Доминик Сильвен

Когда людоед очнется

Шел я как-то мимо леса, Совы там кричат: «Ух! Ух!» Я-то сразу догадался: «По башке ему — бух-бух!» А я раз — и был таков! Шел я как-то мимо леса, Дятлы там стучат: «Тук! Тук!» Я-то сразу догадался: «Посади его в сундук!» А я два — и был таков! Акадийская^[1] считалка
*

Пряный аромат магнолий напоил Хармони-стрит благоуханием, но девушка чувствовала только запах перегара, которым разило от паршивого коротышки, притиснувшего ее к стенке фургона.

— Ты, больной, отвали!

— Куда ж мне без сиделочки вроде тебя!

Она не верила своим ушам. На что рассчитывает средь бела дня вонючий хорек в гавайке, да еще и росточком с Микки-Мауса? На севере зловещей горой клубились лиловые грозовые тучи, но прямо над Гарден-Дистрикт солнечный столб, пробив свинцовое небо, припекал белые виллы. Из-за оград доносились обрывки музыки, голоса ребятишек, матерей семейств и нянек.

— Пойди проспись, не то я весь квартал переполошу.

Справа от нее шевельнулась чья-то тень:

— Детка, ты всерьез думаешь, что в этом квартале богатеев кому-то есть до тебя дело?

Она обернулась. Второй был заметно выше первого: не моложе сорока, в мятом костюме и черной рубашке со светлым жестким воротничком, как у проповедника, он смахивал на служителя дьявола. Она вспомнила, как ее приятель Ронни отметелил типа, пытавшегося стырить его куртку. Нацелившись хорьку прямо в лоб, она изо всех сил боднула его. И удрала, чувствуя, как из глаз снопом сыплются искры.

— Езекия! Она меня башкой ударила!

— Хорош ныть, лови ее. Я подгоню тачку, и мы ее заарканим.

Ноги несли ее сами. Сердце колотилось как бешеное, горло перехватило так, что она ощутила привкус собственной крови. И тут впереди возникла темная громадина. Девушка едва в нее не врезалась. Откуда ни возьмись, перед ней встал великан с рожей и грудью гризли. И каким-то воющим орудием в руках.

Гром прокатился над озером Понтчартрейн.

Это конец, подумала она, я еще могу наподдать хорьку, но куда мне против гризли, к тому же с бензопилой. Гарден-Дистрикт — вовсе не шикарный и безопасный жилой квартал. Это последний круг ада, которым заправляет троица демонов.

Человек-гризли бросился на нее с ревом, заглушившим вой пилы. Она лишь застонала, когда он поравнялся с ней. Но он погнался за хорьком, поспешно отступавшим к обшарпанной открытой машине. Проповедник прямо с места запрыгнул внутрь и попытался завести мотор. Вдали сверкнула молния. Карлик нырнул в машину рыбкой, что-то промычал, засучил ногами в зеленоватых штанах и застыл, словно пучок лука-порея, приложившись головой о стенку. Пила впилась в шину. Проповедник рванул было из машины, но двуногая зверюга, которую так и распирало от жира и мускулов, оказалась слишком близко. Визг пилы оборвал нечеловеческий вопль проповедника.

— Черт, так не бывает, — выговорила девушка.

Теперь она видела только спину гризли, подрагивающую в такт пиле. До нее доносились завывания лезвия, кромсавшего плоть, слишком податливую для этого жестокого мира.

Окончив резню, гризли обернулся к ней, подмигнул и спросил, как она. И тут она обнаружила, что проповедник все еще жив, но его вырвало прямо на жилет. Великан воспользовался телефонной будкой, чтобы вызвать полицию и пояснить, что он прихватил двух отморозков, пытавшихся изнасиловать девушку, — одного недомерка и зверя покрупнее.

— Я Брэд Арсено, — представился он, вешая трубку. — А тебя как звать?

— Ингрид.

— Ингрид, а дальше как?

— Ингрид Дизель.

— Не похоже на французскую фамилию.

— Я родилась в Калифорнии.

— А живешь в Новом Орлеане?

— Мы с родителями только что переехали.

— Здесь не каждый день такое творится.

— И на том спасибо.

Первая капля дождя упала ей на плечо. Вторая шлепнулась на нос. Она стерла ее пальцем и посмотрела на небо, готовое прорваться ливнем.

— Ну, сейчас хлынет, пойдем спрячемся от дождя до приезда легавых, — решил Брэд Арсено, показывая на автобусную остановку. И обращаясь к проповеднику: — Ты, не вздумай рыпаться, а не то сделаю из тебя бифштекс по-татарски. Усек?

— Ноу проблемо.

— Говори «да, сэр», дурья башка!

— Да, сэр.

— Так-то лучше, дурья башка.

Ингрид с Брэдом укрылись на автобусной остановке. Пила возле скамейки крутилась все медленнее.

— Лет-то тебе сколько?

— Скоро пятнадцать.

— У тебя ведь не будет психологической травмы, а? Было бы обидно.

— Я постараюсь.

— А чем ты вообще занимаешься? Небось учишься в школе?

— Ну да. А ты?

— Я садовник.

Тугие серебристые струи обрушились на крыши вилл, на навес, на исполосованную пилой машину. У проповедника волосы прилипли к лицу, костюм блестел, будто перья галки, штанины хорька стали бутылочно-зелеными. А человек-гризли улыбался, и пила урчала у его ног, словно кошка.

*

— Не вздумай работать без рукавиц. Виданное ли дело!

— Мне жарко, Брэд.

— Еще столбняк подцепишь.

— У меня прививка.

— Надень-ка эти рукавицы.

Ингрид послушалась и снова принялась наваливать в тачку ветки дуба, которые Брэд искусно обрезал своей верной пилой. Закончив, она вытерла лоб и залюбовалась Магнолия-холлом. В жизни она не видела такой старинной и красивой усадьбы. Брэд рассказывал ей, что усадьба построена в 1852 году по распоряжению достопочтенного Тревора Дешанеля, полковника, который, несмотря на свое грязное ремесло, обладал отменным вкусом и средствами. Белое здание из кипариса с дорическими колоннами, опоясанное балконами из кованой стали, красиво выделялось на фоне зеленого сада, который с любовью возделывал его штатный садовник.

Разумеется, здесь над всем царили полчища сочных магнолий, но божество природы словно посыпало парк волшебным порошком: в каждом его уголке на свет рвалась роскошная, хотя и несколько буйная растительность, которую приходилось укрощать, чтобы она не поглотила всю усадьбу. Пышные лиловые и беловато-кремовые клематисы обвивали высокую черную решетку ограды. Могучие лавры высились среди зарослей форситий и азалий. На широкой подстриженной лужайке, спускавшейся к окаймленному лысыми кипарисами пруду, где распускались кувшинки, ирисы, гиацинты и водяные лилии, то тут, то там росли пальмы.

