот что всему причиной.

Джейн встала, опоясала себя лифчиком, как ремнем, и повернула его задом наперед. Мун еще раз изучил ее ниспадающие волосы, лопатки, расцвеченные сине-белыми цветами груди, ягодицы, ноги и ступни. Груди скользнули вокруг тела и встали на место.

Джейн была готова расплакаться.

— У меня рак груди, — пожаловалась она Myну.

— Которой?

— Вот этой. Я чувствую уплотнение.

— Чепуха, — сказал девятый граф.

— Ее придется ампутировать, — прорыдала она.

— Куда одна, туда и вторая, — сказал девятый граф. — Асимметричное тело вульгарно и как тело, и как произведение искусства.

— О Фэлкон, вы чудовище! — весело рассмеялась Джейн.

«Мне плевать, мне просто плевать».

Джейн подняла платье и нырнула в него головой.

— Извиняюсь, — сказал Воскресший Христос.

Джейн взвизгнула и натянула на себя платье.

— Простите, — сказал, удаляясь, Воскресший Христос.

— Что это за коротышка в ночнушке?

Лорд Малквист открыл дверь и водворил Воскресшего Христа обратно в комнату.

— Не упоминайте его имя всуе, — сказал он. — Это никакой не коротышка в ночнушке. Это наш Спаситель, который вернулся. В ночнушке.

— Правда? — Она непонимающе посмотрела на него. — Похоже, у него за плечами трудные времена.

— Одни из труднейших, — подтвердил девятый граф.

— Найдите в вашем сердце прощение, ибо я говорю вам: грядет подведение итогов, исчисление грехов и возмездие за пределами понимания этой мирской юдоли, — сказал Муну Воскресший Христос.

Мун стоял, трясясь от бешенства. Он ударил Воскресшего Христа в челюсть. Воскресший Христос рухнул на постель и скатился с нее на пол.

— И давно ты подсматриваешь? — завопил Мун. — Когда ты последний раз мыл подмышки? Чего ты за мной таскаешься, кто ты, по-твоему, такой!

— Меня зовут Иисус, — ответил Воскресший Христос. — Можете бичевать меня, если хотите…

— Могу! Мне тут извращенцы не нужны! Что значит это надувательство? Давно ты мазохист? Отчего ты стал импотентом? Кто тебя сюда звал?

— Я Воскресший Христос, — сказал Воскресший Христос.

Мун вскочил на постель и метнулся через нее, стиснув руками шею Воскресшего Христа, притиснув того к стене. Воскресший Христос не издал ни единого звука, пока Мун тряс его за глотку с криком:

— Ложь! Ложь! Думаешь, я стану полагаться на тебя, я, опытный человек?

— Иисус, дорогой, не слушайте его, — посоветовала Джейн. — Нет у него никакого опыта, даю вам слово.

Мун выпустил его, но прижал своим телом к стене и прошептал:

— Меня постоянно предают. Я не верю в человека, а ты хочешь, чтобы я верил в Бога.

Когда Мун отступил от него, Воскресший Христос сполз по стенке, из его носа текла кровь.

— Бедняга, — сказал лорд Малквист, протягивая Муну свой надушенный платок, — полно, осушите слезы и перестаньте принимать все на свой счет. У всех нас есть право на покровителя, так что не завидуйте ему.

Мун затолкал кружева в рот и вгрызся в них, скрежеща зубами и высвобождая резкий аромат мускуса. Испарения душили его, и он вычихнул их через нос, извергнув масло из розовых лепестков.

— Будь здоров! — поздравила Джейн. — А теперь я попрошу вас всех удалиться, чтобы я могла надеть костюм для катания на лодке, если только вы не пообещаете не смотреть.

— Моя честь мешает мне обещать подобное, — ответил лорд Малквист. — Вставайте, ваше высочество, довольно тешить себя надеждами на муки.

— Он ведь никакое не высочество, правда?

— Семь раз отмерь, один раз отрежь.

— Я Царь Царей, — скромно сообщил Воскресший Христос. Он кое-как поднялся.

Джейн улыбнулась ему и подошла ближе.

