— Вижу, вы поправились, дорогая госпожа. Будьте осторожны, когда станете принимать морские ванны в Агадире. Вода в Атлантике в это время года очень холодна.

Я увидел, что лицо Карен застыло. Она не слышала наш короткий диалог с Месаудом, поэтому какое-то мгновение смотрела на меня с немым вопросом в глазах, но быстро пришла в себя:

— Не слишком теплые морские ванны — это, наоборот, именно то, что мне нужно, мне рекомендовал их доктор Азенкур.

«Чудесно», — подумал я.

Однако крокодилова улыбка исчезла с лица копа. Я понял, что сержант Месауд сейчас врубит двигатель на максимальные обороты.

— А я рекомендую вам обоим сесть ко мне в машину, — произнес он бесстрастно.

От этого тона у меня мурашки побежали по коже.

— С какой стати? — спросила Карен.

— Послушайте, сержант, — начал я. — Если компенсация за беспокойство в ту ночь показалась вам недостаточной, я готов…

— Садитесь в машину, — бросил он чуть громче. И начал спокойно расстегивать кобуру, прикрепленную на поясе.

«Если мы станем упорствовать, он вытащит ствол и наденет на нас наручники», — подумал я. Но мне никак не удавалось найти какую-нибудь подходящую идею, меня как будто парализовало, ведь вся эта ситуация не была предусмотрена.

Не знаю, почему каждый нюанс, каждая деталь происходящего встала на свое место в моей голове именно в это мгновение. Возможно, так получилось потому, что я считал наше дело пропащим, а для меня это было равносильно своего рода смерти в миниатюре — вряд ли я сумею придумать лучшее объяснение. Я пялился на пеструю толпу возле автобусных терминалов, на интенсивный поток тачек, ехавших по проспекту, на нескольких прохожих перед фасадом современного и безликого здания, которое стояло на пересечении упомянутого проспекта с пустынным переулком — тем самым, где располагался табачный киоск, он же аптека, он же продуктовый и хозяйственный магазин.

В эту самую секунду Карен вновь наклонилась к дверце машины и выдохнула:

— Ах ты, подонок!

На какой-то момент мне показалось, будто мир провалился куда-то мне под ноги. Я почувствовал что-то вроде головокружения и мощной волны жара. «О, черт, — прогнусавил противный голосок в голове, — эта дура отправляет нас прямо на нары».

Марокканские тюрьмы пользуются той еще репутацией. У меня не было ни малейшего желания собирать в камерах Хенифры материал для обзора кулинарных изысков в стиле «Gault et Millau».
[32]Но сразу вслед за этим произошла странная штука. Она немного походила на фотовспышку — световой импульс фиолетового оттенка, из-за которого у меня перед глазами несколько мгновений плавали цветные пятна. В ту же секунду я услышал, как Карен говорит сержанту Месауду какую-то чудную фразу.

Я не смог бы точно описать эти слова. Они не были человеческими. Скорее на ум приходит чистый цифровой код, как будто моей подруге вместо голосовых связок хирургическим путем пересадили модем. Все это длилось очень недолго. Поток высокочастотных звуков продолжительностью от пяти до десяти секунд, не больше.

Я не мог шевельнуть даже пальцем. Я уставился на Карен, которая, подобно ледяной статуе, застыла перед опущенным стеклом тачки Месауда. Я видел, что легавый тоже одеревенел, а за линзами его «Ray-Ban» трепетали отблески ультрафиолетового свечения. Месауд открыл рот, пытаясь что-то сказать, отчаянно вцепился в кобуру и попытался пошевелиться, но лишь немного поерзал на сиденье, после чего разом обмяк. Его фуражка слегка съехала вперед, на лоб, закрыв козырьком очки.

Можно было бы сказать, что этот человек решил немного вздремнуть, если бы его руки не оставались судорожно сжатыми, напоминая металлические протезы телесного цвета.



Я почти сразу же почувствовал, что ко мне вернулась способность соображать и реагировать на ситуацию. Обшарил глазами ближайшие окрестности. Посторонних зрителей на сцене не было. Справа к нам приближалась группа прохожих — школьники и, по большей части, школьницы, до них оставалось около пятидесяти метров. Слева, еще ближе, подходила дородная берберка со своей детворой, а следом за ней топала толпа молодых туристов, среди которых затесались несколько местных гидов.

Я обнял Карен за талию и потянул за собой. Она еле передвигала ноги, как пациент, еще не оправившийся после тяжелой болезни. Я толком не мог ничего разглядеть за стеклами ее очков с металлическим напылением, но почти уверен, что временами там вспыхивали крошечные фиолетовые точки, складываясь в яркие световые волны.

Я провел подругу перед припаркованной машиной, мы перешли переулок, не оглядываясь, проскользнули между многочисленными машинами, ехавшими по проспекту, и нырнули в тень, падавшую на тротуар на противоположной его стороне. Мы спокойным шагом направились в сторону терминала автовокзала, вновь пересекли проспект и забрались в автобус, отправлявшийся в Агадир. Я не мог рисковать, отправив Карен в одиночестве и ожидая следующего рейса еще час, поэтому мы с ней заняли соседние места в глубине салона. Я ни о чем не спрашивал. Автобус как раз проезжал мимо тачки Месауда, когда какой-то достаточно пожилой тип — судя по одежде, государственный служащий — с беспокойством наклонился к ее дверце.



Добравшись до Агадира, мы направились в туалет местного автовокзала, чтобы переодеться. «Если бы я успел спланировать этот фортель со сменой облика, его стоило бы провернуть в Рабате, — подумал я, — но теперь уже слишком поздно о чем-то жалеть».

Затем мы перекусили в ресторанчике, окна которого выходили на пустынный пляж. Мы оказались практически единственными клиентами, если не считать две немецких пары в другом конце зала. Следовало серьезно поразмыслить над следующими стадиями операции. По телевизору начали показывать экстренный выпуск новостей, который привлек к себе внимание официантов в соседнем помещении. Со своего места я мог краем глаза наблюдать за происходящим. Весь телеэкран заняла рожа сержанта Месауда. Я не понимал по-арабски, но догадывался о сути зачитанного диктором сообщения.

Если какие-нибудь свидетели припомнят, как сержант беседовал о чем-то с парой европейцев, описание наших примет, с высокой долей вероятности, приведет копов в Агадир. План добраться отсюда самолетом до Кейптауна уже не годится. Это слишком рискованно. Мы завалили легавого и потому больше не имели права на ошибку.

За едой Карен не произнесла ни слова, я — тем более.

Я постоянно размышлял над продолжением операции. Нужно было импровизировать на ходу, а я это ненавижу.

В конце концов, пришлось отказаться от плана под названием «ложный след в Рио». Мы продолжим использовать второй набор фальшивых документов, чтобы как можно скорее выбраться из Марокко. Нам следовало найти судно до Сенегала, как это предполагалось изначально, или скрепя сердце воспользоваться самолетом как наиболее быстрым вариантом. Из Сенегала — переправиться в другое государство тропической Африки, что-нибудь вроде Нигерии, страны с масштабными урбанистическими конгломерациями, где процветает коррупция. А уже оттуда, воспользовавшись третьим набором ксив, двинуться в Кейптаун.

Нужно, чтобы к завтрашнему вечеру или, в худшем случае, к утру третьего дня мы покинули пределы Марокко.

Когда мы оказались в гостиничном номере, я наконец осмелился спросить у Карен:

— Так что же именно случилось с тем копом в Рабате?

Карен выглядела донельзя усталой. Я прекрасно видел, что «эпсилон» уже почти не действует на нее, но хотел узнать правду — точно так же какой-нибудь болельщик желает дождаться конца матча, победитель которому ему давно ясен, чтобы узнать точный счет.

Она не стала отвечать сразу, а вместо этого улеглась на кровать. Я же уселся в кресло лицом к «Секретным материалам», дублированным по-французски, — сериал транслировал какой-то европейско-арабский канал.

— Как ты это сделала? — вновь спросил я. — Ты знала, что это убьет его?

Вместо ответа она глубоко вздохнула и потянулась, как кошка, — номер, который бабы умеют проделывать великолепно.

— Скажи, а ты не хочешь посмотреть CNN? — сказала Карен вместо ответа.