Шерман Фрэзер купил усадьбу у одного кардиолога в 70-х годах, когда его фирма, «Фрэзер Реалити», приносила рекордные прибыли. Начав с маленького агентства по торговле недвижимостью, он создал одну из самых процветающих компаний в Новом Орлеане. Но в последнее время заметно сдал и все чаще уступал бразды правления своему единственному сыну. После смерти Элеонор Фрэзер, матери Бена, отец и сын жили в просторном доме вдвоем.

Брэд и Бен познакомились еще в ту пору, когда Шерман был простым служащим, а папаша Брэда — сержантом в полицейском участке того же рабочего квартала. Мальчики оставались друзьями с первых совместных рыбалок в протоке до последних вылазок в джаз-бары во Французском квартале. Само собой, Бен был в десять раз богаче Брэда, но он считал делом чести рекомендовать клиентам маленькое предприятие своего массивного товарища.

*

Со времени своего спасения Ингрид проводила в Магнолия-холле уик-энды, приобщаясь к законам растительного мира и пению попугаев.

— Идем перекусим под Великаном, — объявил Брэд, снимая рукавицы и затыкая их за пояс.

Ингрид не заставила себя просить. Она возилась в саду с раннего утра и успела проголодаться. Открыв рюкзачок, она достала картофельный салат с укропом и тыквенный пирог, приготовленные матерью, а напоследок — горсть вишен.

Великан, величественный кипарис весьма почтенного возраста, весь зарос испанским мхом и был населен целым племенем попугаев. Иной раз, когда садовнику взбредало в голову присоединиться к ним, он на удивление легко забирался на кипарис и мог сидеть там часами. Может, взгромоздившись на свое мифическое хвойное дерево, он беседовал с птицами, облаками или богами растительного мира? Ингрид никогда об этом не допытывалась: у нее были дела поважнее, чем приставать с расспросами к человеку-гризли, вольному, как душистый воздух, как маренгуен или уауарон.^[2]

Они разложили припасы на клеенке в тени могучего Великана. Вовсю стрекотала саранча: прав был Брэд, называя этих тварей «чертовыми кузнечиками». Ингрид взяла крутое яйцо, а Брэд — порцию салата. Они жевали молча. Их блаженный покой нарушило урчание мотора. Ингрид отряхнула футболку от налипших веточек.

— Чего ты улыбаешься?

— Стоило Бену появиться на горизонте, как мадемуазель принялась прихорашиваться. Ох уж эти девчонки!

Было из-за чего отряхиваться от веточек и всех временных несовершенств, ведь одного присутствия Бена Фрэзера хватало, чтобы прогнать истому, которая наступает к концу пикника, и нарушить покой садов и парков. Глаза у него такие голубые, что волосы кажутся еще темнее, а манеры лощеные, словно глянцевые листья магнолии. И даже костюм не делает его похожим на старого нотариуса. Сегодня на нем был темно-серый костюм в светлую полоску и ослепительно белая рубашка. Галстук он снял, и теперь он торчал у него из кармана.

Он скинул пиджак, уселся на траву и взял кусок пирога. Потом рассказал им, как долго пришлось уламывать капризную покупательницу: ей, видите ли, не нравился прямоугольный бассейн в саду чудесной виллы на Мелроуз-Драйв. Она бы предпочла бассейн в форме фасолины. Явилась она в сопровождении дочерей и собак и позволила своим четвероногим оросить хозяйскую коллекцию бонсай.

— Так она все-таки купила виллу? — спросил Брэд.

— Купила, и я рассказал ей, что знаком с замечательным садовником. Сад ей нравится не больше, чем форма бассейна. Она хочет вырубить кипарисы.

— Я садовник, а не палач, — возмутился Брэд.

Ингрид наблюдала за Беном. Она не очень-то разбиралась в мужчинах, но ей казалось, что этот веселится через силу. Он рассказал им историю о вздорной покупательнице, чтобы не портить пикник и подстроиться под их настроение. Но похоже, сам предпочел бы молча любоваться садом. Впрочем, этим он теперь и занялся.

*

Когда Бен вернулся на работу, девушка набралась храбрости и спросила, почему у его друга нет невесты. Брэд молчал, так что она пожалела о своем любопытстве.

— Я суюсь не в свое дело…

— Да нет… На самом деле у Бена была невеста.

— Была?

— Джулия. Джулия Кларк. Она пропала в январе. С тех пор никто ничего о ней не слышал, но ее родители не дают полицейским покоя. Мало того, они ведут себя просто по-свински. Папаша Джулии намекнул полицейским, что Бен причастен к исчезновению его дочери.

— Вот мерзавец!

— Наоборот, его легко понять. Старик Кларк не нашел ничего лучше, чтобы не свихнуться. А вот жена сидит в четырех стенах. Должно быть, прислуга разболтала, но люди поговаривают, что она похожа на привидение. Отец Джулии еще суетится, но на самом деле его душу гложет та же тоска. Знаешь, наш город красив, но жесток. Хотя ты уже сама в этом убедилась.

На одной из нижних веток Великана Ингрид увидела ворону. Вскоре к ней присоединилась еще одна, потом третья. Их привлекли остатки пикника. Погрузившись в свои мысли, садовник не замечал их. Ингрид собрала припасы в рюкзак. Брэд вынул из бумажника фотографию:

— Вот, это Джулия.

Полненькая красивая девушка со светлыми глазами и длинными белокурыми волосами стояла между Беном и Брэдом. Они обнимали ее за талию. Ингрид вернула снимок. Брэд поднялся и направился к пруду. У нее на языке вертелось столько же вопросов, сколько было веток в тачке, но она оставила его в покое.

*

К вечеру, поработав на славу и извозившись в земле, Брэд и Ингрид по очереди приняли в подвале душ. Пришло время со всеми предосторожностями проникнуть на безупречно чистую кухню Люсинды, прислуги Фрэзеров, и раздобыть чего-нибудь прохладительного. Брэд нашел в холодильнике кувшинчик домашнего лимонада. Они смаковали его перед выходящими на крыльцо широкими окнами. «Тойота» Бена стояла на обычном месте, но за ней была припаркована открытая малолитражка. Брэд и Ингрид услышали голоса. Бен и его собеседница говорили на повышенных тонах: он старался сохранять спокойствие, зато его гостья едва сдерживалась. Ингрид ее голос показался ломким, как у подростка.

— Не забывай, что я тоже Фрэзер!