— Мне до смерти хочется вас спросить, — сказала она, — что у вас под ночнушкой, ну, то есть вы так и ходите повсюду, а там ничего, как у шотландцев?

— Насчет шотландцев это неправда, — возразил лорд Малквист. — Они носят гульфики из шотландки и несколько слоев прочей одежды, включая водонепроницаемые комбинации до колен, чтобы отгородиться от тумана.

— Это абсолютная ложь, Фэлкон, — неожиданно резко сказала Джейн, — они голые. Это вопрос гордости, и гордецы ходят голиком. — Она стояла и смотрела на Воскресшего Христа через вуаль ресниц, тяжело дыша, прикусив нижнюю губу, пойманный в ловушку розовый язык выделялся на белом фоне. — Я знаю шотландцев, они не позволят с собой нянчиться. Они огромны. Это огромные мускулистые гиганты с мощными, напряженными мышцами, расхаживающие повсюду в своих килтах… — она плотно сжала ляжки, закрыла глаза, откинула голову — жрица, произносящая заклинания в жертвенной дымке, — в своих килтах своими огромными сильными ногами, бугристыми, как узловатая веревка, ставшими от ветра и солнца красно-коричневыми и твердыми, расставив ноги, они стоят на вершине холма, дует ветер, и их килты…

Она вдохнула сквозь зубы, и воздух тихо зашипел в теплой, омытой слюной устричной плоти ее рта. Ее руки разгладили павлиний блеск бедер, скользнули вверх, плотно прижавшись к животу, и вниз, волоча растопыренные пальцы через пах, ладонь к ладони вцепились, впились и углубились в ложбинку и разделились, туго обтянув ягодицы и спину шелком и собрав его на талии, и опять двинулись вверх, формуя грудную клетку, высоко подтолкнули груди и сплющили их в вырезе горла, пока два указательных пальца прослеживали струйку слюны на подбородке, вытекшую из-под навеса влажной губы, и втискивали кончик языка обратно в рот, обнажив острые белые зубы и погрузившись в рот до второго сустава.

Девятый граф поймал ее на лету.

— Джейн, с вами все в порядке?

— Чудесно, дорогой, просто чудесно. Можно мне сигарету?

Лорд Малквист уложил ее на постель. Ее рука нырнула в его карман за золотым портсигаром. Он открыл его, вертикально воткнул сигарету ей в рот и зажег. Она лежала смирнехонько. Четверть дюйма гелиотропа исчезла с первой затяжкой.

— Как вы себя чувствуете?

— Лучше, много лучше, дорогой Фэлкон.

Она радостно выпустила дым в сторону подозрительного и смущенного Воскресшего Христа.

— Это было чудесно, дорогой. Как вас зовут?

— Иисус.

— Ну конечно, дорогой, конечно. Ваши родители были верующими?

— Не ахти, — ответил Воскресший Христос.

— Ну, тогда они, наверно, были ужасные снобы. — Она отдала сигарету Муну. — Дорогой, ты не нальешь мне ванну?

Мун вытащил изо рта платок и протянул его лорду Малквисту.

— Оставьте себе, милый мальчик. Оставьте себе, если вы не против.

— А теперь на выход, дорогие, мне надо выбраться из этой одежды. Кто умеет делать коктейли с мятными сливками? Фэлкон, спуститесь вниз и выпейте коктейль.

— Миледи, мне и так тяжко сознавать, что я отправляюсь кататься на лодке в одежде, предназначенной для игорных столов. Я считаю, что пить мятные сливки в светло-голубом галстуке будет предательством всего, за что я ратую.

— А за что вы ратуете? — спросил Мун.

Девятый граф повернул голову и склонил ее так надменно, что мозг Муна просигналил «аристократ», и он понял, что это, возможно, первый прямой вопрос, который он задал графу о самом графе.

— За стиль, милый мальчик, — ответил девятый граф. — За стиль. Больше ничего не существует.

Джейн села.

— Дорогой, а что же вы можете пить в светло-голубом галстуке?

— Что-нибудь рыжеватое — быть может, желтое, возможно, темно-красное, — но уж никак не зеленое.

— Ну, цветов у нас много, так что спускайтесь вниз и смешайте тот, что вам по душе. И мне тоже смешайте. Я надену шелковый красно-черный костюм для катания на лодке.