Я пробормотал какую-то фразу, но переключился на круглосуточный новостной канал. Гражданская война в Китае взорвалась на экране вспышками напалма, танки и самолеты обстреливали позиции уйгурских повстанцев, таджикские и кашмирские боевики атаковали из засады автоколонну пекинской армии где-то в долине реки Шимшал. В мире все шло своим чередом. Я свернул небольшой косяк.

— Как ты это сделала? — еще раз спросил я с терпением, порожденным усталостью. — И что происходит с нейровирусом?

Молчание тянулось не меньше минуты. Китайские «МиГи» и «Аны» продолжали стирать с лица земли уйгурские деревни при помощи массированных авиаударов, школы горели как спичечные коробки, длинные вереницы беженцев заполнили все дороги к совсем близкой границе с Киргизией. ООН собиралась голосовать по проекту очередной резолюции — обычное дело.

Затем я услышал за спиной некое движение, какое бывает, когда человек садится на постели, и почувствовал на затылке легкий ветерок от дыхания Карен. Благодаря смутному отражению на поверхности телеэкрана, я понял, что она развернулась таким образом, что ее лицо оказалось в ногах кровати, сразу за моим креслом.



— Не переживай насчет нейровируса, милый, — сказала она. — Эта проблема улажена.

Я обернулся к ней. Я смотрел на ее лицо в профиль. Оно находилось всего в нескольких сантиметрах от моих глаз. Отблески света озаряли его каждый раз, когда на телевизионной картинке делала свое дело массивная китайская бомба, накачанная пропаном.

— Улажена?

Она медленно повернула голову ко мне, и тут я заметил в ее голубых глазах что-то вроде остаточного ультрафиолетового свечения. «Нет, скорее это возобновление активности», — подумал я.

— Дать тебе еще «эпсилона»? — спросил я.

Карен пристально смотрела мне в лицо, и в ее глазах еле заметно мерцали таинственные отблески, как будто притаившиеся в укромном уголке своего логова и готовые с минуты на минуту вырваться на поверхность.

— Я же сказала — эта проблема решена, забудь о ней.

Я напряженно следил за ее чертами, я растворялся в невинном взгляде этих глаз цвета лазури, где переливалось сияние. Я знал, что оно смертоносно, но не понимал, как с ним обращаться.

— Слушаю тебя.

Она по-прежнему оставалась невозмутимой.

— К этому нечего добавить. Просто прибереги «эпсилон» для себя, мне он больше не нужен…

Помимо собственной воли я издал тихий и достаточно саркастический смешок:

— Надо при случае сообщить сержанту Месауду. Он будет счастлив узнать, что ты излечилась…

Я заметил вспышку гнева, всполох фиолетового огня, промелькнувший за какую-то долю секунды, и понял: Карен прилагает большие усилия, чтобы сдержаться, однако ее губы все-таки слегка дрожали, когда она бросила в ответ:

— Месауд был ублюдком… и помехой. Альберт принял эту жертву.

Моим мозгам потребовалось некоторое время на усвоение информации.

— Альберт? Жертву?

— Да, — почти прошипела она. — Альберт принял эту жертву. Прошлой ночью станция «Мир» должна была еще набрать высоту, вот что я хотела увидеть по CNN…

— Погоди-ка… Я думал, ты можешь подключаться к несущей частоте телеканалов напрямую…

Она испустила глубокий вздох, который явно означал: «Сколько же ерунды предстоит объяснять!»

— Ну это я пока не контролирую… Не слишком хорошо… Чего не скажешь о Ритме Драконовой Речи. Полагаю, ты воочию убедился в действенности этой штуки.

— Ритме Драконовой…

— Речи… да, дружочек. Так ее называет Альберт. Он дал мне ее в обмен на несколько миллионов нейронов… Это оружие.

Должен признаться, что в этот момент я просто остолбенел.

— Несколько миллионов нейронов? — удивленно выдохнул я.

Лицо Карен озарила улыбка. Ее глаза лучились теплым сиянием дружбы, но где-то в их глубине я все равно подмечал свечение, испускаемое вирусом.

— Это совершенно неважно. В любом случае, жить мне осталось недолго…

Последняя фраза подразумевала завершение — «как и тебе», но Карен приложила весьма достойные усилия, чтобы не проговорить концовку вслух.

— Черт, да попробуй же объяснить!

Реплика прозвучала почти как мольба, но я осознал это слишком поздно.

— Ну не знаю… Я далеко не все понимаю из того, что мне говорит Альберт…

— Альберт Эйлер, призрак со станции?

Она мне не ответила, да это, в общем-то, было и ни к чему.

— Постарайся в точности вспомнить, что именно он тебе сказал, — повторил я, внезапно напрягшись и сосредоточившись.

Карен задумалась.

— Ну… к примеру, он считает себя новой разновидностью заступника.

— Заступника?

— Угу. Он говорит, что раньше таких, как он, называли ангелами.

Я нервно сглотнул слюну. Если я добавлю кое-что из своих воспоминаний о призраке, он уже вряд ли подойдет под это определение.

— Ангелами?

— Да, так он мне сказал…

— Если он ангел, то какого рожна ошивается на станции «Мир»?

Карен вновь погрузилась в размышления.

— Точно не знаю… Я уже говорила тебе об этой штуке утром… Термодинамический баланс… Призрак играет в нем какую-то роль.

— А ты? — произнес я. — Какую роль в этом играешь ты? Миллионами продаешь собственные нейроны, черт тебя возьми? Ради чего?

Я почувствовал, что Карен замешкалась. Ей не слишком-то понравилось едва скрытое сравнение ее поступка с действиями проститутки.

— Я ничего не продаю… — ответила она. — Я меняю. Чтобы спасти нас. А также чтобы спасти станцию.

— Объясни.

Облако ярких ультрафиолетовых точек возникло вокруг ее зрачков. Я прекрасно видел, что мои авторитарные замашки донельзя раздражают Карен, но у меня не было времени разыгрывать любезность.

«А теперь последние новости о падающей станции „Мир“, полученные от наших корреспондентов в Европе, в НЦКИ,
[33]в Звездном городке, от экипажа станции „Альфа“, вращающейся по орбите над противоположной частью Земли, а также от представителей НАСА,
[34]которые дали нам интервью по видеотелефону… и конечно же от новинки, недавно вышедшей с заводов Campbell Aerospace Technologies, — роботизированного спутника „Mad Do-o-og“!!!»
[35]На экране телевизора появилась подборка изображений станции, смонтированных в рваном, драматичном ритме, подобно какому-нибудь видеоклипу.

Карен выпрямилась на постели, подогнув ноги под себя, и нервно уставилась в экран.

Я выбрался из кресла, не торопясь, залез на кровать, прижался к спине девушки и, стараясь сохранять спокойствие, обнял ее за плечи — действие, которое естественным образом внушало ей чувство защищенности. Такого я сам от себя не ожидал — и был этим просто ошарашен. Карен уткнулась затылком мне в шею. И обхватила себя руками, так что ее ладони встретились с моими.

На экране появились видеоизображения с камер внутреннего наблюдения станции «Мир». Эту картинку транслировал CNN\'овский спутник, двигавшийся в одном-двух километрах от «Мира» по той же орбите, — спутник-самоубийца, который дорого обошелся CNN. Его запустили к месту катастрофы при помощи индийской ракеты-носителя. Он должен был следовать за станцией, какая бы судьба ни ожидала последнюю, и передавать картинку с этой космической духовки в прямом эфире вплоть до жгучего пламени верхних слоев атмосферы. Благодаря карбокерамическому корпусу, он, как ожидалось, сумеет продержаться, как минимум, до того момента, когда станция взорвется, и сможет снимать ее падение до конца. Этот ход уже привлек на канал десятки рекламных спонсоров. Каждый вечер в специальной программе под названием «Mir On Earth»
[36]— игра слов на грани фола — рассказывалось о текущих попытках космонавтов вернуть станцию на безопасную орбиту. В нижней части экрана горели цифры в виде красных светодиодных индикаторов — обратный отсчет, показывающий время до первого «окна», когда будет возможен запуск шаттла «Атлантис». Это позволяло держать зрителей в постоянном напряжении. В репортажах можно было видеть многочисленные толпы верующих, заполнивших церкви в России, Германии и Франции. Люди в окружении тысяч свечей молились о спасении членов экипажа. Астронавты со станции «Альфа», которые занимались установкой жилого модуля-надстройки на орбитальном комплексе, отправляли европейским коллегам за десять тысяч километров призывы не падать духом. Комментаторы взахлеб трещали на все голоса: нас дурили байками о чувстве солидарности, «прочные узы которой» якобы связали людей воедино. Если бы уйгуры, круглосуточно подвергавшиеся бомбардировкам, имели возможность смотреть телевизор, они уже должны были бы приступить к подсчетам, сколько тысяч китайских младенцев стоит один французский, немецкий или русский космонавт.