Они вышли на крыльцо. Гостья явно переусердствовала с макияжем, так что ей удалось состариться на целую неделю: она выглядела девчонкой, разыгрывающей из себя взрослую. Ее треугольное личико почти скрывали огромные солнечные очки и афроприческа цвета карамели. Декольтированное платье, босоножки на платформе, сумочка с блестками, сверкающая как солнце, — все эти ухищрения не могли скрыть ее худобу.

Бен неторопливо вышел за ней, спрятав одну руку в карман, а в другой держа бокал, вероятно со скотчем.

— Опять эта чокнутая притащилась, — проворчал Брэд.

Девушка прижалась к Бену и поцеловала его в губы, прежде чем ему удалось вырваться. Он оттолкнул ее. Процедив какую-то колкость, она села в машину, зажала в губах сигарету и склонилась над бардачком с улыбочкой, не предвещавшей ничего доброго.

Брэд резко выпрямился. Девушка целилась в Бена из пистолета.

— Шарлиз, прекрати! — крикнул он.

Она уверенно держала пистолет. Бен покачал головой, словно осуждая подобные ребяческие выходки.

— А ты, жирный пьянчуга, закрой пасть, — сказала она, направляя дуло себе в лицо.

Пистолет оказался зажигалкой, от которой она прикурила. Включила зажигание, и ее профиль скрыла струя дыма. Ловко развернувшись, она погнала машину по подъездной аллее к воротам.

Бен прочел плохо скрываемый вопрос в глазах Ингрид:

— Шарлиз — моя единокровная сестра. Отец рассказал мне о ней в прошлом году. При жизни мамы такое признание было бы немыслимым.

Впервые Ингрид заметила отзвук горечи в его голосе. Всего лишь каплю. И хотя его дыхание отдавало скотчем, а сам он был печален, Бен оставался самым элегантным мужчиной в мире. Возможно даже, благодаря этой печали.

— Из-за чего она так рассердилась?

— Она хочет войти в совет директоров «Фрэзер Реалити». Я ей объяснил, что сперва ей придется подучиться, а потом начать с более скромной должности.

— А что говорит Шерман? — поинтересовался Брэд.

— С тех пор как мой отец открыл для себя радости гольфа, его уже ничто не беспокоит, он уверяет, что это успокаивает лучше дзен-буддизма. Кстати о релаксации: как насчет того, чтобы порыбачить завтра утром в протоке? И ты тоже приходи, Ингрид.

— Только не слишком рано! — воскликнул Брэд, крепко хлопнув друга по спине. — А я-то думал, мы больше не сунемся в чертову протоку!

Ингрид всегда считала рыбалку одним из самых скучных занятий в мире, вроде вышивания или коллекционирования марок. Но ловить рыбу в обществе Брэда и Бена — совсем другое дело. Дома она не могла отделаться от мыслей о сегодняшней стычке. Брэд не пил ничего крепче лимонада. Почему же та девушка обозвала его пьянчугой? Засыпая, она вообразила, как вместе со своим другом-садовником взбирается по зеленому Великану, раздвигая вьющийся испанский мох и вспугивая попугаев, чтобы разорвать кружево облаков и слиться с небом, а потом склониться над изумрудными просторами Садового района. Оттуда Магнолия-холл казался лишь крохотным кубиком.

1

Стаканчик белого, выпитый у Зазы, оставил во рту приятное послевкусие, и Ману насвистывал, входя в северные ворота Монсури, когда навстречу ему попалась парочка джоггеров. Какого черта они здесь бегают, потея, как тюлени, одержимые своим брюшным прессом? Как бы ему хотелось, чтобы в этот утренний час парк принадлежал ему одному. Но он спохватился: ни к чему невеселыми мыслями портить столь славное начало дня. В туях копошились воробушки, сорока прихорашивалась на самой красивой ветке пурпурного бука, система автоматической поливки разбрасывала там и сям звенящие струйки, и дивный влажный аромат плавал в воздухе, так что Ману казалось, что он заново родился. Он пошел по тропинке вдоль линии скоростного метро. Распускавшиеся у ограды розовые кусты благоухали. Он осмотрел пышущие здоровьем почки мужской особи гинкго билоба. Чудо-дерево, способное выдержать что угодно: сильные холода, затяжные дожди, нашествие паразитов. По слухам, этот вид пережил Хиросиму и человеческий вандализм.

— Привет, Коидзуми! Все пучком, парень? Ну еще бы, ты, как всегда, в отличной форме.

Ману не только беседовал с любимыми деревьями, он к тому же усвоил привычку давать им имена, заимствуя их из мира политики. Спортсмены-тюлени и прочие разношерстные зеваки, заслышав его монологи, смотрели на него жалостливо, словно на умалишенного, что, впрочем, ничуть его не смущало. Скорее наоборот.

Он отправился проведать Тони Блэра. Девонширская яблоня плохо перенесла зиму. Прослушав ее листочки, Ману пришел к выводу, что, хотя Тони знавал лучшие времена, он явно идет на поправку. На станцию с обычным грохотом прибыл поезд скоростного метро, чтобы снова, заскрежетав колесами, тронуться в путь. В звуках парка Монсури чего-то не хватало. Слышалось только пение птиц и гул уличного движения неподалеку. А ведь должна еще разноситься победная песнь пилы для обрезки деревьев. Ману поспешил туда, где росли каштаны. Де Голль нуждался в основательной стрижке. Как, впрочем, и Миттеран, Ширак, Помпиду, Жискар и остальные. Он не удостоил взглядом «арт-объекты», которые уродовали его парк. Уполномоченный по культуре решил осквернить Монсури ордой пугал, созданных пронырами, которые величали себя художниками, хотя их дарования проявлялись преимущественно в выколачивании субсидий, но добрым людям радости не приносили. Безобразные конструкции из всякой дряни, словно подобранные на свалке, никого не пугали, а что до дроздов, те просто смеялись им в лицо. Скорее они вызывали желание пойти куда-нибудь подальше и поискать там травку позеленее.

К своему изумлению, он обнаружил Малыша Луи и Жана-Кристофа развалившимися у водопада. Пугало из ржавых консервных банок пялилось на них с самым идиотским видом.

— Эй вы, подъем! Если еще не заметили, вас ждут не дождутся работа и ветки.

— А мы ждем Бернара, — отвечал Жан-Кристоф с видом молокососа, которого во время первого причастия застукали за распитием церковного вина.

— «Мы ждем Бернара», — передразнил его Ману. — А зачем?

— С какой радости нам вкалывать больше его? — возразил Малыш Луи своим привычным тоном кузена начальника.

— Мне нравится твой ход мысли. А если Бернар заболел, вы так и будете ждать, пока каштаны, словно кошки, сами на себя наведут красоту?