— Джин, джин с тоником, водка, водка с тоником или чистый тоник. Красно-черный невозможно переплюнуть, а тягаться с ним вульгарно.

«Стиль?»

Мун сел на кровать и сгорбился, держа платок в одной руке и сигарету в другой, их ароматы легонько щекотали ему ноздри. Порезанная рука зудела, но кровь засохла. Свой платок он потерял неизвестно где.

«Все остальное существует. Реальность. Я ратую за реальность».

Это была совершенная неправда, он даже не знал, что это значит. Он ратовал за душевное спокойствие. За чистоту. За контроль, управление, порядок; за пропорциональность, превыше всего он ратовал за пропорциональность. Величины — объем и количество — должны быть пропорционально связаны с константой человеческого масштаба. Величины силы, пространства и предметов. Он напряг свой разум, подсознательно пытаясь перейти от абстрактного к конкретному, но наткнулся на нечто среднее, которым не смог пренебречь. Он мог только подпрыгивать по воле одного из многих неврозов — так чуть разболтавшееся в раме стекло в окне поезда тихонько дребезжит о сталь, пока Мун часами сидит рядом, сдерживаясь и ожидая, когда же оно разлетится вокруг него.

— Дорогой, поторопись, уже почти девять.

Мун увидел, что лорд Малквист и Воскресший Христос ушли.

— В чем дело?

— Я хочу раздеться, — сказала Джейн.

— Ну так валяй.

— Ты сказал, что нальешь мне ванну.

— Так в чем дело?

— Ни в чем.

— Давай я тебя раздену, — предложил он.

— Не глупи.

— Зубами.

— Какая необычная мысль!

— Держа руки за спиной, клянусь честью.

— Нет.

— Тогда ты раздень меня зубами.

— Что на тебя нашло?

— Я снедаем, — сказал Мун, — похотью.

— Ты отвратителен. Убирайся.

— Нет, — отказался Мун. — Я пришел заявить свои супружеские права. Я наконец пришел. Приготовься. — Он оскалил зубы.

Джейн взвизгнула и метнула в него пузырек духов, затем еще один, затем щетку для волос, пару пузырьков поменьше, несколько туфель и, наконец, золоченое зеркало восемнадцатого века, которое яростно разлетелось о его голову, словно стекло, вылетающее из окна поезда. Мун выдохнул, как будто все его тело было одним большим легким. Пружина распрямилась, пропорции восстановились. Он слепо покачивался в великом покое, рот открыт, ноги исчезли. Он понял, что именно положит миру конец.

III

Воскресший Христос ждал его в коридоре.

— Ваша честь.

Левая бровь Муна была влажной на ощупь. Когда он провел по ней тыльной стороной руки, она окрасилась кровью из пореза над глазом.

— Ваша честь, я вас чем-то подвел, а?

— Пожалуйста, не вини себя… Я хочу невозможного.

— Не на того напоролись? — спросил Воскресший Христос.

Мун изучил его лицо в поисках какого-нибудь пророческого намека, но грубые черты невинно выглядывали из волосяных зарослей.

— Думаю, да.

Он было двинулся дальше, но Воскресший Христос ухватил его за рукав:

— Сэр, у вас лицо порезано.

— Ничего страшного.

— Я бы не стал подниматься наверх в таком виде.

— Не стоит об этом.

— Понимаете, я собирался предложить вам работу.

— Работу?

— Конечно, и вы будете записывать интересные вещи — я воскрес и пришел в город, — разве это не важно записать?

— Сейчас я полностью загружен.

— Вы сможете стать пятым евангелистом, это как пить дать.

— Извини, — сказал Мун.

— Ну как хотите. Многие почтут это за честь.

— Надеюсь.

Мун посмотрел на пятно крови на бороде Воскресшего Христа, и его охватила жалость.

— Прости, что я тебя ударил, это вышло случайно.

— Совершенно верно, ваша честь, — с огромной благодарностью подхватил Воскресший Христос.

— Я хочу сказать, ты случайно заставил меня сорваться. Я злился вовсе не на тебя.

— А на кого?