Я не успел дождаться подробностей.

Во время первой рекламной паузы Карен зашевелилась, отстранилась от меня и вновь вытянулась на простынях головой к изножью кровати. Взяла банан из пластикового лотка, который стоял на журнальном столике возле кресла. Тщательно очистила фрукт и съела, бездумно следя за психоделической игрой ярких красок в рекламном ролике кока-колы. Я наблюдал за этим, борясь с целой кучей задних мыслей эротического содержания.

— Все это работает как какая-нибудь чертова сеть, — произнесла она через пару секунд.

Я отвлекся от изображений падающей орбитальной станции:

— Что? Что работает как чертова сеть?

— Эта штука. Штука, в которой я участвую. Вместе с Альбертом. И экипажем «Мира»… И с тобой тоже… немножечко… Но, в конце концов, Альберт выбрал именно меня…

— Он выбрал тебя?

— Так он мне сказал. Вот почему это работает как сеть… Альберт находится там, чтобы спасти станцию «Мир», но для этого ему необходимо соединить несколько элементов, как бы связать их в сеть… По его словам, то, что ему нужно выстроить, похоже на алфавит, на генетический код, тебе понятно?

Около двух минут я размышлял над ее словами, и за это время восстановил в памяти все, что читал в электронной библиотеке и слышал от Коэн-Солаля.

Нет, я не понимал.

— Альберт говорит, что все происходит на уровне символического обмена, в том числе и по элементарнейшим законах термодинамики. Все закодировано в окружающем нас пространстве. Это его слова… Потому эта штука работает именно таким образом: Альберт Эйлер, заступник, может помочь экипажу восстановить определенное число жизненно важных механизмов станции и поддержать их в работоспособном состоянии в течение того времени, которое необходимо для прибытия спасательной миссии на «Атлантисе», скажем в течение десяти дней, если все сложится удачно… Но для этого ему необходима «матрица перехода» в реальном мире. Альберт говорит, что «технология ангелов» в подобных случаях всегда опиралась на человеческий мозг.

Никаких замечаний с моей стороны не последовало. Я даже прекратил попытки найти происходящему логическое объяснение, выстроить имеющиеся факты в каком-либо порядке, как делал с самых юных лет, — с первых сознательных шагов для меня это было лучшим способом выжить. Нет, я позволил разуму принять и признать услышанное как некий единый, неделимый, органичный массив взаимосвязанных данных. Ведь Карен на моих глазах убила копа, даже не прикоснувшись к нему, а станция «Мир» уже по меньшей мере дважды спасалась от неминуемой катастрофы — тут не о чем было спорить, а значит, за всем этим что-то крылось.

— Вот для чего Альберт нашел человеческий мозг, который позволил бы ему взаимодействовать с реальностью, — продолжила Карен. — Правда, речь идет об особенном человеческом мозге…

— Угу. Пораженном нейровирусом Широна-Олдиса…

— Так и есть… В конце концов, Альберт остановил свой выбор на моем мозге. Так он мне сказал. А по какой причине, я не знаю… Именно поэтому я тоже появлялась на станции и именно поэтому я выполняю все, что велит мне сделать Альберт. Но все в нашем мире имеет свою энергетическую цену — так он говорит, — и мне это стоит определенного количества нейронов. Но мы ведь каждый день теряем их из-за нейровируса — и только ради того, чтобы прочесть какую-нибудь газету… не все ли равно…

В этот момент в моей голове зазвенел сигнал тревоги.

— Минутку… А чем же все это время занимается эта веселая троица на станции — играет в белот?
[37]

— Ну… Им поручено сделать для Альберта одну особенную штуку.

— Какую еще особенную штуку?

— Кое-что другое. Вовсе не то, что можно увидеть по CNN… Как объяснил Альберт, изображение с внутренних камер видеонаблюдения — плод его собственных усилий: тяп-ляп и готово — нам ни к чему заморачиваться на этом. Альберт способен подчинить себе миллиарды информационных потоков и сделать из них нечто более правдоподобное, чем сама реальность…

— Скажи, — произнес я, — а ты уверена, что это ангел?

Мой вопрос явно задел Карен за живое: во взгляде ее лазоревых глаз мелькнуло любопытство, а полоски ультрафиолетового свечения стали чуть заметнее.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего. Продолжай.

— Трое парней из экипажа станции помогут Альберту обеспечить искупление грехов.

— Искупление?

— Угу, так он это назвал. Если он их спасет, то узнает, почему и каким образом умер. После этого он сможет слиться с бесконечностью.

— Бесконечностью?

— Так он мне сказал.

Я вздохнул. Я ни черта не понимал во всем этом.

— А о чем еще тебе поведал святой Альберт?

— Между прочим, он как раз подчеркивал, что не относится к святым. Святые оказывают постоянное воздействие на развитие человечества. А ангелы вроде него — это потерянные души, духи, не сумевшие достичь бесконечности.

— И что это такое? — не сдержался я. — Бог или какая-нибудь подобная штука?

— Не знаю… — выдохнула она. — Альберт так и говорит — бесконечность. По его словам, ангелы его типа — это сущности, находящиеся в переходном состоянии, а бесконечность пользуется ими, чтобы предотвратить или спровоцировать катастрофы.

— Спровоцировать? — переспросил я.

— Ну так он мне сказал однажды.

— Однажды?

У Карен явно возникли трудности с подбором правильных слов.

— Не знаю, как тебе это объяснить. Послушай, это похоже на ОСП. В реальном времени связь продолжалась всего две ночи, но у меня такое впечатление, как будто я провела там несколько недель. Это как если бы время стало… эластичным.

— Ангелы не созданы для того, чтобы провоцировать катастрофы, — произнес я.

— А Альберт утверждает, что ангелы — двуликие существа. По его словам, они в любом случае представляют собой разные личности — воплощения того, кто властвует над бесконечностью. Убедительно звучит, да?

Я мог утвердительно ответить на этот вопрос. В словах Карен, безусловно, имелся смысл, только я не сумел бы сказать какой именно.

Девушка продолжила с таким видом, как будто желает сказать абсолютно всё, вспомнить всё, воспроизвести всё, подобно запущенному CNN спутнику-самоубийце:

— Альберт настаивает на том, чтобы мы тоже сыграли свою роль.

— Кто это мы — мы с тобой?

— Гм… Да, и в общем-то, все мы. Мы — носители нейровируса…

— Как это?

— Альберт говорит, что это связано с эпохой высокотехнологичных информационных сетей, в которую вступила наша цивилизация… Он полагает, что человеческий мозг должен мутировать… и что нейровирус — это попытка ДНК запустить выполнение мозгом некоторых новых функций… ДНК — это ведь та штука, о которой нам рассказывал Коэн-Солаль? Двойная спираль генетического кода, да?

— Да, — кивнул я.

— Ну так вот. Он называет ее Змеем Слова. Это космический код, который постоянно видоизменяется и может принимать бесконечное количество новых форм… Например, Ритм Драконовой Речи — это особая транскрипция данного кода, словесная, символическая и цифровая его передача. По словам Альберта, такая штука вызывает короткое замыкание в нейронных цепях того, для кого она и была закодирована. Необратимое замыкание. Альберт сказал мне, что это экспериментальное оружие из великой лаборатории природы, а ДНК и человеческий мозг служат для него своего рода платформами-носителями… Странно. Теперь, когда я тебе все это рассказываю, его слова кажутся мне более понятными.

Не стоит и говорить, что для меня объяснения Карен по-прежнему оставались совсем туманными.

Но среди всех вопросов, возникших в связи с этой историей, имелся один — фундаментальный. Он завис над поверхностью подобно мультяшному персонажу, который долго перебирает ногами над пропастью, пока не понимает, каково истинное положение дел, и не срывается вниз.

— Сколько времени у нас осталось? — прохрипел я.