— Ну ладно, сейчас начнем.

Малыш Луи и в самом деле родственник Блеза Макера и иной раз этим пользуется, но он неплохой парень, хоть и размазня. Ману наблюдал за этими шутами, пока они надевали на себя снаряжение, не позволявшее свалиться с каштанов, а потом направился к сараю с инструментами, размышляя, куда же запропастился их товарищ. Несмотря на свое сходство с гориллой, Бернар работы не боялся, и хотя он никогда не порол горячки, это не мешало ему работать за троих Малышей Луи. Если не за четверых.

Погрузившись в свои мысли, Ману миновал Ганди и Горбачева, даже словечком с ними не перемолвившись. Дверь сарая была приоткрыта, и он ускорил шаг. Кто-то взломал замок. Он обнаружил на скамье грузное тело, услышал раскатистый храп и приблизился к спящему. Это был Бернар. Вокруг стоял запах перегара, способный пробудить катакомбы под Монсури. Ману сжал его плечо, потряс, похлопал по щекам. Бернар захрапел пуще прежнего. Что все это значит? Никогда еще гризли не вел себя как забулдыга. Он всегда первым брался за лопату или пилу для обрезки деревьев. Ману вышел из сарая и, обнаружив у себя на ладони красные следы, принюхался. Не похоже на краску или удобрения. Тогда он вернулся к Бернару и не без труда перевернул его на спину. Лицо у того было расцарапано, словно он сцепился с мартовским котом.

Душераздирающий крик заставил Ману вздрогнуть. Женский крик.

Он бросился на шум. Рядом с высоким Кеннеди и вооруженным вилами чучелом из йогуртовых упаковок джоггеры окружили Малыша Луи и Жан-Кристофа. Само собой, эта парочка не упустит возможности подольше отлынивать от работы. И ни одного сторожа в поле зрения. Один из тюленей-спортсменов успокаивал девушку в шортах.

— Черт возьми, что происходит? — вскричал Ману, выведенный из себя тем, что все будто сговорились испортить ему чудесное утро.

И тогда он разглядел туфлю, валявшуюся под секвойей dendrum gigantum.

Он обогнул долговязого Кеннеди. Лужайка плавилась под слепящим солнечным светом, и, вытянувшись, в этом сиянии лежала девушка. Иссиня-черные волосы, в лице ни кровинки, фиолетовые губы, нос и уши в пирсинге, футболка с черепом, кожаные браслеты с заклепками, одной туфли не хватает. Ману подумал об эпилептическом припадке, вспомнил, что нужно поскорее запрокинуть ей голову, чтобы не запал язык. А потом понял, что мозг изо всех сил пытается убедить его, будто девушка еще жива. Ноги подкосились, так что пришлось уцепиться за вилы дурацкого чучела. Глаза умершей остекленели. Он заставил себя коснуться ее предплечья: оно оказалось твердым и холодным, словно камень. Весь дрожа, он вернулся к зевакам, изо всех сил стараясь держать голову прямо.

Саша Сильвер

— Ману, что делать-то будем? — запинаясь, спросил его Жан-Кристоф.

Меня зовут «Бендер»

— Иди к сторожам, скажи, чтобы вызвали легавых.

Мемуары мошенника

— У меня есть телефон, — предложил один из джоггеров. — Я сам могу позвонить.

Ману заставил себя думать. Стаканчик белого, выпитый у Зазы, этому не способствовал.

— Нет-нет, мы не должны разбредаться, это может все запутать, надо соблюдать правила, сторожа — представители правопорядка, будем действовать через них, это необходимая инстанция, иначе все обрушится на нас, садовников, и с такой высоты, что мало нам не покажется: камнями закидают, как в старину.

Ману попятился, делая вид, что он тут ни при чем, а потом бросился к сараю с инструментами. Его терзало дурное предчувствие. А пока он был готов на все, чтобы разбудить Бернара. Окунуть его головой в тазик с гуано, сунуть нашатырь под нос, уколоть вилами и проделывать это столько раз, сколько потребуется.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: использование на практике способов заработка, приведенных в повести, может повлечь за собой применение ст. 159 ч. 1 и 2 Уголовного Кодекса Российской Федерации с лишением свободы от 2 до 10 лет.
2

Все четверо были в плотных комбинезонах, но только судмедэксперт и его ассистент — в защитных шлемах с козырьком. Лейтенант Николе страдал от жары, однако старался выглядеть спокойным и сосредоточенным, как его шеф. Ему еще не случалось вдыхать смрадный воздух Института судебной медицины в такую рань. Саша Дюген горы свернул, чтобы ускорить вскрытие, но свободное время нашлось только в шесть часов утра.

Николе хотелось одного: чтобы все поскорее закончилось. К несчастью, древний медэксперт Арман Дювошель, которого шеф хорошо знал и щадил, не любил суетиться. Он подтвердил, что жертва не подвергалась сексуальному насилию, а потом долго дивился неповрежденным венам и носовым пазухам рокерши, жившей в захватившей пустой дом общине и увлекавшейся вампирским макияжем, неторопливо изучал бледное, все в пирсинге лицо.

Если ты волк — пойди и возьми, что хочешь. Если ты овца — сиди и жди, когда возьмут тебя. (Народная чеченская поговорка и девиз спецназа)
— Тебе не кажется, Саша, что эта девица похожа на ночь в полнолуние?



Людовик Николе отнес это неожиданное лирическое отступление на счет весны. Впрочем, замечание никак не подействовало на его шефа. Со слабым вздохом Дювошель раздвинул накрашенные фиолетовой помадой губы, посветив лампочкой, осмотрел полость рта, покопался внутри жутким на вид металлическим инструментом и извлек какую-то белесую полоску. Поддавшись общей атмосфере, Николе подумал о лунном луче. И тут же мысленно дал себе пощечину. Меня как-никак зовут Людовик Николе, а не Артюр Рембо, я легавый, а не какой-нибудь прóклятый поэт,^[3] чтоб ему пусто было!

— Фрагмент пластикового пакета, — определил патологоанатом. — Края ровные — вероятно, отход производства.

— Если найдем пакет, возможно, удастся определить отпечатки, — подхватил Дюген. — Как, по-твоему, на нее напали?

— Сзади, если судить по следам на шее. Ей на голову накинули пластиковый мешок, а его ручки затянули на затылке и ждали, пока она задохнется. Это могло продолжаться какое-то время.

Пролог

Дювошель попросил ассистента помочь ему перевернуть тело и показал гематомы на внешней стороне рук.

— Ее повалили на живот, и убийца коленями прижимал ей руки.

— Мужчина?