— Не знаю, — признался Мун. — У меня есть список.

Воскресший Христос кивнул.

— На кого-то незнакомого, — сказал Мун. — Даже на неизвестного.

Он умолк и быстро прошел в ванную, закрыв дверь. Сломанный замок болтался на расщепленном дереве.

Оказавшись в безопасности, он дернул выключатель, и его тут же пронзил блестящий фаянс. Бок ванны обрушивался на него глыбой света. Унитаз, раковина и биде с китайскими улыбками склоняли плешивые головы. Мун рассмеялся над ними. Он открыл все краны и спустил унитаз. Вода хлынула и забурлила вокруг него, разбрызгиваясь из хромированной розы душа.

Силком затолкав их обратно в неодушевленные формы, он закрыл все краны, кроме горячего над ванной, и удовлетворенно опустился на закрытую крышку унитаза.

«Пятый евангелист, как пить дать. Мун, Матфей, Марк, Лука и Иоанн отправились спать на скрипучий диван. Матфей, Марк, Лука, Иоанн, Мун отправились спать в Рождества канун. Мун, Иоанн, Матфей, Лука и Марк отправились спать в общественный парк. (Воскресный хор детей, взывающий к мнемонике, которая сохранит живым мое имя в больших голых классах с приколотыми к стенам акварельными рисунками.) Матфей, Мун, Иоанн, Марк, Лука отправились спать в дом старика. (Очерченные крошеным мелом солнечные лучи, канонада крышек от парт, домой к ленчу и захват в свои руки штурвала, управляющего миром.) Если есть хлеб с маслом и пить чай в одно и то же время, вкусишь от детства. Ты помнишь, как безопасно было быть ребенком».

Туалетная бумага упала на пол и размоталась через комнату плоской лентой. Мун закрыл глаза, но безрукая-безногая груда в зимнем пальто ожила в его разуме и поползла через улицу, словно распоследнее насекомое. Окурок обжег ему пальцы и упал на пол.

Раздался резкий треск, и в дверном проеме появился смущенный девятый граф.

— О! Простите, милый мальчик.

— Ничего страшного, — ответил Мун. — Я просто наливаю ей ванну.

— Именно, друг мой, именно. На мгновение я подумал, что вы опорожняетесь, что бы это ни значило, — я так понимаю, это проделывают с наполненными сосудами, но, со своей стороны, заявляю, что совершенно ничего в этом не смыслю. Вы наверняка знаете, что Малквисты и прочие семейства равного нам стиля и происхождения выделяют и порождают путем умственного процесса, секрет которого передается в крови.

— Нет, не знаю, — признался Мун.

— Естественно, мы об этом не распространяемся. Вы забыли заткнуть пробку.

Лорд Малквист наклонился к ванне. Вода зашумела в другой тональности. Мун бесцельно поднялся со своего сиденья. Лорд Малквист занял его место.

— Благодарю вас, милый мальчик. Вы порезали себе лицо.

Мун посмотрелся в зеркало над раковиной. Открыл горячий кран, но вода не потекла, поскольку набиралась ванна. Он смыл кровь холодной водой и промокнул рану платком лорда Малквиста. После этого порез выглядел не так страшно, но его жгли духи.

— Ваша жена говорит, что вы пишете книгу.

— Да, работаю над одной, — признался Мун.

— Очень рад это слышать. Я тоже пишу одну: небольшую монографию о «Гамлете» как об источнике книжных названий — тема, которая ни в малейшей степени меня не интересует, но я хотел бы оставить после себя тонкий и бесполезный томик, переплетенный в телячью кожу и заложенный ленточкой. Я поиграл с идеей написать о «Шекспире» как об источнике книжных названий, но это было бы трудоемкое предприятие, итогом которого стал бы пухлый громоздкий предмет… Пусть лучше моя книга будет непрочитанной, чем неизящной, понимаете? Вам легко пишется?

— Пока что нет, — ответил Мун. — Я еще не собрал материал.

— А меня это ужасно тяготит. Моя проблема заключается в том, что я не заинтересован ни в чем, кроме себя. А из всех литературных жанров автобиография — самый дешевый. Я становлюсь гораздо счастливее, вкладывая свое «Жизнеописание» в ваши руки.