Она посмотрела на меня глазами цвета небесной лазури, которую вирус раскрасил световыми полосками. Этот взгляд означал: зачем ты это делаешь, почему хочешь знать?

— Сколько? — продолжал настаивать я.

— Срок не слишком-то гигантский… — ответила она. — Но достаточный, чтобы ради этого пойти на риск… Его продолжительность зависит от того, что должно произойти в ближайшее время, от эволюции нейровируса, от целой кучи обстоя…

— Сколько у нас времени? — сухо переспросил я. — Мне нужен точный ответ — годы, месяцы, недели… часы, если потребуется.

— Годы… Несколько лет.

— Сколько? — выдохнул я на грани исступления.

— Я… черт… Ну, скажем, тебе осталось около десятка лет, если все пойдет согласно среднестатистической результирующей имеющихся вероятностей…

— А тебе?

Тут Карен отвела взгляд.

— Мне — меньше, — призналась она.

— Проклятие… насколько меньше?

— Я не знаю. Альберт говорит, что в настоящий момент нейровирус служит частичным выражением происходящих мутаций. Он ничего не может с этим поделать, он…

— Сколько, спрашиваю в последний раз…

— Самое меньшее — два-три года, это точно, — вздохнула она. — Быть может, пять лет. Если судить по среднему значению вероятностных параметров, мне осталось шесть лет с хвостиком… — Она вновь подняла на меня глаза — глаза, в которых мерцало УФ-сияние, порожденное вирусом, — и добавила: — Этого достаточно… Более, чем достаточно.

Ее тело уже разворачивалось в боевое положение подобно живому, изумительно живому оружию. Ее атласная кожа мягко поблескивала и дышала теплом. Она крепко прижалась ртом к моим губам и обвила меня ногами, которые походили на исключительно хищные лианы. Мы не трахались более недели: подготовка и осуществление налета, бегство, болезненные сновидения, чертов нейровирус — все это способствовало подавлению плотского желания столь же надежно, как сеанс у психоаналитика.

И вот вожделение взорвалось — подобно закрытой автоматической скороварке, простоявшей на огне больше, чем следует. Я сорвал с Карен хлопчатобумажный свитер и спортивные брюки, движением стрелка из лука разодрал ее футболку, бюстгальтер лопнул под моими руками, и груди ринулись мне навстречу подобно двум резвым бесенятам — воинственным бесенятам в форме зарядов для миномета, я стиснул их руками, сжав достаточно сильно для того, чтобы упругие полушария встали на дыбы, а соски нацелились мне в лицо, будто наконечники стрел из плоти.

Я принялся обсасывать их как палочки с фруктовым соком. Волна жара образовала вокруг нас защитное кольцо, оболочку, надежно укрывавшую от внешнего мира, — а внутри этого кокона был лихорадочный трепет, были капли пота, были животные стоны в золотистом свете рекламных табло.

— Поцелуй меня, — сказала Карен. — Покрепче поцелуй.

— Не вопрос, — ответил я. — Не вопрос.



Когда я проснулся, солнце вставало за городом, на востоке, со стороны суши, и благодаря ему пенистые гребни волн подернулись розовой пеленой и стали похожи на слюну боксера, лежащего ничком в состоянии нокдауна.

Не сводя глаз с океана и ясного неба, где скрещивались прямые и отраженные лучи восходящего светила, я приготовил плотный завтрак. Я намеревался заявиться в кассы к открытию, чтобы купить билеты до следующего пункта назначения: после всего случившегося нам следовало сегодня же двигаться дальше — в любую другую точку Африки, первым же подходящим самолетом до крупной конурбации
[38]какого-нибудь достаточно коррумпированного государства с мощными теневыми структурами. Я принял душ, оделся, убедился, что Карен спокойно спит, и вышел из гостиницы.

То, что мне было нужно, я нашел в турагентстве аэропорта Агадира. Это был вечерний авиарейс до Абиджана, в Кот-д\'Ивуаре. Я, не колеблясь, приобрел две путевки с рекламной скидкой — билеты, три ночи в гостинице и молниеносная обзорная экскурсия по городу. И при этом воспользовался вторым набором поддельных паспортов. Это был слегка рискованный трюк. Ведь предполагалось, что накануне мы улетели в Бразилию. Однако электронная система аэропорта Агадира не выявила в наших документах ничего подозрительного. Затем я доехал на такси до центра города, где накупил разной жратвы, после чего наведался в телефонную будку. В новенькой кабинке от компании «Nokia-Ericsson» обнаружился небольшой интернет-терминал, снабженный веб-камерой. Я вставил в приемное устройство свою кредитку. Данные о разговоре сохранятся где-то в электронных архивах оператора «ATT Northern Africa», и легавые с легкостью смогут их заполучить, когда вторая серия наших ксив тоже окажется засвеченной. Впрочем, это предусматривалось планом с самого начала, следовало лишь воплотить данный замысел в жизнь: копы должны поверить в то, что из Марокко мы направились в тропическую Африку, намереваясь лечь на дно где-то в дебрях этого континента. Но благодаря сложившейся напряженной ситуации я обнаружил существенный изъян в нашем плане бегства. В андайском банке нас знали под вторыми «личинами», и именно в таком качестве мы велели осуществить перевод средств на счета финансовых компаний из Тихоокеанского региона. Я знал, что легавые уже раскусили наши первые поддельные документы — паспорта граждан Бельгии, и если полиции удастся проследить наши действия по всей «второй цепочке», то они обнаружат банковские счета в Андае и смекнут, что Африка — всего лишь обманка. Учитывая, что я собственноручно спалил план с новозеландскими лохами, летящими в Рио, копы развернутся в другую сторону — туда, куда должны прибыть переводы наших финансовых активов. Следовало срочно менять траекторию бегства. «Почему же я не перечислил деньги через Кейптаун? — Этот вопрос я задавал себе с завидным постоянством. — Ну почему?»

Я позвонил в банк в Андае и попросил соединить меня с типом, который занимался нашими с Карен счетами.

— Вы получили распоряжения относительно перевода фондов? — спросил я у него.

— Операция осуществляется, — ответил он, преисполненный гордости от сознания собственной полезности. — Завтра деньги поступят на ваш счет в «Thaï Farmer»… Что же касается средств, направленных в «Bandung Asia International» и Австралийский инвестиционный банк, перевод будет завершен в течение двух дней.

Он отлично знал свое дело, этот банковский клерк.

— Отмените всё, — произнес я.

Я смотрел на его рожу, воспроизводимую на экране с частотой восемнадцать кадров в секунду, она застыла, буквально окаменела; мне даже показалось, будто завис компьютер.

— Отменить? — тупо повторил он.

— Да, мне слишком сложно сейчас объяснять причины, но я хочу, чтобы вы перевели эти активы в один из ваших филиалов, расположенных в Западной Африке, знаю, у вас есть там представительства… — Говоря это, я сознательно делал ставку на его рефлексы — рефлексы настоящего барыги, ведь я возвращал заблудшие денежки в лоно родной финансовой компании, что наверняка будет хорошо смотреться в годовом отчете нашего «белого воротничка». И поэтому с самым непосредственным видом продолжил: — Ну, на самом деле, планируемая нами операция с недвижимостью в Австралии забуксовала, у нас имеется запасной бизнес-план в Африке, именно отсюда я вам и звоню. Не стану скрывать: мне нужно, чтобы вы осуществили перевод в кратчайшие сроки… Собрание соинвесторов завершилось, и мы должны как можно быстрее внести свою часть капитала.

— Я… хорошо. Каковы сроки?

— Внесения средств? До конца завтрашнего дня.

Я знал, что требую от него невозможного. Но все это делалось только ради того, чтобы подтвердить только что произнесенные слова о крайней спешности дела.

— Я… простите, господин, я… я полагаю, что это невозможно. Поручение на перевод средств в «Thaï» было отдано нами вчера, а операции с индонезийским и австралийским банками уже производятся, я…

— Сколько времени вам нужно? — сухо спросил я с видом воротилы международного бизнеса, раздраженного вездесущей бумажной волокитой.

Клерк сделал нервное движение на месте, явно чувствуя себя не в своей тарелке: ему в самом деле было неприятно говорить мне то, что он обязан был сказать.

— Гм… нам потребуется на это целая неделя, господин. Но я сделаю все, чтобы к пятнице операции по переводу средств были завершены, господин.