Меня зовут Бендер. Нет, это не имя, не фамилия, тем более не отчество. Это прозвище, погоняло, кликуха — называйте, как хотите. Для меня же это образ жизни. На сегодняшний день я — очень состоятельный человек. Сколько у меня миллионов баксов, марок и других тугриков вроде рублей — даже сам точно не знаю. Рассованы по всему миру где попало — банки, акции, заводы, фирмы, газеты, казино. Но самое интересное не в том, что я поднялся из грязи в князи. В том, что вся эта прорва денег заработана надувательством, обманом или попросту разводом и кидаловом. Я — профессиональный мошенник, или по-блатному, фармазон. Только не надо думать, что я потомственный негодяй и сволочь! Человек делает себя сам в процессе жизни, если это можно назвать жизнью…

— Или решительно настроенная женщина.

— Убийца был один?

— Если у него и был сообщник, он довольствовался ролью простого наблюдателя. Бедняжка не отличалась крепким сложением, но она отбивалась, я нашел следы земли и травы на ее одежде. Из-за того, что ее прижали к земле, под ногтями наверняка осталась почва, но если удастся откопать хотя бы следы ДНК, Саша, можешь считать, что тебе крупно повезло. Ладно. Поверхность тела мне больше ничего не расскажет, попробуем обратиться к внутренностям.

Людовик Николе вынужден был признать, что дорого бы заплатил, чтобы предстоящий час уже остался позади. Дювошель нестерпимо медленно опустил защитный козырек. Он собирался сделать большой продольный разрез от шеи до лобка. И раскрыть тело, будто отравленный плод, пришло в голову Николе. Он снова задумался об этом извержении метафор, которое, очевидно, выдавало его слабость, и взглянул на шефа, пытаясь зацепиться за что-то реальное. Саша Дюген отступил на шаг, по-прежнему скрестив руки и храня сосредоточенное выражение лица.

*

Шаловливое солнце окрасило площадь Маза в желтоватый цвет. Не сговариваясь, они двинулись к Сене: перед глазами на столе из нержавейки все еще лежало бескровное тело тщедушной девушки, страдавшей легкими шумами в сердце, никогда не рожавшей. Тело без шрамов, татуировок, короче, без прошлого — настоящая головоломка, думал Николе, хотя не похоже, чтобы это отсутствие особых примет хоть как-то смущало шефа.

Никогда никого не убив, неисчислимые тысячи людей я развел на различные суммы. За свои проделки я не сидел на зоне, не парился в СИЗО. Много зэков сидят в тюрьмах по смехотворным причинам. Украл банку огурцов у соседа, — получил пять лет. Спрашивается, за что? Если бы мне приписали все провинности, пришлось сидеть бы до окончания всех времен многие тысячи лет. Дело в том, что подобные мне вообще очень редко несут наказание в силу того, что находятся над системой. Любой законодательной системой руководят обыкновенные людишки со своими слабостями и недостатками. Кого-то можно купить, кого-то запугать или шантажировать. Парадокс — мелкие воры могут сидеть за свои проступки всю жизнь, а настоящие крупные фигуры не сядут никогда. Это потому, что система законов и создана для мелкой сошки, а для «крупняка» не придумали еще… И вряд ли придумают!…

Река перекатывала могучие охряные волны, ветер доносил запах водорослей вперемешку с уличными испарениями, и все-таки воздух казался бодрящим по сравнению с вонью, насквозь пропитавшей Институт судебной медицины. Николе принял таблетку для пищеварения и прислушался к телефонному разговору Дюгена с молодым Ферне. Шеф приказал ему опросить всех окрестных продавцов, которые упаковывали покупки в белые непрозрачные пакеты, и проверить урны в парке. Затем он с довольным видом отсоединился.

— Ферне говорит, что звонил главный садовник Монсури, Блез Макер. Один из его двадцати пяти подчиненных не вышел на работу.

Не будем торопить события, расскажу все по-порядку. Родился я в начале семидесятых в провинциальном крупном городе в самой обыкновенной семье инженеров. Папа с мамой дали обычное имя Олег, наградили фамилией Городецкий. Детство беззаботное протекало, как и у многих — в убогих дворах не по времени быстро постаревших домов. Казалось бы, счастливые времена всеобщего равенства и благосостояния! Родители уже тогда начали мотаться по разным дальним стройкам, видел я их редко, но деньги высылали регулярно. Поэтому бабушка во многом меня баловала. Но это всего лишь видимость — уже в соплячьем возрасте я наблюдал, что другие дети ходили в модных заграничных шмотках, жевали что-то вкусное из ярких оберток, из детсада их забирали на больших красивых “Волгах”. Первые сомнения по поводу справедливости жизни возникли уже тогда, а вскоре они нашли свое воплощение. Как-то очень быстро богатые детки стали больше играть вместе, а таких, как я обходить стороной. Мы, в свою очередь, также перестали с ними общаться. Не надо быть пророком, чтобы угадать начало вражды наших группировок. Именно в тот момент я понял, что люди с самого рождения не находятся в равных условиях. Если будешь стоять и хлопать ушами, так и простоишь в той грязи, куда тебя воткнули с рождения…

— Возможно, наш клиент?

— Живет в гостинице. По слухам, общительным и покладистым его не назовешь. И выглядит он так, словно его скроили из баобаба. Такой мог оставить гематомы на теле Лу Неккер.

Его прервал звонок мобильного. Он выслушал, что говорила ему лейтенант Корина Мутен, и повторил адрес неподалеку от станции метро «Гласьер».

Первый свой мошеннический опыт я получил внезапно, даже не успев понять, как это произошло. Однажды после детсада я пошел гулять во двор, где, как всегда, резвилась детвора. Ах, эти вечерние детские игры! Как часто вспоминаются они с любовью в более старшем возрасте! Целый отдельный мир со своими правилами и законами, этакая идиллия. Но в каждой идиллии бывают изъяны, как говорят — «в семье не без урода». Вдруг ко мне, важный, как член президиума КПСС, подошел Вовка-толстый из компании «детей богатых родителей». У этого толстосума всегда при себе были разные импортные сладости-конфеты, жвачки и прочая дребедень. Мне тогда казалось, что быть обладателем всего этого — просто несбыточная мечта. Надо сказать, что Вовка хоть и был раза в три больше своих сверстников, но имел довольно спокойный характер — особо не дрался, не обижал маленьких. У него был другой козырь — мания величия. Понимая свое физическое превосходство, Вован любил до самопожертвования донимать людей морально, но не только сверстников, а и постарше, и не просто донимать, а доводить до слез и истерики.

— Гостиница, где живет садовник?

— Да, с Мутен встретимся на месте.

— Что стоишь, мелюзга, дай пройти старшему, — немного толкнув меня, направился дальше.