— Зачем вы ее пишете? — спросил Мун.

— Я вам объясню, милый мальчик. Долг художника — оставить мир украшенным каким-нибудь пустячным и совершенно бесполезным орнаментом. Я не хочу, чтобы обо мне говорили, будто я был всего лишь элегантный бездельник. А зачем вы пишете книгу?

— Я люблю записывать, — сказал, поразмыслив, Мун.

— Да, но почему история мира?

Мун задумался. Поначалу он вовсе не собирался писать историю мира, он всего лишь хотел исследовать свою собственную историю и причины, которые ее определяли. Остальной мир вторгался цепной причинно-следственной реакцией, бесконечность которой приводила его в ужас; его преследовало видение миллиардов скрытых взаимосвязанных вещей, ведущих к простейшему действию, видение себя самого, поправляющего галстук, что было результатом последовательности действий, уходящей в предысторию и начавшейся со сдвига ледника.

— Лично я, — заявил девятый граф, — считаю, что вы избрали неверный путь.

Мун смотрел, как его отражение в зеркале вытирает со лба кровь.

— Какой, в конце концов, смысл такого труда? — вопросил девятый граф.

«Смысл такой, что если пять путешественников на дороге между Лимой и Куско будут переходить мост короля Людовика Святого,[7] когда он обрушится, а ты хочешь узнать, случайно или осмысленно мы живем и умираем, и по этой причине решишь рассмотреть жизни этих пяти путешественников, дабы выяснить, почему это произошло именно с ними, а не с кем-нибудь еще, то надо быть готовым вернуться в Вавилон, ибо все уходит корнями назад, к началу истории мира».

Но сказал он следующее:

— Мне нравится писать о чем-то, что имеет края, где оно останавливается, а не продолжается дальше и не становится чем-то еще. — Что тоже было правдой.

— Боюсь, вы добром не кончите, милый мальчик: у вас диковатый взгляд. Вы должны научиться у меня, что нельзя принимать все на свой счет. Я чувствую прилив назидательного настроения — записная книжка у вас при себе?

Тут Мун вспомнил:

— О\'Хара негр?

— Полагаю, нечто в этом роде.

— Но какой негр?

— Ну, милый мальчик, негр есть негр, вы так не считаете?

— Нет, — ответил Мун.

— Вообще-то я не верю в тонкие различия, если только они не касаются меня лично. Какой именно негр О\'Хара, для меня ничего не значит. Скажем, что он негр-кучер. — Он доверительно наклонился к Муну. — Если честно, я положил глаз на кучера цвета бледной слоновой кости, потому что представлял его в иссиня-черном и полагал, что это будет довольно эффектно, понимаете, но тот, на кого я имел виды — бледный, как лилия, мальчик с чудесным характером, — боялся высоты. Как только он оказывался на козлах, то начинал плакать и у него шла носом кровь, к чему я вовсе не стремился, — это же все равно что разъезжать по городу в компании плаксивого индейца. А потом я сообразил, что чернокожий будет вполне прилично смотреться в горчичном одеянии, и повысил О\'Хару до его нынешней должности, и все бы ничего, если бы только лошади не пытались чуточку больше его понять. Ему, разумеется, придется оставить этот пост… Уж не знаю, кто будет следующим. Вы не считаете, что какой-нибудь китаец будет выглядеть слишком желтым в черном с серебром?

— Но О\'Хара… я хочу сказать, что вы из него делаете… например, то, как он говорит?… все выходит наперекосяк, понимаете, я пытаюсь уловить… Он действительно католик, или иудей, или кто?

— Ну вот опять вы взялись за свои тонкие различия…

— Но на самом деле никто так не говорит, это непоследовательно.

— Разумеется, ведь он же негр, не так ли?

— Африканский?

— Нет-нет, он ирландский негр, — ответил девятый граф. — Мой отец выиграл его в Дублине на конской выставке.

— Выиграл?

— В нарды у печально известного графа Силлены. Разумеется, тогда он был немногим старше юнца.

— Сколько ему сейчас?

— Сейчас он уже умер.

— О\'Хара?! — чуть ли не в слезах воскликнул Мун.