«Три дня», — подумал я.

Я взвешивал это решение так тщательно, как будто жонглировал опасной бритвой. Нельзя было ошибиться в оценке скорости реакции копов. С момента последнего налета на почтовое отделение прошло четыре дня, а значит, следователи уже раскусили нашу уловку с первым комплектом фальшивых паспортов, что, впрочем, предусматривалось планом. Еще была история с провалившимся ограблением, которое хотели повесить на нас, но и этим дело не ограничивалось: также имелись специальные поисково-диагностические бригады Министерства здравоохранения и совершенно новая технологическая полиция, только-только организованная французским правительством. Наверняка все они пустились по следам «беглецов из Центра номер 14». Кроме того, не следовало забывать о смерти Месауда — короче, мы нажили кучу неприятностей на свои задницы.

Я сделал глубокий вдох. У меня не оставалось выбора. Необходимо любой ценой скрыть азиатский след. Достаточно того, что с нашей стороны было настоящим безумием упоминать об этом направлении при потенциальных свидетелях вроде банковского служащего из Андая.

— Согласен, — произнес я вслух. — Могу подождать до пятницы, но к выходным я непременно должен располагать этими деньгами. Это категорическое условие, — добавил я для пущей весомости.

— Будет сделано. Не беспокойтесь, господин.

— В пятницу. Обязательно, — самым настойчивым тоном повторил я, прежде чем прервать соединение.

После чего вышел из кабинки, сел в автобус и вернулся в гостиницу.



Я развернул местные газеты, купленные в киоске в двух шагах от отеля. Они покрыли кровать чехлом из двухцветной бумаги.

Здесь было все: газеты на арабском, на французском и даже ежедневное экономическое обозрение на английском, адресованное представителям космополитичной элиты Марокко. Две арабские и одна франкоязычная газетенки даже сделали из информации о кончине Месауда передовицы. «Таинственная смерть» — это выражение, казалось, присутствовало повсеместно. На снимке, взятом из личного дела полиции Рабата, фигурировало лицо Месауда, которое было моложе оригинала по меньшей мере на добрых пятнадцать лет, но тем не менее на нем уже присутствовали неизменные очки «Ray-Ban» и усы в турецком стиле. Из статей во франкоязычных газетах я смог узнать, что первые результаты вскрытия тела, судя по всему, указывали на смерть от «естественных причин» — кровоизлияние в мозг, связанное с разрывом аневризмы, или что-то подобное. Но журналисты постоянно твердили, что легавые «не исключают никаких версий» происшедшего. Эта фраза, в том или ином виде, повторялась слишком часто, и я начал подозревать, что за всем этим что-то кроется. Сцена гибели Месауда возникла перед моим мысленным взором — в виде цельного, компактного и яркого фрагмента. Она так быстро добралась до поверхности моего сознания, что я даже не успел вовремя почувствовать, как мой мозг подпадает под власть вируса, вступающего в «стадию обострения».

Я вновь увидел, как Карен приближается ко мне и наклоняется к дверце машины. Опять начался обмен репликами, будто на видеопленке, прокручиваемой прямо в голове, вплоть до рокового момента, когда Месауд задергался на водительском сиденье.

Но прямо перед этим произошло нечто такое, что ментальная видеопленка прокрутилась назад в режиме ускоренной перемотки, после чего воспроизведение возобновилось — да, вот здесь, — скорость передачи изображения замедлилась, и камера приблизила какой-то квадратик мысленного экрана, увеличивая эту часть картинки — рука, рука Месауда, открывающая кобуру револьвера и гладящая рукоятку оружия, а затем судорожно сжимающаяся на ней отчаянным, последним в жизни движением.

«Марокканские полицейские нашли его именно в такой позе, — завопил сигнал тревоги в моей голове. — И очень быстро поняли, что Месауд пытался защититься от непосредственной опасности, но потерпел неудачу».

Это более чем серьезно. Это будет противоречить результатам вскрытия и обязательно пробудит их любопытство и даже подозрения. Отсюда до обращения за помощью к специализированным службам Интерпола — всего один шаг. После чего всего полшага останется до того, как об этом инциденте пронюхает французская полиция.

Конечно, маловероятно, что легавые из патруля свяжут гибель Месауда с нами. В конце концов, подобные полюбовные договоренности с богатыми и слегка чокнутыми западными туристами — это повседневная реальность, обычный пример местной коррупции, но, когда патрульных начнут допрашивать, что наверняка произойдет, они непременно расскажут типам из уголовки о происшествии в гостинице. Увольнение за подобный проступок им не грозит — по крайней мере, не в такой стране, как Марокко. В худшем случае получат выговор с занесением в личное дело и потому сделают все, чтобы реабилитироваться в глазах коллег, а значит, поведают о ночном эпизоде во всех подробностях. Если марокканские легавые из отдела по расследованию убийств не окажутся полными придурками (а ничего не говорило в пользу того, что так может быть), на них произведет впечатление история о набитых деньгами западных туристах и разгромленном номере в гостинице. Просто потому, что это чуточку странно, а любой коп, имеющий нюх, всегда реагирует на подобного рода штуки. Полиция вот-вот вычислит наш второй комплект фальшивых документов. До этого момента осталось всего несколько дней, не больше. И это при том, что новый поворот событий абсолютно не был предусмотрен планом.

Если я так говорю, значит, знаю, о чем идет речь. Правда, с начала моего повествования я еще не имел возможности подробно рассказать о себе, и теперь, перечитав написанное, понимаю, что вы судите обо мне лишь на основании сведений о последних восемнадцати месяцах моей жизни и особенно о последней неделе — так же, как и о Карен. Впрочем, в отличие от нее, обо мне вы знаете еще меньше — вам неизвестно даже мое имя. Пусть так будет и дальше — в том, что касается моих персональных данных, но вот относительно определенных и весьма специфичных профессиональных навыков я, конечно, не вправе бесконечно держать вас в неведении.

Я провел два с половиной года в полицейской академии, в Ножан-сюр-Марн, что в окрестностях Парижа. Я хотел стать копом, офицером судебной полиции — не спрашивайте меня почему, — возможно, потому, что мой папаша разрушил собственную жизнь и жизнь моей матери из-за пристрастия к дурному виски, дурному кокаину и дурным интрижкам, на которые никогда не польстится нормальный человек. При этом отец прозябал в своем чертовом, захудалом рекламном агентстве, где можно встретить лишь недоучек-лоботрясов с шиньонами из волос, выкрашенных флюоресцирующей краской, и старых пройдох, отставников от шоу-бизнеса, с накладными волосами традиционных цветов.

Этот идиот хотел, чтобы я занимался политологией или взялся обучаться одной из их мерзких, фанфаронских профессий, которые носят пышный эпитет «творческие», тогда как я увлекся спортивными единоборствами, затем информатикой, но не модными ее направлениями типа «виртуальная реальность и технологии медийной коммуникации», нет, а программным обеспечением, автоматическими системами управления, микропроцессорами, языками программирования — вещами, непостижимыми для него, — и в конце концов пришел к идее стать полицейским.

Единственный поступок, которым я мог бы разозлить его до такой же степени, — это завербоваться добровольцем в армию. Я принадлежал к последней возрастной категории, представители которой подпали под всеобщую воинскую повинность, после обязательных сборов нам предложили типовой контракт, чтобы мы могли продолжить службу в новой профессиональной армии. Взвесив все «за» и «против», я отказался. Но на самом деле колебался, не согласиться ли мне. Папашу от этой новости хватил бы удар, представьте: он поставил небо и землю вверх дном, чтобы убедить меня уволиться из армии, а я вдруг говорю ему, что все было напрасно и что собираюсь досрочно поступить на службу по контракту, после чего потчую его заявлением о том, что через три дня отправляюсь в казармы Еврокорпуса, где-то в Германии. Если бы отец в тот момент был навеселе, он бы выдал в мой адрес одну из своих излюбленных обличительных речей против системы — это он-то, который с двадцатипятилетнего возраста жил за счет ее как пиявка. Он поведал бы мне об анархии, о мае 68-го (когда ему едва стукнуло пятнадцать), о Джимми Хендриксе и «Rolling Stones», о Фиделе Кастро и Че, об их «идеалах» и о «нормальных уступках, на которые каждый из нас должен идти в своей жизни», затем завопил бы, что больше не может общаться с сыном, поступающим на службу к «империалистическим убийцам».