Николе постарался скрыть досаду. Его раздражало излишнее рвение Мутен. Она готова на все, лишь бы выслужиться перед шефом: показать, что она всегда в полной боевой готовности, безоговорочно предана ему и стремительней самой Сены в половодье. Николе уже пожалел, что принял таблетку для пищеварения на глазах у Саша. Еще подумает, что у него кишка тонка.

У меня внутри все закипело, хотелось взять большую палку и избить обидчика. Вовка же остановился, дал задний ход и подошел ко мне.

— Этот тип нравится мне все больше и больше, — добавил Дюген.

— Почему?

— Не обижайся, я нечаянно, — притворно ласково защебетал он — хочешь, я тебе жвачки дам американской, мне папа сегодня принес, ух и вкусная, вот та-а-кие пузыри надуваются!

— У него два паспорта. Французский и американский. Согласись, не каждый парижский садовник может этим похвастаться.

И он достал из кармана несколько тех самых кубиков в яркой обертке, о которых я только и мечтал. Мои глаза заблестели от радости, от обиды не осталось и следа, моя рука сама потянулась к его, как вдруг я ощутил удар, от которого она отскочила прямо в лицо.

— Много хочешь — мало получишь, — сказал толстый и с хохотом уставился на меня в ожидании веселого зрелища.

3

Мне просто нестерпимо хотелось зареветь от досады и беспомощности, как обычно это делают дети, но я понимал, что от меня только этого и ждут, чтобы еще больше посмеяться. Слезы подступали к горлу, грозя вырваться наружу, но все же мне удалось прийти в себя, и как можно более спокойно уйти в другой конец нашего дворика. Вовка-толстый немного был раздосадован обстоятельством, что не смог довести до слез очередную жертву, пошел дальше с важным видом, тут же забыв про меня. Весь вечер я прокачался на качелях, и все мысли мои были заняты местью, все существо мое было переполнено ненавистью, и не только к Вовке, а ко всем, кто просто наблюдал и даже посмеивался вместе с ним. Когда вечером перед сном бабушка читала сказку, я твердо решил — Вова сильно пожалеет о своем поведении.

На улице Шан-де-Л\'Алуетт охранник, стороживший вход в Гостиницу искусств, сообщил им о набеге журналистов. Большая часть своры уже рассеялась, но самые упертые засели в кафе.

Решение принято — но как его реализовать? Драться с ним не имело никакого смысла, да и вообще не настолько было действенно. Даже если его каким-то чудом побить, он все равно не поймет и не испытает такого же чувства обиды от такого издевательства. Дни летели, а я, сколько не придумывал самых зловещих планов, ничего правдоподобного в голову не приходило. Но видимо был дан знак сверху, и решение пришло само.

— Не пускай посторонних и проверяй документы у постояльцев, — приказал ему Дюген.

Настроение у директора было мрачным, под стать общей атмосфере, он жаловался, что нашествие журналистов подмочит репутацию его заведения.

Как-то рано вечером, когда еще не всех детей отпустили на улицу, я прогуливался в одиночестве по родному дворику в поисках занятия. Мое внимание привлек блестящий цилиндрический предмет, лежавший в траве. Подойдя поближе, я обнаружил, что это самая настоящая алюминиевая банка из-под заграничной газировки. Вот так находка! В то время стать обладателем такой вещицы, пусть и без содержимого, было просто удачей. Даже ребята постарше коллекционировали их, выменивали друг у друга. У меня дома не было ни одной такой, и вдруг — ну надо же — повезло! Я просто застыл от счастья, предвкушая, как похвастаюсь таким кладом перед друзьями, как поставлю ее в своей комнате, и буду глазеть.

— Директор Гостиницы искусств должен быть не робкого десятка, — с самым невозмутимым видом бросил Дюген. — Какой номер?

— Двадцать третий.

В этот момент откуда ни возьмись появился… конечно же Вовка-толстый, важно вышедший из подъезда с вечно полными провизией карманами. Такого поворота я никак не ожидал. Меньше всего на свете в этот момент я хотел видеть его, лучше чудовище какое-нибудь из сказочных фильмов, только не этого толстяка. Однако жизнь вносит свои коррективы, и пришлось срочно что-то предпринимать. Для начала я отошел в сторонку, чтобы он меня не видел, и стал лихорадочно обдумывать свои дальнейшие действия. Сидеть здесь весь вечер или незаметно пробраться домой? Во время раздумий мне и пришла в голову сумасшедшая идея. Вовка был страстный коллекционер этих самых банок, накопил уже целую кучу, и пойдет на что угодно ради нового экземпляра. Посмотрев на банку, и мысленно простившись с ней, я снял штаны и стал справлять малую нужду в свою находку. Когда процесс остановился, я застегнулся и вышел из укрытия.

Комнатенка унылая, последний раз ее красили, вероятно, по случаю Освобождения: единственным ярким пятном здесь был CD-плеер ядовито-оранжевого цвета. Дюген и Николе поздоровались с лейтенантом Мутен и сотрудником Службы криминалистического учета, снимавшим отпечатки пальцев. Дюген отметил, что Мутен не пришла в восторг при виде Николе, изображавшего рыбу-прилипалу. Она была в своем неизменном пальто, волосы стянуты в пучок, округлявший лицо. Единственная женщина-офицер в отделе, она злилась на Николе: он был моложе и не меньше ее мечтал о повышении. Здоровая конкуренция, в который раз подумал Дюген.

Вальяжной походкой я пошел по двору, небрежно вертя в руке банку. Толстяк сразу заметил меня, прищурился хитро и стал приближаться, делать было нечего, и от скуки он решил опять поиздеваться надо мной. По мере приближения в его глазах явно стали происходить перемены — сначала открылись широко, затем и вовсе округлились.

— Ты это имела в виду? — спросил он, указывая на крафтовский конверт на кровати.

— Да, шеф. Я нашла его в ванной, за водопроводными трубами.

— Где взял?!! — с неподдельным интересом загоготал Вова.

— Сколько?

— Десять тысяч евро. Бумажками по пятьдесят. На всякий случай я послала запрос, чтобы проверили номера банкнот, может, это добыча налетчиков. Но есть кое-что еще.

— А, это к нам гости приходили вчера, мне несколько банок оставили, — скороговоркой, почти без запинки, бессовестно соврал я.

Дюген и Николе натянули перчатки и стали изучать протянутые им фотографии. На них была изображена жертва, участвующая в выступлении своей группы «Вампиреллас».

— Лежали за плинтусом. Обычное дело.

— Подари, слышь, ты, малявка! — настойчиво попросил тот.

— Даже слишком, тебе не кажется?

— Так я и подумала, шеф.