Но на самом деле я просто сказал ему, что поступаю в полицию. Он холодно взглянул на меня и как можно незаметнее шмыгнул носом (пятью минутами ранее — в туалете — он отправил в ноздри порцию наркотика). Положил столовые приборы по обеим сторонам тарелки. Глубоко вздохнул. И молча вышел из-за стола.

С тех пор мы больше ни разу не разговаривали друг с другом.



Вот так. Я оказался в Ножан-сюр-Марне с дипломом программиста, специализирующегося на микросистемах для искусственного интеллекта и прикладных автоматизированных систем, причем, к своему огромному удивлению, играючи сдал вступительные экзамены. Я быстро избрал сферой специализации ультрасовременные методики криминалистики, но не обошел вниманием и все прочее — старые добрые приемчики копов, то есть основы профессии. Два года с хвостиком — именно столько нужно, чтобы вбить в вас эту науку, два года теоретических занятий и многочисленных стажировок в качестве практиканта. Я как раз успешно заканчивал последний курс обучения, когда новому правительству взбрело в голову вновь разделить общество на четкие страты в соответствии с санитарными, культурными и социально-экономическими критериями, запустив грандиозную программу по выявлению медико-социальных отклонений, а в завершении дела — и их фиксации. Государственные служащие первыми прошли проверку на соответствие норме. Я быстро оказался человеком с клеймом носителя нейровируса Широна-Олдиса в генетической карте. И Центр фильтрации номер 14 распахнул мне свои объятия.

Карен никогда не любила много говорить о своем прошлом, но за неполный год, прошедший с момента нашей первой встречи, мне удалось вытащить из нее кое-какие сведения и путем их сопоставления прийти к определенным выводам.

Насколько я сумел выяснить, она появилась на свет в достаточно необычной семье. В ее роду были чешские, русские и польские евреи, которые бежали или боролись сначала против нацистов, а затем против коммунистов. Как-то Карен рассказала мне, что одна из ее бабушек в семнадцать лет попала в застенки гестапо, где ее подвергли пыткам. Не прошло и десяти лет, как через ее тело пропускали электрический ток уже агенты чешской политической полиции. Некоторые представители генеалогического древа Карен целыми семьями бесследно исчезли в немецких или советских концлагерях, выжившие сумели найти убежище кто в Израиле, а кто — в Голландии и Великобритании. Родители моей подруги обосновались во Франции. Мне так никогда и не удалось понять, чем именно занимались предки Карен, но однажды она в общих чертах набросала для меня портреты своих бабушек и дедушек. По отцовской линии — еврейка из пражского гетто (та самая, которой довелось отведать сначала нацистского, а затем коммунистического электричества) и русский еврей, сражавшийся в рядах 1-й гвардейской армии, но в 50-х годах вынужденный бежать за границу по причине растущей паранойи «отца народов» Сталина. Они познакомились в Праге, сразу после войны, затем вновь встретились в Австрии, когда бежали в ФРГ при помощи тайной сети проводников «на ту сторону». По материнской линии — еврейка из краковского гетто, прошедшая фашистские концлагеря и оказавшаяся сначала в Бельгии, а затем во Франции после того, как англо-американские войска освободили ее из Бергена-Бельзена,
[39]и единственный нееврей во всем роду — франко-голландско-венесуэльский искатель приключений, своего рода международный мошенник, который вступил в ряды «Сражающейся Франции», участвовал в операциях SAS
[40]6 июня и после изгнания фашистов из Парижа обосновался в этом городе.

Карен часто говорила мне, что с такими предками никакая опасность ей не страшна.

Она также рассказала, что у ее бабушки по материнской линии есть родственники, которые приходятся Карен кем-то вроде троюродных братьев или двоюродных дедушек и живут в Голландии, а также в Южной Африке — достаточно богатая ветвь семейного древа, выжимавшая максимум возможных денег из торговли алмазами. По словам Карен, у них есть бизнес в Конго и Намибии — странах, где такого рода крошечные, но драгоценные кусочки углерода встречаются в изобилии, как черепа австралопитеков в Эфиопии. И в конце концов я убедил себя, что подобные родственные связи — это просто замечательно, ведь копы рано или поздно вычислят их, что подтвердит версию об африканской версии в качестве цели нашего бегства.

Все методы международного преследования преступников я смог до тонкостей постичь в полицейской академии. Обращение к архивам аэропортов и крупных вокзалов, следы, оставляемые банковскими или любыми другими электронными картами, где бы их ни использовали, платежи за пользование частными автодорогами, услугами телефонных операторов, сетевых отелей или супермаркетов, транспортных компаний и уж тем паче пересечение более или менее заметных границ между различными мультинациональными блоками. Сегодня легавый может следить за вами не отрывая задницы от кресла, разве что ему захочется сходить к холодильнику за пивом. Если он искусен в обращении с Интернетом и знает, где, когда и как подключаться к соответствующим информационным сетям, как выстраивать четкие, легкие в использовании базы данных из миллионов фактов, он в конечном итоге наметит путь, проделанный вами по карте мира так же точно, как если бы вы были радиоактивным маркером типа изотопа йода в недрах какого-нибудь гигантского организма.

Киберполицейские стали незаменимы для любого сколько-нибудь современного подразделения сил правопорядка, но это вовсе не означает, что последние отказались от прежних полномочий и методов действия старых добрых блюстителей закона, особенно от обязательной отправки агентов для сбора сведений, выявления различных нюансов ситуации и главное — доступа к фактам, не учтенным при помощи шедевров высоких технологий, без которых нынче невозможно даже открыть дверь собственного номера в гостинице.

Поэтому цифровая слежка и дополняется ищейками, которые перемещаются вдоль всей цепочки нужных сведений, занимаются поиском свидетелей, сопоставлением фактов — и так раз за разом, опять и опять, снова и снова.

Они обязательно доберутся до типа с вокзала Онфлёр, что продал нам билеты до Шербура. Они безрезультатно перевернут все в Шербуре. После чего поймут свою ошибку и примутся терпеливо искать вдоль всего пути между двумя указанными пунктами и в какой-то момент окажутся в Байё, станут вынюхивать там, обнаружат какого-нибудь очевидца, который вспомнит, как некая парочка садилась в «ауди», и достаточно быстро смекнут, что бельгийский след в сторону севера на самом деле никуда не ведет. Тогда они обратятся к изучению двух оставшихся направлений — на юг и на восток. Покопавшись в наших родословных, легавые выявят восточноевропейские корни Карен, но также узнают о наличии у нее родственников в Африке — новые факты, говорящие на самом деле в пользу ложной версии. Следователи разыщут «ауди» соответствующей модели, возможно, при помощи номерных знаков; они вывернут наизнанку базы данных платных автодорог и электронных КПП на границах и в конце концов дознаются о нашем приезде в Андай. Ловушка захлопнется.

Полицейские проследят наш путь до Рабата. И до этих пор все было предусмотрено планом, но дальше они наткнутся на дело Месауда. Какой-нибудь придурок вроде меня, лихой аналитик, специалист по работе с информационными потоками, копаясь в местных газетах и сопоставляя даты, обязательно свяжет одно с другим просто потому, что одна из его программ, управляемых искусственным интеллектом, сделает это автоматически и тихим мелодичным набором звуков сообщит о наличии «интересных» сведений.

Одновременно нам на пятки сядет марокканская полиция, а это, черт побери, тем более не предусматривалось планом.

Нам нужно как можно скорее выметаться отсюда, но рабатский «инцидент» (я использую этот термин потому, что он звучит более нейтрально, нежели «убийство»)… Так вот, данный «инцидент» послужит неоспоримым доказательством нашего пребывания в стране и вынудит обе полицейские структуры к показному сотрудничеству, тогда как исподтишка они будут ставить друг другу палки в колеса, чтобы первыми получить все дивиденды от нашего задержания. Следователи и с той, и с другой стороны с головой погрузятся в африканский ад — мешанину из межплеменных гражданских войн и насквозь коррумпированных мегаполисов. И если все пойдет так, как я задумал, там они обломают все зубы.