— Еще чего — подари, за просто так не отдам!

— Фото цифровое. Заметны пиксели, — вмешался Николе.

— Глянцевая бумага «Epson», — добавил Дюген, — а на обороте нет номера. Распечатано в домашних условиях.

Вовка бросился было ко мне с целью забрать находку силой, но не тут-то было — я резво рванул в сторону. В чем-чем, а в беге мне не было равных во всем районе.

— Здесь нет ни компьютера, ни принтера, — возразила Мутен.

— А те, что в гостинице? — спросил Дюген.

— Не хочешь дарить, давай меняться, — подобрел он, поняв, что не догонит меня.

— Я проверил, они не подходят.

— Он ведь мог распечатать фотографии у сообщника, — продолжал Николе.

— А что у тебя есть? — как ни в чем не бывало, поинтересовался я.

— Среди членов общины Лу Неккер, художников и артистов, полно графиков и фотографов. Я пошлю кого-нибудь осмотреть их оборудование.

— Жвачка заграничная! — Толстый наивно подумал, что я купился, и протянул лакомство в руке.

— А я, шеф? — спросила Мутен.

— А ты разведаешь обстановку в Монсури. Я хочу знать, чем занимается эта орава садовников. Кто-то из них наверняка дал журналистам адрес гостиницы.

— Всего-то одна?! Это мало! — с притворным сожалением пробурчал я.

Она лишь слегка сжала челюсти. Дюген восхитился ее выдержкой. Мутен любила заниматься чем-нибудь вещественным и терпеть не могла переливать из пустого в порожнее. А это задание грозило затянуться.

— Будешь изображать из себя натуралистку и понаблюдаешь за этими пташками в их естественной среде, — добавил он с легкой усмешкой. — Все ясно?

— Вот вторая, у меня больше нет, правда! Ну, давай меняться…— с надеждой пролепетал Вован.

— Яснее некуда, шеф.

— Еще что-то?

— Фиг с тобой, давай две, у меня все равно еще банка есть, — безразлично промямлив, я забрал его жвачки и протянул банку.

— Паспорта, о которых я вам говорила. Если он действительно американец, то родился в Луизиане и проживает в Новом Орлеане. А к стене была прикреплена вот эта афишка.

Дюген прочел вслух:

— Там еще газировка осталась, ты не будешь допивать?

— «Качественный массаж на улице Дезир. Гарантирую релаксацию, разумные цены и хорошее настроение! Профессиональная массажистка, владею всеми видами массажа: ши-тцу, балийский, калифорнийский, тайский…»

— Пей, мне уже хватит, больше не лезет, — и я похлопал себя по животу.

— Надо полагать, у него был стресс, — заметил Николе.

— Вызови-ка ты мне эту чудо-массажистку, мастерицу на все руки. Прежде чем наш клиент сам не поговорит с ней по душам…

Вовка-толстый, довольный собой, одним залпом заглотил содержимое.

Дюген приподнял два диска, оставленных рядом с оранжевым проигрывателем: на первом один из «Братьев Невилл» сражался на дуэли с самим Отисом Реддингом, а другой диск — в коробочке без названия. Он сунул их в карман.

— Что-то она какая-то соленая, невкусная, да еще и теплая! — недовольный Вова подозрительно посмотрел на меня, когда банка опустела.

— Что касается разговора по душам, нас ждет ночной портье, — сказала Мутен.

Я больше не мог сдерживать своих чувств — мой рот открылся сам по себе, и я не просто засмеялся, а заржал как лошадь от удовольствия гомеричным, истерическим смехом человека, который исполнил свою заветную мечту. Вовка с недоумением смотрел на меня, я же не только не мог остановиться, смеялся еще громче и сильнее.

— Соленая, теплая!!! — заорал я еще сильнее.

Дюген и Николе спустились вниз к стойке, чтобы допросить некоего Карлоса. У него был помятый вид, как у человека, которого оторвали от заслуженного сна. Дюген попросил директора принести крепкого кофе, тот неохотно обслужил своего ночного портье. Дюген дал Карлосу отпить глоток, прежде чем приступить к допросу:

И тут до толстяка дошел весь ужас ситуации. Он понюхал пустую банку, с омерзением отбросил ее в сторону, побагровел, позеленел, затем побелел. После этого его начало тошнить со страшной силой — нескончаемыми потоками наружу рвалось содержимое его желудка. Не в силах стоять, он упал на землю и стал кувыркаться. Меня это насторожило — перестав смеяться, я уставился на Вовку. Ему от этого легче не стало, уже задергало тело в конвульсиях. Дело принимало серьезный оборот — я не знал, что делать. Убежать домой от греха подальше или позвать на помощь взрослых? Ситуацию спасла Вовина мама — она почуяла неладное, выглянула на балкон, затем быстро спустилась во двор, подняла почти безжизненное тело на руки и понесла домой. Через несколько минут во двор приехала “скорая помощь”. Я же быстро ретировался домой. На недоуменный вопрос бабушки о моем скором возвращении соврал, что плохо себя чувствую и хочу спать.

— Вы видели этого постояльца вчера вечером?

— Да, он вернулся около двадцати двух тридцати.

Всю ночь я не мог сомкнуть глаз, мучительной болью отдавала в голове мысль о наказании за такой злой поступок. Немного жаль было и Вовку, который так сильно пострадал и физически, и наверняка психически. Виделась страшная картина мести, которая неизбежно обрушится на мою голову. Но все эти ужасы перевешивала радость от победы над таким могучим противником. Толстый пострадал в сто раз больше, чем я, и это обстоятельство приятно будоражило мысли. Я был просто очень горд за себя, что так круто отомстил обидчику. Лишь только под утро заснул тревожным сном.

Шли дни, а Вовка-толстый все не появлялся во дворе. Детвора была весьма довольна этим — особой симпатии к нему никто не питал. Всегда найдется человек, присутствие которого неприятно всем, а его отсутствие явно разряжает обстановку. Для меня оставалось загадкой, где он сейчас, и почему не выдал меня взрослым, чтобы меня наказали? Прошло некоторое время, и бабушка сказала мне, что соседский мальчик Вова сильно заболел сначала отравлением желудка, а потом какой-то психической болезнью. Своего врага я так больше и не увидел, а скоро его семья совсем переехала жить в другой город. Со временем я стал забывать этот случай, но иногда память нет-нет, да и рисовала мне картину Вовкиной расплаты за мое задетое самолюбие. Лишь одного я не мог понять в свои шесть лет — почему же все-таки он не сдал меня взрослым?

— Во времени вы уверены?

— Только что началось «Очевидное-невероятное».