Солнце садилось за горизонт, когда мы поднялись на борт 757-го
[41]ангольской авиакомпании «TAAG» — ночной рейс, связывавший Агадир с Луандой при двух промежуточных посадках — в Нуакшоте и Абиджане. Я хотел любой ценой избежать самолетов «Royal Air Maroc», потому что к архивам этого перевозчика рабатские копы обратятся в первую очередь. Рейс ангольской авиакомпании, учитывая конечный пункт назначения, находящийся между Конго и Южной Африкой, позволял на порядок укрепить общее представление о наших действиях, которое должны были составить себе полицейские в связи с наличием у Карен дальних родственников в этом регионе.

Первоначальный план состоял в том, чтобы добраться до Кейптауна со вторым набором наших фальшивых документов, а там уже изловчиться и тихой сапой перебраться в какую-нибудь соседнюю страну, греющуюся в лучах южноафриканского экономического процветания, что-то вроде Намибии или скорее Мозамбика, где нам следовало задействовать последний запас подложных электронных удостоверений личности и попасть на грузовое судно, которое довезло бы нас до Персидского залива, а затем — до берегов Индии. Другой вариант — это вылететь в Индонезию из Мапуту.

Но так поступать было нельзя. Мой мозг лихорадочно собирал данные о деятельности марокканской полиции. Нейровирус давно вступил в обостренную стадию, но уровень воздействия болезни оставался терпимым, поэтому я выпил всего четверть обычной дозы «эпсилона» — в аэропорту все казалось замечательно ясным, четким, ярким, и мое сознание с молниеносной быстротой выводило росчерки мыслей.

Мы все еще находились слишком далеко от Южной Африки, нам предстояло пересечь весь континент. Было очевидно, что после Абиджана наш второй комплект удостоверений личности засветится, по крайней мере для марокканской полиции, которая не откажет себе в удовольствии поместить соответствующее сообщение в информационные сети Афропола. Нам следовало бы исчезнуть в ивуарийской столице, на каком-нибудь незаметном транспортном средстве пересечь пару-тройку границ, проехать через Гану, Того, Бенин. Добраться до Нигерии, почему бы и нет?.. И возникнуть там уже с третьим набором паспортов. Из Нигерии направиться в Кейптаун или прямо в Мапуту. И что, спрашивается, тогда помешает нам воспользоваться трансокеанским авиарейсом до Бангкока?

Первое, что необходимо сделать в Абиджане, — это поторопить андайского банковского служащего. Я надавлю на него: нужно, чтобы перевод средств завершился в четверг. Мы дождемся в Абиджане прихода бабла и распихаем его на полдесятка счетов в нескольких крупных банках — из тех, что имеют на африканском континенте разветвленные сети филиалов. Мы заберем все эти денежки в процессе «турпоездки» по Западной Африке, вновь положим их на депозиты, и так несколько раз — в Мозамбике, затем в Индии или Индонезии — под нашими третьими «личинами».

Перед моим взором светились два взаимосвязанных графика. Флюоресцентные линии накладывались на то, что я видел в реальности, — штука, к которой должен привыкнуть любой носитель вируса Широна-Олдиса. Эти кривые иллюстрировали деятельность двух полиций. Мой сверхактивный мозг полагал, что французские копы все еще продолжают поиск «фальшивых бельгийцев» и настоящих беглецов из Центра № 14, исчезнувших где-то в районе Онфлёра. В данный момент следователи наверняка переворачивают верх дном все вдоль железнодорожной линии или в порту Шербура. Согласно этому графику, наши вторые ложные личности пока не раскрыты.

Но стоило взглянуть на кривую, символизирующую достижения марокканской полиции, как я вынужден был признать, что все контрольные датчики начинают наливаться тревожным красным светом: в течение двух дней, согласно «среднестатистической результирующей имеющихся вероятностей», рабатские легавые пронюхают про историю с номером в отеле и богатенькими туристами, в ходе следующих суток они обратятся с воззванием к возможным свидетелям через все национальные СМИ, в том числе через информационно-справочную систему аэропорта, где готовился к предстоящему вылету наш лайнер, так что челюсти капкана захлопнутся сразу следом за нами. Затем можно надеяться на передышку продолжительностью в несколько дней. Как раз это время необходимо нам для того, чтобы дождаться прихода бабла в Абиджан и осуществить новые переводы средств.

Дальше кривые пересекутся. Это произойдет в тот момент, когда французские дознаватели обнаружат, что «ауди» доехала до Андая, «спалят» наши вторые личины, проследят наш путь через Испанию и всерьез заинтересуются Марокко. Если только рабатская полиция сама не обратится к международным правоохранительным структурам, что позволит связать дело Месауда с расследованием, проводимым Европолом. В обоих случаях среднестатистическая переменная, оценивающая вероятность такого события, колеблется в большом диапазоне — от одной до восьми недель. Хреново. Для начала Марокко просто обратится к региональным ресурсам Афропола, и тут я рассчитывал на коррумпированность и инерционность бюрократического аппарата западноафриканских стран. Это даст нам немного дополнительного времени. Но как только ищейки Европола или новой контролирующей техноструктуры, организованной французским правительством, возьмут след на континенте, нас начнут преследовать днем и ночью, и мы больше не будем иметь права на ошибку.

Африканских копов станут трясти непрерывно, как кокосовую пальму, — и так до тех пор, пока они не отыщут что-нибудь стоящее; к ним нагрянут типы из Парижа или Брюсселя, чтобы добавить мотивации и руководить всей этой славной компанией; будет объявлено вознаграждение за нашу поимку — как официальное, так и неофициальное, в виде чрезмерных взяток, распространяемых по всем уровням иерархии, — и парни из Афропола начнут шевелить задницами. Нужно, чтобы к этому моменту мы уже находились далеко от берегов Мозамбика.

Полагаю, я еще не говорил вам о том, что за побег из Центра санитарной фильтрации строгого режима полагается наказание в виде, самое меньшее, десяти лет лишения свободы — по крайней мере, для любого обладателя генетической карты с черно-красным штампом «вирус исключительной степени опасности». Это прерогатива биологического отдела технополиции. Именно он ловил «беглецов из Центра номер 14».

Выслеживанием «пригородных налетчиков» в Париже и его окрестностях занималось несколько бригад по борьбе с бандитизмом, но когда выяснилось, что вместо двух «шаек» на самом деле действует одна, были мобилизованы крупные подразделения RAID
[42]и отдела полиции, отвечающего за нейтрализацию оргпреступности, затем под ружье поставили Европол, Интерпол и всех прочих. Особенно теперь, когда на нас навесили неудавшийся вооруженный налет со «жмуриком». Тем более что речь шла об убитом полицейском.

Небо было темно-фиолетовым, а горизонт — золотисто-оранжевым, с синевато-зелеными вспышками, тогда как на самой границе между небесами и водой пролегала пурпурная черта, ее оттенок все время менялся в инфракрасном диапазоне. Из иллюминатора открывался вид на Атлантический океан, за которым только что скрылось солнце. Набирая высоту, самолет поймал шальные его лучи, после чего повернул строго на юг. А я полюбовался вторым закатом за сегодняшний день. Карен дремала под действием «эпсилона» (три четверти обычной дозы — ее половина, плюс четвертинка, которую не выпил я).

Какой-то поганый фильм, снятый в Гонконге и снабженный субтитрами на английском языке, — «шедевр» конца XX века, некогда купленный «про запас», — был призван развлекать пассажиров на все время полета. Мы стало жаль тех, кто взял билет до Луанды.

Лайнер погрузился в африканскую ночь.

Three to get ready now go cat go…
[43]

Я думал прилететь в Абиджан ночью, и притом рассчитывал на то, что промежуточная посадка в Нуакшоте продлится один-два часа, не больше.

В Нуакшоте мы застряли на шесть с лишним часов. И даже не спрашивайте меня почему. Где-то на передних креслах пара путешествующих вояк, громко хохоча, обсуждала рекорды в области затянувшихся промежуточных посадок: один случай — в 1996-м, в Аккре, а другой — в 2002-м, здесь же, в Нуакшоте: восемь часов, старик, задержка на восемь часов. И кстати, гм… там к тому же возникли какие-то проблемы с военными. В Монровии в девяностых годах было по-другому…

«Перестаньте драть глотки!» — думал я, пытаясь уснуть в дрянном кресле — достаточно жестком, достаточно твердом, со спинкой, закрепленной под таким наклоном, что ни о каком остром угле даже и заикаться не стоило.