Ответ на этот вопрос я получил позднее, когда стал немного разбираться в людях, анализировать события и процессы отношений. Поведение Вовки было стандартным — он был сильным, когда издевался над слабыми, когда же его опустили дальше некуда, да еще таким варварским способом, он просто резко ослаб морально в своих собственных глазах. Не сдал меня потому, что не хотел упасть еще ниже — в глазах окружающих. Это поведение обыкновенной жертвы — его наказали, и вместо того, чтобы противостоять этому, он упал на дно, скрыл все, чтобы не быть еще более обиженным, уже другими людьми, которые наверняка будут постоянно указывать пальцем и смеяться за его спиной. В это же время я узнал, что он после того случая не мог долго прийти в себя. Даже постоянное вождение к светилам медицинской науки не возымели действия — мальчик упорно не хотел ничего никому рассказывать и выходить из дома. Родителям пришлось переехать в другой город из-за своего чада, но он навсегда так и остался неизлечимым параноиком.

— Как он выглядел?

Я же, напротив, жил припеваючи — кто-то из дворовых ребят все же видел сцену падения авторитета Вовы толстого, и по всему району поползли слухи о моих хулиганских проделках, которые в основном были выдумкой. Как бы то ни было, но мой авторитет среди местных мальчишек взлетел с нуля и до небес — вот таким образом я превратился из тщедушного тихони в грозу всей местной детворы. Такой поворот событий меня явно устраивал, — кроме того, что я наказал врага, получил за это с него куш в виде двух жвачек, так еще и выбился “в люди”. Таков был мой первый опыт мошенничества, который дал начало другим событиям в моей жизни и определил судьбу. Именно тогда я понял, что не обязательно быть большим и сильным, чтобы иметь власть над другими. И этот свой опыт я постоянно стал применять в повседневной жизни, обманывая и детей, и взрослых. Было явно видно, что большинство людей — недалекого ума и прямолинейны, и это обстоятельство нельзя было не применить в своих корыстных целях.

* * * *

— Пьяный в дымину. Заговаривал со мной. Первый раз на него такое нашло. «Как дела, дружище Карлос, тебе не скучно здесь одному перед телевизором?» и все в том же духе. Поднимаясь по лестнице, он шумел и даже пытался петь. Постояльцы потом жаловались. Я попросил его успокоиться. У меня душа в пятки ушла, этакий здоровенный детина…

На следующий год я пошел в первый класс. Большинство ребят класса были из моего детского сада, и поэтому авторитет моей личности не только не утратил силу, но даже возрос. Незнакомые мальчишки из других мест, видя, как почтительно относятся ко мне друзья, посматривали на меня с опаской и общались осторожно, без гонора. Я же, не упуская времени, развил бурное поле деятельности. Начал по мелочам разводить одноклассников на мелкие деньги, устраивал розыгрыши, но самой главной фишкой было издевательство над нашей молодой учительницей. Нет, я не хулиганил на уроках, не нарушал дисциплину, но при каждом удобном случае поправлял педагога, когда она ошибалась, даже пытался давать советы по преподаванию. Уже в то время я понял, что взрослые совсем не такие идеальные, как кажутся — у каждого есть привычки, манера поведения и уязвимые точки. Для моих одноклассников же взрослый человек, тем более педагог, был незыблемым авторитетом, нечто вроде идола. Возможно, я быстрее их поумнел, и общался с учителем на равных, что ее бесило до ужаса, а поделать она ничего не могла — в своих замечаниях я всегда был прав. Ребята за это чуть ли не молились на меня, и уже в третьем классе я был известен всем учителям школы и ученикам.

— Он выглядел угрожающе?

Однажды я где-то раздобыл импортную жвачку, сел за парту, и начал медленно-медленно, чтобы все заметили, разворачивать яркую обертку. Сиюминутно возле меня образовалась стайка завистников.

— Береженого бог бережет. Сами видите.

— Олег, дай откусить, — плаксиво-просящим голосом начал самый шустрый, — ну хоть немножечко!

— Он на вас напал?

— Не дам, не видишь, что ли, самому мало!

— Нет, но он же удрал.

— У него был с собой мешок, чемодан?

Ребята, недолго постояв возле меня, разбежались по своим делам. Я же достал из кармана еще одну жвачку, советского производства, по цене 10 копеек за штуку. По вкусу это чудо русской «жвачной» промышленности явно уступало импортному продукту, однако по размеру они были просто братьями — близнецами. Завернув нашу резину в заграничную обертку, я понял, на чем здесь можно поживиться. После школы я накупил кучу дешевых резинок.

— Нет, ничего такого.

— А как он был одет?

На следующий день в классе предложил купить у меня импортную жвачку по цене пятьдесят копеек. Сразу нашелся желающий — Ромка, который сидел на задней парте.

— В зеленый рабочий комбинезон, зеленую майку садовника и просторную клетчатую рубаху.

— Только уговор, — сказал я, — обертку мне отдай, я их коллекционирую.

— А пластикового пакета не было?

— Я ничего не заметил.

— Ух ты, ну и вкусная, — защебетал он радостно, жуя обыкновенную дешевку, — не то что наши делают!

— Он сказал, куда идет?

— Нет. Да он и не вернулся.

Такова сила человеческого самовнушения — в Америке одна фирма выпускала якобы таблетки от рака, и очень удачно сделали рекламу. Мало того, что нажили капитал, получили какую-то премию за то, что действительно несколько человек излечились от недуга. Немалым было удивление этих покупателей, когда выяснилось, что контора продавала простые витамины. Вот тебе и мошенничество — кому-то действительно спасли жизнь!

*

Забрав бумажку, я украдкой в туалете достал новую резину, и обернул все той же оберткой. Выйдя из толчка, начал предлагать всем подряд. За этот день облапошил двадцать человек, заработав десять рублей. Лишь один очкарик из первого класса усомнился во вкусе.

Стоило Дюгену и Николе выйти из гостиницы, как на них набросилась шайка журналистов и фотографов.

— Что-то она очень похожа на нашу жевательную резинку, — неуверенно заметил он.

— Связываете ли вы убийство в Монсури с задушенной женщиной, найденной в парке Ситроена? — прокричал Морешан из телерадиокомпании RTL, обладатель самого красивого и зычного голоса среди своих коллег.

— Много ты понимаешь! — я многозначительно и с упреком посмотрел в его «четыре глаза», — можно подумать, каждый день заграничные жуешь!

Первоклассник смутился, и больше не задавал каверзных вопросов.

Остальные заговорили хором, и их вопросы слились в невыносимую какофонию, а Дюген и его лейтенант оказались прижатыми к машине.

* * * *

— Дайте нам пройти, — приказал майор. — Благодарю, и счастливо оставаться!