Прилетев в аэропорт Абиджана, мы без малейших проблем прошли таможенный досмотр. Пограничники в конце смены наполовину дрыхли в своих кабинках, с осоловевшим видом машинально просматривая паспорта и электронные удостоверения, которые предъявляли им пассажиры. Когда я протянул свою гиперкарту, во взгляде ивуарийского таможенника мелькнул смутный интерес. Ведь снабдить своих граждан подобного рода гаджетами могли только западные страны. Но мимо служащего до нас прошло множество других туристов из Европы и Америки. Рожа, изображенная на удостоверении методом голографии, совпадала с моей физиономией, а электронная виза издала правильный звуковой сигнал в устройстве для считывания штрихкода. Следом настала очередь Карен, и она привлекла к себе чуть больший интерес лишь потому, что ставший слегка навязчивым взгляд таможенника задержался на ее формах… скажем так, характерных для девушки.

Я убрал свою карточку, взял Карен под руку и беззвучно прочитал благодарственную молитву в честь Рубника и его корешей.

Рубник — это действительно классный чувак. Нет никаких сомнений в том, что без его помощи мы не сумели бы выбраться дальше Итальянских ворот Парижа. И дело здесь не только в безупречных по исполнению фальшивых гиперкартах. Когда я вручил Рубнику его процент с выручки от первого налета, он сделал мне подарок, своего рода маленький бонус.

Маленький бонус представлял собой съемный жесткий диск «SyQuest»,
[44]содержащий 1 терабайт данных. В моем случае речь шла об отличных копиях примерно пятидесяти туристических виз, которые я по собственному выбору мог извлечь с «SyQuest\'а» и записать на свободное место, оставленное на моей гиперкарте. Все это — благодаря программному обеспечению, произведенному усилиями Рубника и также «залитому» на гигадиск. Считается, что гиперкарты не поддаются никаким попыткам взлома, а электронные визы якобы абсолютно невозможно подделать. Эти смешные байки Рубник и его кореша по «UnderBahn» рассказывают друг другу по утрам, просто чтобы не терять форму.

Стандартные съемные диски «SyQuest» теперь прекрасно подключаются к любому терминалу Меганета. Я мог проделать описанную выше операцию в первом попавшемся номере всякого мало-мальски цивилизованного отеля и даже в обычной кабинке видеотелефона. В худшем случае мне нужно было всего лишь приобрести в первом же встреченном магазине маленький ноутбук тайваньского производства.

Я провернул необходимые действия при помощи консоли гостиничного номера в Агадире, перед тем как отправиться в аэропорт. В общей сложности пятнадцать минут на то, чтобы снабдить наши электронные удостоверения пятеркой виз, чертящих путь от Абиджана до Мапуту, через Кейптаун, Луанду, Киншасу, Лагос… Отныне мне следовало готовиться к ночевкам под открытым небом или в грузовиках, трясущихся по дорогам Западной Африки, а в лучшем случае — в «отелях», где простое упоминание кредитной карты производит такой же эффект, какой в свое время имели лунная программа «Аполлон» или оспа.

Путешествие должно было продлиться на добрую неделю больше запланированного срока. На одну неделю? Да что там, как минимум на две. «Эпсилон» закончится прежде, чем мы увидим берег Индийского океана. Идея о том, чтобы добраться до Индии на судне, больше не казалась мне сколько-нибудь удачной. Задействовав третий набор фальшивых удостоверений личности, мы смоемся прямо в Бангкок. Иного выбора у нас не оставалось.

Именно над этим я размышлял, пытаясь дозвониться до Андая с главпочтамта Абиджана.

Я заранее приготовился к тому, что окажусь в мире, как будто иллюстрирующим традиционные представления об эпохе французской колонизации, — среди телефонов с вращающимися дисками для набора номера, тусклых и пыльных неоновых ламп, многочисленных сотрудников почты и чернокожих мамаш, кишащих, как муравьи в муравейнике. Но вместо этого я вошел в ультрасовременное здание, которое, судя по всему, было предметом гордости местного правительства и наверняка вызывало чувство удовлетворения у западных компаний, поделивших друг с другом подряды на строительные работы и поставку оборудования.

Внутри все было устроено по последнему слову техники. Банкоматы, терминалы Меганета или кабинки с обычным видеофоном, но все равно новенькие с иголочки. Вся эта красота, должно быть, стоила по крайней мере не меньше, чем абиджанский собор Святого Павла, построенный по инициативе президента Уфуэ-Буаньи.

Я несколько раз безуспешно набирал номер банка, пока не вспомнил о разнице часовых поясов. Заведение в Андае еще не открылось. Я пришел как минимум на час раньше.

Я вернулся к Карен, которая как раз вытаскивала из банкомата наличку. Сумму, эквивалентную десяти тысячам евро в разных валютах, включая доллары и местные дензнаки.

Моя подруга пребывала в слегка заторможенном состоянии, ее лицо осунулось и навевало чрезвычайно заразную меланхолию, характерную для стадий снижения вирусной активности.

«Трансвектора гамма» у нас было еще меньше, чем «эпсилона», отыскать первый из упомянутых медикаментов сложнее, дороже, рискованней и т. д. Короче, я не стал предлагать Карен дозу этого препарата. «Трансвектор гамма» — единственное молекулярное вещество, способное положить конец депрессивной посткризисной (как ее называют врачи) фазе вируса. К счастью, она бывает гораздо реже, чем кризисы, связанные с обострением болезни. Причем наркотики на основе конопли тут категорически противопоказаны: они могут послужить заменой «эпсилону», но никак не «гамме». Насколько я знаю, науке не известно другого средства, помимо «Трансвектора гамма», которое могло бы вывести человека из депрессивной стадии развития заболевания. Впрочем, эта фаза, как правило, заканчивается сама по себе, когда активность вируса вновь начинает нарастать. Так что чаще всего меланхолию просто терпят.



Карен терпеливо забирала крупные и мелкие банкноты по мере того, как те вылезали из щели в банкомате.

Я не знаю Абиджана, но у меня в любом случае есть чертов дар предугадывания событий, включающийся в тех случаях, когда я чего-то не знаю. Старая добрая паранойя прирожденного копа.

Я ухитрился заслонить Карен от возможных скрытых наблюдателей и буквально просканировал плотную толпу взглядом, пытаясь выявить типа или типов, которые торчат на главпочтамте только для того, чтобы проследить за нами, коль скоро он или они заметили в наших руках кучу бабла.

Я не обнаружил ничего подозрительного, так что мы как можно быстрее поделили денежки и вышли из здания.

Я не знаю, куда мы шли, но мы шагали вперед, пока не наткнулись на что-то вроде бистро с несколькими столиками, расположенными прямо на тротуаре. Мы забились в самый глухой угол и заказали две кока-колы. Заведение находилось всего в двух-трех сотнях метров от почтамта. Я не хотел суетиться до звонка в Андаю; этот телефонный разговор будет записан и подтвердит наше присутствие в Абиджане, однако я ни капельки не желал облегчать копам задачу, осуществляя несколько звонков, и уж конечно не стал бы звонить из гостиницы, где мы внезапно исчезнем и где наши текущие личности с определенным набором примет внешности прекратят свое существование. Следовало оставить за собой темные зоны, ложные следы, выпустить множество целей-обманок, подобно многоцветным осветительным ракетам, запускаемым с летательных аппаратов ALAT
[45]перед появлением штурмовых «вертушек». Нужно, чтобы эти мерзавцы как следует пропотели, чтобы они взмокли от напряженной работы под солнцем Африки, чтобы это светило постоянно сидело у них в печенках.

Я сделаю ОДИН звонок. Затем мы найдем третьесортный отель в пригороде, дождемся прихода налички, посетим банк, который, насколько я знаю, находится где-то в районе вокзала, после чего дадим тягу.

Когда мы вернулись на почтамт, к кабинке видеофона, я купил местных газетенок, а также вчерашний французский листок, кроме того, раздобыл арабские издания, в том числе ежедневную рабатскую газету на французском языке.

Сложил всю прессу в стопку возле терминала и набрал номер банка.

Меня соединили напрямую с моим личным менеджером — сведущим и трусливым молодым человеком. Его лицо возникло на экране, меняясь со стандартной частотой восемнадцать кадров в секунду, правда не без срывов картинки и помех (впрочем, не стоило требовать от местных линий связи невозможного).